Шоколадный медвежонок

— Бум! На Дипперленд приземлился Неопознанный Летающий Пакет с Бургерами! Просим вас не паниковать, оставаться на своих местах и прекратить жевать воротник.       Пайнс-младший выныривает из размышлений об алгебраических уравнениях и формул в реальный мир, где в Калифорнии весна, его зубы по привычке мнут красную ткань рубашки, а Мейбл сидит рядом с широкой улыбкой и тычет ему в лицо ароматным пакетом фастфуда.       Он смотрит на сестру растерянно-удивленно и секундой позже — с возмущением. Мейбл же светится теплом и жизнерадостностью, накручивает на палец каштановую прядь. Ей, как обычно, плевать на личное пространство Диппера. В нее хочется запустить книжкой за бестактность и спросить, как можно вести себя так ребячливо в семнадцать лет, ведь экзамены на носу, время идет дальше и вообще, зачем она потратила все деньги с подработки на бургеры?       Диппер открывает рот, чтобы высыпать на нее полные возмущения вопросы, а Мейбл же забавно щурит глаза и тыкает брата зелеными ноготками в бок: — Давай-давай, отвлекись от занудной математики и выпотроши чертов пакет! — Мейбл, мне сейчас совсем не до этого, разве ты не…       Совершенно логично, думает он, что пакет сразу же оказывается откинутым в сторону, а на его груди и животе оказывается пять маленьких красных коробочек с чизбургерами. Вообще, выглядит как приказ. — Мейбл, я не голоден, — вздыхает Диппер, прикрывая книгу и смотря на девушку. Хочется предупредить ее о размазанной помаде и соринке в волосах, но разве ж Пайнс-старшая сейчас даст нормально слово сказать? — И не нужно было… — Бро-бро, ты знаешь о значении количества цветов? — вдруг огорошивает Мейбл, подсаживаясь и наклоняясь ближе. Щеки румяные, глаза блестят, счастьем пылает.       А Дипперу вдруг становится невыносимо больно в груди. — Типа, девять роз в букете — для друга, семь роз — к свадьбе? — уточняет он, приподняв бровь. Неприятное жжение и тянущая боль внутри, под кожей и костями, оставляет недоумение и непонимание. И к чему такие глупые вопросы от нее?       Мейбл все еще улыбается. — Ве-е-ерно, — хитро протягивает она и недвусмысленно косится на пять пахучих коробок. От непосредственной близости горячей еды рот наполняется слюной, но Диппера так просто не отвлечь. Мейбл кусает губу, мнет край клетчатого одеяла и смотрит то на чизбургеры, то на брата, словно выжидая, изучая… — Ну, Дип, напрягай мозги, ты же умеешь! — снова тычок в бок. Тихое девичье хихикание. — М-м-м, не, я все понял, но причем тут чизбургеры? Ладно, знаешь, давай попозже об этом… — Один цветок — влюблен, — тихо говорит Мейбл, и голос у нее внезапно понижается едва ли не до шепота. Уголки губ, впрочем, все еще подняты вверх, и щеки пунцовеют сильнее. — Три цветка — надежда и уважение. Пять цветков — любовь дарящего. Легко.       Диппер хмурится, рассматривает пять коробок перед собой, строит логическую (только для Мейбл, очевидно) цепочку. Пять красных коробок как бы напрашиваются на ответ и на точку отсчета странной истории. — И я люблю тебя, Мейбл, — вздыхает Пайнс-младший, слегка улыбнувшись сестре. Слова вылетают изо рта привычно и спокойно, как и все прошлые годы их теплых отношений.       Мейбл смеется, треплет его по волосам и поднимается с места, кинув напоследок что-то про «оставь мне парочку» и про свидание в следующий вторник. Она всегда беспечна, весела и искренна в своих действиях и поведении.       Ноющая боль за грудиной Диппера становится в два раза сильнее. Едва ли не до слез.

***

      Мейбл очень боится.       Она уже третий день просиживает в душе чуть ли не по два часа. Именно так — просто сидит, поджав голые ноги и слушая, как о лазурный кафель разбиваются горячие капли душа, рассматривает свои неизвестного происхождения синяки, царапины, зажмурится в ужасе от того, как быстро-быстро трепещет сердце и мысли жалят сотнями ос. Потом она выйдет и по привычке напишет что-то смешное на запотевшем зеркале, зная — Диппер увидит, покачает головой, мол, совсем безнадежна, но все равно улыбнется.       Мейбл боится чего-то. Осознает и нет, чего.       По ее румяной коже скатываются капли воды, и волосы шоколадными сосульками облепили шею и плечи. Мейбл обнимает коленки, утыкается лицом в них и добавляет собственную соленую влагу к водопроводной. Ей так хочется списать все на ментальную связь близнецов, про их очень близкие родственные души и что там еще пишут в журналах, твердят по телеку и в Дипперовских заумных книгах. Но на руке расцветает фиалкой новый синяк, портит всю невинную картину и вынуждает плакать, царапая с силой (назло) ноги.       Дети всегда плачут, когда им страшно перед неизвестным и неизбежным. А Диппер не так давно записался на уроки самообороны.

***

— Бро-бро, угадай, у кого сегодня свиданка? — говорит Мейбл, прихорашиваясь в их комнате возле зеркала. Диппер сидит за своим столом спиной к ней и что-то пишет в тетради по, кажется, химии; не замечает и как бы не слушает, но Мейбл лучше всех его знает и не так давно кое-что поняла. Не зря говорят, девочки взрослеют быстрее. — Ты спрашиваешь об этом уже двенадцатый раз, — бормочет Пайнс-младший, шурша страницами. — А я двенадцатый раз отвечаю — «конечно же у несравненной, самой красивой и ультра-обаятельной Мейбл». — Я буду спрашивать об этом до восемнадцати раз, потому что Роджеру именно столько, — фыркает задорно девушка и наблюдает в зеркале, как красиво блестят волосы брата в оранжевых лучах солнца. Еще у него свежая царапина на затылке, и рука как-то сама собой тянется к такой же на собственной шее. На самом деле, ей абсолютно плевать, сколько лет Роджеру, — может, ему даже девять или двадцать пять, — и кто это вообще такой, ведь сегодня вечером ее будет ждать Анжела с пиццей, романами и новым ужастиком. Просто хочется проверить, убедиться, что все — лишь фарс и глупые страхи и любит она брата чистой сестринской любовью. — Надеюсь, Роджер оценит, — хмыкает неопределенным тоном Диппер, и Мейбл на время замирает, таращась в его затылок в отражении стекла.       Внутри живота сжимается ежиком жутко противное чувство, и сердце болит. Мейбл кажется, что у нее приступ астмы, и срочно нужно сделать спасательный вдох. Воспоминания с уроков первой помощи разлетаются, будто испуганные птички.       Девочки взрослеют раньше. Девочки, как например Мейбл, искренни в своих страхах и чувствах. Пайнс-старшая знает толк в чувствах, уж точно, и безошибочно определяет у себя стягивающую колючим спазмом ревность. Сильную такую, больнее синяков.

***

      Когда у Диппера на левом запястье появляется длинный, сочного розового цвета порез с крапинками бордового, его тоже охватывает страх и какое-то совсем нездоровое любопытство. Выходит, книги и телевизор врут не во всем. Феномен о «вторых половинках» правда.       Диппер боится и немного смущен, но принимает вот такую вот аномалию как нечто абсолютно здоровое. Он однажды видел вещи и похуже. И когда перед сном подносит руку поближе к глазам, только кусает щеку изнутри и думает о двух вещах: всю жизнь же появлялись потусторонние мелкие ссадины и кто она, его судьба? Назревает перед сном третий — зачем бы ей резать запястья?       Отец за ужином улыбается и похлопывает его по плечу. Говорит, что теперь ему нужно быть внимательнее на улицах и в школе, ведь такие раны возникают в особенно «запущенных случаях» — когда твоя половинка уже с тобой встретилась и успела влюбиться. Диппер смущенно улыбается, прячет за рукавом покрывшийся корочкой шрам и делает глоток сока, вполуха слушая рассказ матери об их с отцом встрече и собственных ранках. Взгляд вдруг встречается со взглядом Мейбл; она, до этого жевавшая ужин и внимательно слушающая романтичную, как любит, историю, смотрит на его руку с видом усталого ученого, подтвердившего свои теории.       Дипперу удается игнорировать накатившее ощущение пустоты и страха. С трудом.

***

— Фига се! — восклицает Анжела, вытаращив глаза на большую гематому, кляксой запачкавшую правый бок Мейбл. Последняя вздыхает и чувствует себя сбежавшим экспонатом из старой доброй Хижины Чудес, когда стоит перед несносной эмоциональной подругой, задрав майку до груди. — Подруга, да это же просто аут! Ты же теперь, типа, избранная. У тебя где-то есть своя собственная половинка, предначертанная судьбой. Офигеть как круто!       Пузырь жвачки громко щелкает, и губы Анжелы облепляет розовая сахарная масса. — В этом мало крутого, — вздыхает Мейбл, опустив майку. Никогда в жизни она не была так пряма и адекватна в своих словах, как сейчас.       Каким-то идиотским краешком подсознания она злится на Диппера, совершенно не умеющего ставить блок при драке. — Ну да, болит такой подарок наверняка ужасно. Видимо, твой суженый драчливый парень. Плохиш, хах, — развязно бросает Анжела, надувает новый пузырь. Ее глаза подведены густо, браслеты гремят тяжелыми брелками и волосы топорщатся фиолетовым ежиком. Анжела — это такой гибрид Тамбри и Венди Кордрой с примесью чего-то своего, персонального. Наверное, сильно контрастирующей с внешностью ранимой душой.       Мейбл любит Анжелу за то, что с ней можно откровенничать совершенно во всем. Но есть такие вещи, о которых не хочется рассказывать даже самой себе. — Все это, конечно, очень киношно и романтично, но… Вдруг у нас с ним ничего не получится? Характеры не совпадут, увлечения… — осторожно спрашивает Мейбл, присаживаясь рядом с подругой. Та удивленно вздергивает тонкую бровь. — Это невозможно, детка. Вы с этим чуваком не разлей вода. Вы одно целое. Суждено умереть вместе и прочая бурда.       Анжела всегда знает, куда бить. И всегда попадает в цель. — Да. Одно целое. Не разлей вода, — тупо повторяет Мейбл. — Именно. Так что не волнуйся, подруга. Отбрось все страхи и предрассудки и скорее найди этого засранца, пока он себя и тебя заодно не убил, — весело салютует Анжела и приветливо пихает шатенку кулаком в плечо. Мейбл хихикает, кинув в нее соленым поп-корном.       У нее смех нервный, как кашель. Ей бы очень хотелось верить и слушать Анжелу, хотелось бы, чтобы все так просто закончилось.       А на деле — лучше б и не начиналось.

***

      Под кроватью у Диппера куча бумажек, оберток от конфет и много другого, нужного и не очень. Как говорит Мейбл: «подкроватия» Пайнса-младшего сравнима разве что с черной дырой.       Там же одним весенним утром — таким, когда солнце печет макушку и листва переливается изумрудами под небесами, — он обнаруживает шоколадного медвежонка в красной обертке. Воспоминания силятся выплыть наружу, но Диппер только-только проснулся и все его мысли туманны, заняты предстоящей контрольной, а Мейбл, ну и ну, убежала в школу раньше него…       Шоколадный медвежонок верно ждет своего часа на прикроватной тумбочке, блестит кровавой оберткой угрожающе и тоскливо. Может, он — настоящий злодей в этой истории? Ну, а что, единороги и летающие куски сыра были, так что удивительного в шоколадке, подтолкнувшей добрых и правильных к пороку и страхам?       Под кроватью Мейбл тринадцать красных оберток. В них завернуты безжалостно раздавленные в порыве очередной боли медвежата. Почти не жалко.

***

— Бро-бро, как у тебя с твоей половинкой? — оживленно интересуется Мейбл, садясь в столовой напротив брата. Он, до этого устало гипнотизирующий яблоко, поднимает взгляд на сестру и привычно принимает хлынувший волной страх, неприязнь к себе, теплоту и щемящее, жалящее. Точно не отголосок чужой боли. Свое, собственное.       Мейбл в лице не меняется и демонстрирует улыбку, хрустит бесцеремонно украденным с его подноса яблоком. Совершенно, кажется, не волнуется и всегда счастлива — значит, думает Диппер, это все глупость и ошибка.       Да, конечно. Пожалуйста… — Никак, — пожимает плечами парень, наблюдая, как качаются сережки-зонтики в ушах сестры. Сколько в ней жизни, энергии, добра и света, и что, разумеется, его судьба — неизвестная, туманная незнакомка, — никогда не будет такой же, раз режет запястья и часто испытывает уничтожающую душевную боль. — Ну да ладно, признавайся, есть же кто-то на примете? — подмигивает Мейбл, откусывая большой кусок. — Ты, конечно, суперзануда, но некоторым девочкам нравятся суперзануды. Они, говорят, «загадочные». — Нет. Понятия не имею, кто это может быть, — качает головой Диппер и вздыхает. Подпирает подбородок рукой, отводит взгляд. — Да и, честно говоря, меня это не интересует. В смысле, это скорее мешает мне сосредоточиться на своих делах. Больше отталкивает, чем подстегивает броситься на поиски. — Мешает? — спрашивает девушка, склонив голову набок. — Ну… Эта таинственная девчонка какая-то слишком депрессивная. Руки и ноги режет, плакать хочет часто. Может, конечно, у нее серьезные проблемы в семье или еще что-то, но не распускать же сопли постоянно? — спокойно рассуждает вслух Диппер, и что-то в глазах Мейбл мелькает таким острейшим чувством, что его охватывает необъяснимый стыд и желание сгрести сестру в брообнимашки и не отпускать до конца учебного дня. — Да. Депрессивная дуреха, — Мейбл глотает кусочек яблока с трудом. Отставляет зеленый огрызок и делает вдох. Дипперу хочется обдумать все, поговорить с ней и спросить, почему она стала носить рубашки с длинным рукавом, хотя на улице сейчас жарко. Почему замазывает синяки под глазами, он же все равно заметит. Дипперу хочется спрятаться от ее вычурного счастья, которое она выпячивает будто назло, и в первую очередь назло самой себе. Хочется изучить все эти человеческие аномалии с ранами, прекрасно зная, что ничего толкового обнаружить не получится, станет только страшнее.       Они оба, конечно, прекрасно чувствуют, как болят одинаковые шрамы на руках и там, глубже, где переплетены нити суки-Судьбы и нещадно ноет, подрагивает и стучит слишком быстро. — Но я же все равно ее полюблю.       Мейбл бы улыбнуться на это. Мейбл бы по привычке отставить все комплексы и согласиться с ошибкой странного парня, живущего на облаке. Жить как жила, и даже лучше.       Только от боли никуда не убежать уже треклятый семнадцатый год.

***

      Это ошибка.       В висках стучит кровь, и кожа горит от очередного горячего с привкусом соли душа. У Мейбл на бедрах красные полосы и пальцы все еще дрожат после того, как она выкинула дурацкое лезвие в мусорку.       Это все чушь.       Диппер сминает край одеяла в кулаке, смотрит в окно. Машина родителей отъезжает от дома и скрывается в сумраке. Ему очень стыдно и перед ними; мама и папа не заслужили узнать о… таком.       Это совсем другое. Мы же близняшки, в этом и дело. Поэтому все так остро чувствуем. Так и надо.       Мейбл появляется на пороге комнаты, закутанная в пушистый халат и упорно скрывающая покрасневшие глаза. По дому витает облако напряжения и смятения, электризует воздух между ними двумя. Не нужно читать мысли, чтобы понять, посочувствовать и, как бы не хотелось, принять.       На руке Диппера заживает старый порез. Мейбл скрывает свой за разноцветными фенечками, однако шрам все равно заметили позавчера. Убежать тогда было единственным разумным выходом — не ей, Дипперу.       Ведь можно же просто взять и не поддаться? Конечно можно. Нельзя ломать друг другу жизни.       Когда она делает шаги до своей постели, то чувствует себя Русалочкой из сказки — из горла не может выйти ни звука, тело исполнено странной и неправильной любовью, а ноги адски болят при каждом соприкосновении с полом. — Нет, Мейбл, мы все равно это обсудим.       И Диппер, подобно тому самому принцу, не оставляет Русалочке иного выбора, кроме как возжелать умереть. Прямо здесь и сейчас. — Что именно? — Мейбл удивляется собственному голосу, как у старой курильщицы. — Я сам не хочу в это верить. И не верю, потому что в нашем случае все имеет другую трактовку. Я читал об этом статьи, так что не стоит…       Мейбл отказывается слушать дальше, потому что отпираться от действительности вот так — со страхом, с неверием и точным осознанием истины, — супер-глупо. А супер-глупости, улыбается, пусть он оставит ей.       Шоколадный медвежонок все еще лежит на прежнем месте, не распакованный и очень одинокий. Его красная обертка ненавязчиво напоминает о старом-старом, о самом первом и когда-то неважном, пропущенном через фильтр легкого детского восприятия и самой чистейшей любви. Близнецы не хотят говорить вслух и предпочитают не придавать воспоминанию значение, но в такой ситуации иначе не выходит. Мейбл подходит ближе к Дипперу, и по ее коже пробегает стайка мурашек. — На восемь лет нам подарили целую коробку сладких мишек, — вклинивается в ученое бормотание брата Пайнс-старшая, оглаживая красное лакомство подушечкой пальца. Обрывает она брата так, словно одна радиостанция пытается нарушить эфир другой. — Кажется, это была мамина подруга. А может и папина. Не помню. — Мейбл, пожалуйста… — Я чуть с ума не сошла, потому что шоколадные медвежата просто безумно вкусная штука, — улыбка задевает розовые губы, и, бог мой, думает Диппер, как же она сейчас красива. — И, естественно, мы кинулись к коробке… Кто быстрее схватит первого мишку, тот оставляет большую половину себе...       Парень молчит, смотрит на ее круглые коленки и сглатывает, ощутив кисловатый комок чужой тоски. — Конечно, первого мишку схватила я, а остальных мы разделили точно поровну. Мама, кстати, совсем не удивилась. — Ты… — …порезала палец об обертку. Не сильно, даже не заплакала. А потом ты показал мне свой палец.       Мейбл замолкает, обрывая рассказ. Не потому что концовку забыла — концовки той истории просто не существует. Восьмой день рождения с коробкой шоколадных медвежат и первой одинаковой раной протянулся на долгие, долгие годы, охватив множество приключений, пережитых, конечно, вместе и с всегда общими неудачами и болячками.       Это неправильно.       Диппер тянет ее в свои объятия, и Мейбл утыкается носом в его шею. Даже не плачет, и будь мама здесь, опять бы не удивилась. Потом она с усталой, но все еще лучезарной улыбкой протягивает ему красного мишку. А тот, вроде как, совсем не злодей.       Это ошибка.       Мейбл целует первой, дав толчок новой боли, со сладким-сладким привкусом шоколада и слез, прокатывая между ними целый коктейль еще других разномастных чувств и просто подтверждая настоящее. Она всегда понимала такие вещи чуть лучше и тоньше. Ведь Мейбл, эта летающая в собственном мире Мейбл с коллекцией свитеров и наклеек для лица, повзрослела намного раньше.       А Диппер пообещал, что все равно будет любить меланхоличную незнакомку с порезанными руками.       Это же… гадко?       В те по-жвачному длинные минуты, наполненные неловкими поцелуями, несмелыми движениями и смешанной с удовольствием болью, красная обертка летит под кровать как главная и уже уничтоженная улика. Мейбл Пайнс неловко прижимается тазом к брату, целует его мягко и нежно, вплетая в волосы свои выпачканные шоколадом пальцы, а он пытается думать, пытается себя ненавидеть и впихнуть в себя вместо удовлетворения много-много неприязни и отвращения.       Чувства Мейбл сильнее.       Диппер распахивает ее халат, прижимает холодные пальцы к горячей груди и краснеет едва ли не до корней волос; Мейбл прикрывает глаза и сжимает губы в тонкую полосу, очень некстати напоминающую дурацкий шрам на руке. Ее волосы все еще мокрые и заполняют клубничным ароматом всю душную темную комнату. Языки касаются друг друга, пальцы находят мягкие пульсирующие точки; Пайнс-старшая скрещивает ноги за спиной Диппера и поддается навстречу, соединившись со своей половинкой — теперь на физическом уровне. Звучит как концовка.       По телевизору о таком никогда не расскажут.

***

      Диск луны заливает Калифорнию кремовым свечением, ветер обдувает слишком горячую кожу на шее девушки. Там же алеет свежая отметина, оставленная не через невидимые нитки, а вполне ощутимыми сухими губами ее судьбы и неразлучной половинки.       Мейбл не легче, отнюдь, ей совестно и стыдно, но теперь боль ослабла и смятение отступило очень далеко. Она знает, что Диппер умеет хранить тайны и что некоторые вещи нельзя говорить никому, кроме него. Она знает, что много душевных ран они оставили друг другу и что еще больше смогут перенести и заживить вместе. Как было все эти семнадцать лет.       Диппер садится рядом на траву и обнимает ее крепко-крепко, обещая о многом и прося прощение невесть за что. На заднем дворе дома тихо и хорошо, а красная обертка в руке парня смотрит на Мейбл мишкообразной (хихикает из-за слова) формой.       Пальцы переплетаются друг меж другом, кожа царапается об обертку, даруя выход новым ранам, которые расцветают розовыми лепестками на ладонях. И шоколадный медвежонок в их руках не злодей совершенно, а символ возрождения, нерушимости их связи и обещание того, что, несмотря на все страхи и предрассудки, жизнь продолжается.