Католик

Наверное, все это можно было бы пережить. Взять себя в руки, и пережить. В конце концов, он привык к драме в своей жизни, как к данности, такой же, как голод и жажда. К беспощадной многогранной драме, он знает, как жить с болью, он знает это, как никто другой. Наверное, он мог бы стать спасителем, мессией, он мог бы просто рассказывать людям, сотням, тысячам ржавеющих в своих смешных больках и огромных трагедиях людей, как жить с этим. Как улыбаться, как дышать. Как верить, что эта боль окупится и искупит, что она во спасение. Его рецепт очень прост: встань и иди. Нет сил, нет желания, не получается и нет смысла - это отговорки, и ничего более. Это твоя жизнь, и через твою боль нужно встать и идти, потому что ты, чёрт подери, должен. Улыбаться с фото, даже когда сердце в кашу, смеяться в холодные глаза камерам, даже если душа разорвана в клочья. У каждого своя работа и свой крест. И не выпадает непосильного, хотя, чаще всего, кажется наоборот. Не выпадает ни одному человеку непосильного, вся боль - лишь испытание. Во имя чего, он не знает, но и не хочет знать. Всю жизнь он превозмогает свои испытания, и у него нет сил философствовать. Наверное, все это можно было бы просто пережить. Взять себя в руки, и пережить. Встать, и идти, получив очередную зарубку на сердце, на сердце, в котором живого места нет. На память. Как урок. Но в этот раз все иначе, и встать получается, а идти - нет. Темин знает, что влюбись он уже, наконец, в девушку, все было бы хорошо. Очень хорошо, на зависть всем. Но девушки ему не нравятся, хоть он и не против, он совсем не против девушек. Но они ему не нравятся, ни одна, а нравится Ким Чонин, тот, что живёт в доме напротив, чьи окна выходят прямо на окна самого Темина, между ними метра три, и с детства они болтают, иногда ночи на пролет, каждый со своего балкона. Они удивительно и неуловимо похожи, у них общие вкусы, общие мечты и, что, наверное, самое важное, общие шутки. Чонин улыбается лучезарно, и Темин думает, что в этом и есть Бог, тот, что есть любовь. Иногда он хочет потрогать эту улыбку пальцами, своими неказистыми, неровными пальцами, своими чуткими, бледными с розовинкой пальцами, но делать этого нельзя. Всё банально и просто до смешного: Чонин друг, друг настолько, что ему нельзя доверить свой грязный секретик. Иногда Темин говорит сам с собой, то уговаривая признаться, то отговаривая. Он говорит себе "если я признаюсь, я его предам", а потом отвечает с тихим отчаяньем: "если не признаешься, предашь себя". Но от себя он к предательству готов, и это хоть и больно, но не внезапно, ожидаемо. Он католик, он понимает цену боли, и умеет извлекать из неё уроки. Этот урок, конечно, ничему его не учит, ничему. И он выбирает, в какой раз, снова и снова выбирает предать себя. Лучше бы ему встретить девушку, хоть какую, насильно себя к ней привязать, лишь бы смотреть ему в глаза и не так много врать. Смотреть ему в глаза, и слушать девчачий птичий щебет о хёне, каком-то там хёне, отношения с которым развиваются с третьей космической скоростью, Темин даже не успевает уследить, когда и что. Чонин смеётся со своего балкона, краснеет и смущается. До него не больше трёх метров и не меньше восьми световых лет. Он смеётся, смущается, и он счастлив, и Темин улыбается в ответ. Улыбаться велит не записанная одиннадцатая заповедь, "не разочаруй". Темин соблюдает её свято, улыбается своей глупой девичьей улыбкой и, грешным делом, хочет умереть. А потом Чонин начинает менять пассии чаще, чем цвет волос, вперемежку, мальчиков и девочек, коллег и случайных знакомых. Темин слушает его каждый вечер со своего балкона. Потом Чонин не приходит, ночь, две. А потом из его спальни раздаются такие стоны, что Темин зажимает уши руками и закрывает голову подушкой, лишь бы не слышать. Нет, нет, Чонин не ветреный и не распутный, совсем нет. Просто он искренне ищет своего человека, смело пробует и легко разочаровывается. Он отчаянно ищет своего человека, а Темин смотрит это через световые года, и терпит. Католикам положено страдать и благодарить за боль. Чонин меняет очередного любовника на очередную любовницу, серьёзную хмурую девочку с тонкими губами и цепкими пальцами, и Темину она совсем не нравится. Хотя бы потому, что она относится к Чонину очень серьёзно, и она не выглядит той, кто легко отступается. Она смотрит своими серьёзными глазами, поджимает губы и стискивает длинную смуглую ладонь Чонина в своих руках, так, словно говорит всему миру «моё, не отпущу». И смотрит, почему-то, на Темина. Ему от этого не по себе ужасно. Но он отшучивается и улыбается шире, потому что Чонин ходит за ней, как барашек на привязи. Как долбанный безмозглый баран. Темин улыбается шире, он думает о том, что вот он встал, он, наконец, встал, уже стоит, и вот-вот сможет пойти дальше. Просто идти дальше, вперёд, мимо этой глазастой, мимо этого смуглого, мимо этого бесконечного страдания. «Не возжелай жены брата своего» совершенно понятная заповедь, и Темин ни разу её не нарушил. Но как же быть с «не возжелай самого брата своего»? Темин грешен, и его некому простить. Потому что некому исповедаться в том, что Чонин почти как брат, он брат и есть, он куда больше, ближе и важнее брата. И он желалнный, чёрт подери, он желаннее всех на этой планете, желаннее всех женщин и всех мужчин. Он почти мания, он безумие, он грех в чистом виде, и удержаться от него… Но Темин держится. Улыбается в лицо хмурой девочке, отшучивается, шумит, какой раз безропотно себя самого предавая. Темин держится, он умеет держаться, он умеет жить просто: вдох-выдох-вдох-выдох-улыбаться. Шире. Чонин же и правда ведёт себя, как безмозглый баран, улыбается дураком бесполезным и никчёмным. Словно в этой девочке всё его счастье, да и мозги. Темину даже обидно. К тому же, она явно не глупая, и она смотрит так, словно всё понимает. Темин ненавидит её, всем сердцем, измученным, но так и не заточенным под ненависть, он ненавидит её, а значит, улыбается ещё шире. Словно они не понимают оба, что у него нет ни единого шанса. Даже смешно. Иногда, когда окна напротив темны и безжизненны, потому что за ними нет единственно важного человека, Темину снится, что он медленно и упоительно спокойно, обречённо опускается на дно океана, и вода над ним холодна, и вода над ним темна, и воды всё больше над ним и вокруг него. В этих снах очень спокойно, тихо, и только поют вдалеке огромные горбатые киты. Темин любит эти сны, потому что там тишина, немота, мягко качает подводное течение, и кажется, у него появляется хвост, и он умирает, в нём умирает человек, и он делается русалкой. Хорошие сны. Спокойные. Чонин, если честно, это такое невероятное существо, словно и не человек вовсе: он ничего не видит. Темин смотрит на него, и девочка его смотрит на него, и они видят оба, а Чонин нет. Или просто совсем не хочет видеть, потому что иногда Темин слишком очевиден. Но Чонина устраивает то, что у него есть, он живёт в своей зоне комфорта, и не собирается из неё выходить, как из панциря, как из кокона. Девочка кончается так же неожиданно и так же легко, как началась, и Чонин совершенно забывает о ней. Даже когда она по вечерам приходит к нему под окна, требует поговорить, умоляет вернуться, угрожает и плачет (Темину даже её немного жаль), Чонин беззаботно и весело смеётся на своём балконе, через три метра (и восемь световых лет) знакомит Темина со своим новым парнем. Темин улыбается, но мысленно скулит, запрокинув голову к воображаемой полной луне. Потому что Чонин всё ещё свят, чист и наивен. Он просто ищет, чёрт подери, свою любовь, и для Темина это такая же непреложная истина, как то, что он позорно и глупо влюблён в лучшего друга. Темин улыбается, даже не запоминая ни имени, ни лица. Он, как никто другой знает, что скоро будет другой, другая, и этому всему не будет конца. Пока Чонин не найдёт, наконец, того, кто заставит его остановиться. Если такой человек вообще существует. Однажды вечером Чонин потягивается на своём балконе, зевает огромной глупой кошкой, а потом вдруг протягивает руки в пропасть между ними, и улыбается так, что весь делается богом. Тем, что есть любовь. - Тэ! Твои дома? Можно я приду к тебе с ночевкой? - А как же этот твой… - Темин серьёзно думает начать курить. – Как его там? - Да ну его! – Чонин, лёгонький, как пёрышко, (идиот) беззаботно машет рукой и головой качает, откидывая чёлку с глаз. – Я с ним расстался вчера, он такая зануда. Все богачи такие зануды? Я не захотел больше с ним проводить время, скучища. Так я к тебе? Темин качает головой, вздыхает, но соглашается, конечно. Спорить с ним, что ли. Чонин приносится через десять минут, завёрнутый в плед, с пакетом зефира подмышкой и со своей этой лучезарной улыбкой наперевес. Как в детстве, господи, как в детстве. Потом он требует вкусняшки, смеётся и бесконечно говорит, обо всём на свете, бестолково и легкомысленно, перескакивая с темы на тему и лёжа в постели Темина так, словно тому там потом не спать. Не сходить с ума. Не грешить снова и снова, кусая губы и, ненавидя себя, не хотеть его. Не любить его. Не тосковать по нему. И никогда не… - Эй, Тэ! – И никакого «хён», никогда, Чонин не церемонится с Темином, словно он что-то логичное и естественное в его жизни. – Ты куда уплыл? Ты меня совсем не слушаешь? - Не слушаю, - Темин отвечает честно и прямо, промаргивается, и только потом улыбается. Чонин смешно дуется, как ребёнок, и показывает Темину язык. Розовый язык, соблазнительный язычок. Впрочем, обижается он недолго, раскрывает свой домашний плед и зовёт к себе. Искуситель. И Темин вдруг оказывается не настолько силён, не настолько чист, не настолько предан своим убеждениям. Он не достоен стать мессией и говорить тысячам людей об очищении через страдание. Он ложится в собственную кровать, пихает в бок горячее тело, так, словно ему, так-то, всё равно, и лишь на миг жмурится. - Поцелуешь меня? От этих глупых слов, двух слов, после которых жизнь никогда не будет прежней, от которых перешибает дыхание, Темин смотрит на Чонина во все глаза. - Ну а что? – Тот сразу дует щёки и смешно фыркает. – Ну а вдруг ты – тот самый мой человек? В конце концов, Тэ лучший в целом мире! А Темин холодеет, и поверить не может, пошевелиться не может, даже сглотнуть. И весь его мир рушится, любовно заботливо выстроенный мир Хорошего Старшего Брата рушится. Чонин смотрит на своего лучшего друга, и даже как-то бледнеет. Словно теперь, наконец, до него что-то доходит. - Ой. - Говорит Чонин, и, кажется, только чудом не начинает бестолково извиняться. - Ой, - соглашается Темин, - ой. Лучше не говори такого, хорошо? Это может плохо кончиться. Чонин молчит, внимательно изучает лицо, неуловимо похожее на его собственное. А потом вдруг улыбается, широко, но совсем не дурашливо, а просто тепло. - Поцелуешь меня? Нет, Тэ, серьёзно, поцелуй, а? - Я убью тебя. Прямо сейчас убью. - Но сначала поцелуй. Поцелуй, поцелуй! – Чонин просто требует своего, а потом целует сам. Нагло, смело, но очень ласкво. И обнимает своими тощими сильными руками. Не возжелать жены своего брата не составляет труда, когда желаешь самого брата. Хорошим католикам положено испытывать боль и страдания… Но в жопу это страдание, и в жопу это очищение, когда тебя целует сам Ким Чонин, горячий и невероятно ручной, словно знающий, что поток любовников и любовниц окончен. Что теперь всё серьёзно. OWARI