Сольный номер трехглавого дракона

Ударные.       Фицджеральд живёт и сражается в ритме. Простом, эффективном. Он отбивает его тяжёлыми громовыми ударами, похожими на поступь гордого американского войска, следует ему, пока не сломит или не сломается сам. Фёдор представляет, с каким громким треском переломится хребет Фиджеральда, уже сломанный однажды жестоким в своём милосердии уроком с небес. Бог забрал то, что ты не ценил, Френсис Скотт Кей Фицджеральд, образумил тебя, вывел на верный пусть, как барабанщик взывает к духу солдат во время аритмичной какофонии артиллерийских зарядов.       — Я добуду Книгу.       Он ударяет по натянутому полотну событий, ходит сразу с козырей, уверенный в себе. Его концерт вызывает аншлаг во всей Йокогаме, но Фицджеральд так ненавидит терять, что печётся даже по отработавшим себя картам.       Фёдор считает его дураком, а Френсис отбрасывает остальных, свою опору, гарантию победы.       Бесполезный и жалкий в сольном выступлении, он встречая двух посредственных новичков, чей дуэт перекрывает, глушит, душит, сбивает его с пьедестала. Скотт Фицджеральд слышит насмешливый свист ветра в своих ушах, низвергнутый, будто возгордившийся Икар, а Достоевский улыбается и хочет встретить его огненной бездной агонизирующего города, но у Бога другие планы.       Встанет ли он после такого? Поднимет ли голову после очередного удара?       Достоевский будет ждать. Ему интересен результат.       — Хи-хи.       Фёдор кусает палец до крови. К нему приходит отбившаяся овца, забывшая свою мелодию, свою силу. Фёдору не нужны безмолвные животные, и он вкладывает в бесполезные уста священника одну единственную ноту, наказание за предательство и собственную постыдную слабость.

«Пой в мою честь, вой в тоске по своей любви! Теперь ты будешь служить Богу[мне] пока не умрешь.»

      Крысы шепчут ему, что Правая рука Бога восстал, как феникс из пепла собственных ошибок, слышит его насмешливую бодрую дробь. Френсис Скотт Кей Фицджеральд отрабатывает новый номер, глубже и сложнее предыдущего. Он теперь не гоняется за зрителями, наученный горьким опытом, и Фёдор почти гордится им, пусть его неуместное милосердие никуда не делось.       Впрочем, такова его натура — одаривать и благословлять. Тот, кто потерял самое дорогое, не будет желать того остальным. В том твоя мудрость и расплата за прошлые грехи. Фёдор с нетерпением хочет услышать его ново-старое видение мира, но пока…

он должен отыграть свою партию.

Струнные.       Он любит шахматы. Тридцать две фигуры, шестьдесят четыре клетки, сотни вариантов, два исхода.

Победа или смерть!

      Фёдор прижимает к губам белого короля и делает ход конем. Фицджеральд умеет играть только в карты, Кристи предпочитает Скрабл, а он — шахматы и виолончель.       Достоевский касается пальцами лакированного бока любимого инструмента, будто здороваясь. Склоняет голову учтиво, прежде чем взять в руку смычок и начать концерт.       Первой надрывно-высокой нотой он обозначает взрыв связки гранат на тонкой детской шее, благословляя смелого и непорочного ребёнка. Только те, кто не запятнал свой разум чернилами стереотипов способны мыслить свободно и бескорыстно, только они годятся на камни, что устилают собой его дорогу к вершине, на которой ждёт столь желанная книга с чистыми кипенно-белыми страницами.       Фёдор скалит белозубый рот, сотрясаясь от удовольствия, которое могут дать лишь обагрённые кровью идеалы. Он сталкивает меж собой черные и белые фигуры, ревностно следя за правилами игры

Играйте честно. [играйте по моим правилам или умрете]

      Фёдор Достоевский — безнравственный ублюдок, потому что он выше морали, потому что побеждает тот, кто придумывает правила сам, а не гнётся под чужой волей.       Потому что на войне все средства хороши       Фёдор бьет смычком по струнам, чужим, скрученным в жгуты нервам, и крысы его мертвого дома оборачиваются людьми с черно-белыми масками на обезображенных грехом лицах.       И аплодируют, аплодируют, смеются вместо него. За него. Вместе с ним. Клавишные.       У дракона три головы.       Правая дурная и милосердная.       Левая жестокая и снедаемая гордыней.       Центральная — направляющая.       Само терпение и вежливость. Она идёт и говорит последней, но слово её будет решающим.       Она сглаживает крайности Достоевского и Фицджеральда в их маленьком коварном союзе, находя точки соприкосновения, как выуживает нужные буквы из холщового мешочка.       Слово всегда можно составить, но главное, что бы его ценность была как можно выше.       Агата Кристи как никто другой знает ценность слов. Поэтому говорит она мало, негромко, но её слышат. Слушают. Внимательно, мрачно, готовые подчиняться, как сильный признает чужую, бОльшую силу.       Уязвляет, но не так глубоко, как могло бы показаться.       — Он умудрился проиграть даже с моим бессмертным чудовищем, — Кристи нажимает пальцами на гладкие клавиши фортепиано, наигрывая собственную мелодию насмешливого прорицания. — Вот идиот.       Агата прямая и строгая, привыкшая добиваться всего, чего пожелает.       До ре фа.       И желательно сейчас.       Си.       Но отсутствие терпения — дурная черта, поэтому Агата встаёт со своего места, поправив пышные юбки, и идёт пить чай.       Позже. Позже.       Позже она сосчитает оставшихся в живых.

Что бы ни одного врага не осталось. Никого не осталось.

      Третья голова дракона — самая опасная.       Агата хлопает в ладоши, и её личный оркестр начинает любимую арию своей госпожи.