Скрипичный ключ

— Думал, ты придёшь рано утром. Джон поднимает голову на звук. На лестнице тоже темно, так что Шерлока не разглядеть, но его тихий голос звучит так чётко, будто чёртов гений стоит вплотную.  — Выключатель справа, если он тебе нужен.  — Мне и так хорошо, — непонятно почему огрызается он.  — Может быть. Надеюсь, ты не собираешься жить прямо в прихожей, и смею заверить, что наверху будет явно удобнее, — эта насмешка в голосе кажется такой знакомой, как будто Джон слышал её уже сотню тысяч раз. Он открывает рот, чтобы ответить, но вместо этого широко и громко зевает, не успевая прикрыть рот — впрочем, в темноте, к счастью, ничего не видно.  — Нет, серьёзно, поднимайся. Если ты там уснёшь, боюсь, мне будет несколько трудно выйти из дома. Не люблю таскать тяжести.  — Ты и не сможешь меня оттащить, — снова зевает Джон, однако подхватывает несчастный чемодан и бредёт к лестнице на ощупь. Колёса цепляются о ступеньки, Джон замирает на середине лестницы, бессмысленно дёргая чемодан на себя, и вдруг чувствует на затылке тёплое лёгкое дыхание — буквально на секунду. Джону некомфортно в темноте, он дёргает за ручку сильнее и чемодан, наконец, подается. Шерлок снова хмыкает, и доктор, во избежание новых насмешек, просто поднимает чемодан вверх и поднимается сам, нащупывая каждую ступеньку, чтобы не упасть. Спустя лестничную площадку и ещё полтора десятка ступеней во тьме вдруг открывается дверь, и в проёме возникает силуэт Шерлока.  — О, ты только что выиграл битву с лестницей. Может, поторопишься? Мне не улыбается стоять здесь ещё полчаса.  — Ты вполне мог заняться своими делами.  — И оставить тебя наедине с домом? — фыркает Шерлок. — Ну уж нет, боюсь, потом придётся слишком многое ремонтировать.  — Я ещё ничего не сломал. И не сломаю.  — Не будь так уверен. Свет из проёма льётся какой-то мягкий и уютный, под стать празднику. Джон проходит внутрь, Шерлок тенью следует за ним.  — Правое кресло не трогай.  — А что мне вообще можно трогать? — ворчит Джон себе под нос, впрочем, конечно, Шерлок его ворчание слышит.  — Всё, кроме кресла и черепа. Но постарайся не переставлять предметы. Вообще, я бы предпочёл рассказать тебе о некоторых правилах проживания со мной. Джон, чуть помедлив, садится во второе кресло — оно кажется немного симпатичнее: шире, вроде бы мягче и определённо более приятной расцветки. Шерлок облокачивается на стол, двигая ворох всякой всячины — что-то падает, но он не торопится это поднимать.  — Почему ты больше не играешь?  — Что, прости?  — Я не видел тебя со скрипкой уже несколько дней. Ну, то есть, на улице.  — Поэтому и пришёл? Да, я не играю зимой. Руки мёрзнут.  — То есть это не из-за…  — Из-за чего?  — Я имею в виду, это не из-за меня? Шерлок поворачивается к нему и постукивает пальцами по столу — спокойно, ритмично, словно думает, что ответить. И вдруг улыбается краем рта, но не Джону, а, кажется, самому себе.  — Итак, правила. Не производить слишком много шума, не интересоваться моей личной жизнью. Не грубить миссис Хадсон, впрочем, этого ты, надеюсь, не собираешься делать и без правила. Не переставлять мои вещи… думаю, это очевидно. Пожалуй, из главного это всё. Джон с трудом удерживается от того, чтобы рассмеяться — Шерлок говорит всё это так серьёзно, как будто от этих правил зависит, как минимум, судьба мировой экономики или вроде того. — У меня тоже есть одно правило. — «Тоже» означает, что ты согласен с моими? Окей. Какое?  — Не будь занудой. *** Вечер тянется медленно, намного медленнее, чем обычно. Но в этом нет никакой неловкости или враждебности, во всяком случае, открытой. И даже спать почему-то больше не хочется. Для Джона это в новинку — отмечать Рождество вот так: без ёлки и праздничных традиций, в тишине, с бокалом неизвестного вина из заначки Шерлока — который, кстати, всё-таки сел напротив — и, впервые в жизни, незнанием того, что будет дальше. Но здесь, в почти незнакомой гостиной на Бейкер-стрит, ему сейчас почему-то уютнее, чем, как он думает, могло бы быть в старой квартире или даже в доме родителей. Это чувство он вообще испытывает впервые за долгие годы и никак не может подобрать слово, чтобы его описать. Ему здесь… спокойно?  — Почему ты согласился?  — Что? Нарушать тишину — не лучшее в мире действие, особенно если тишина нарушается вопросами. Но Джону почему-то важно услышать этот ответ именно сейчас.  — Чтобы я был твоим соседом. Почему ты согласился? Ты ведь терпеть меня не можешь. Шерлок молчит, задумчиво перекатывая в руках бокал с остатками вина. В мягком неярком свете лампы вино завораживающе переливается, наполняется мелкими искрами. У Шерлока восхитительные руки — длинные пальцы музыканта, плавные жесты, он останавливает бокал за секунду до того, как вино могло бы пролиться на пол. Джону кажется, что это особый вид гипноза.  — Надо было внести в список правил ещё кое-что.  — О. И что же?  — Запретить тебе задавать дурацкие вопросы.  — Но ты ответишь?  — Конечно. Скажу тебе, что ответ лежит на поверхности, найди его сам, если тебе интересно. Джон закатывает глаза. За-ну-да.  — Ладно. С Рождеством, Шерлок. Если в твоем мире существуют праздники.  — Не отмечаю уже несколько лет.  — Почему? — автоматически интересуется Джон и тут же прикусывает язык. Сейчас Шерлок скажет что-нибудь обидное и будет прав, потому что…  — Я вообще его не люблю, — тихо говорит Шерлок прежде, чем Джон успевает представить ответ. — Семейный праздник, вроде как. Избавился от этой необходимости, когда ослеп, и это, пожалуй, единственный плюс моего состояния. Приезжать к родителям каждое Рождество трудновато в таком состоянии, так что они от меня отстали.  — Но разве твои родители не предложили тебе… ну, жить с ними?  — Предлагали. Я отказался.  — Почему?  — Угадай.  — Ненавидишь, когда тебе пытаются помочь. Миссис Хадсон рассказала мне. Он лениво откидывает голову на спинку кресла, как если бы смотрел в потолок.  — Именно. Они бы замучили меня заботой, а принять её для меня означает капитуляцию перед обстоятельствами. Джону хочется его пожалеть. Но жалость здесь определённо неуместна — Шерлок не вызывает даже мысли о том, что ему может быть некомфортно в том или ином состоянии. Однако за сказанными словами кроется кое-что важное. Одиночество. Отчуждение. Почему ты стал таким, Шерлок? Только ли из-за слепоты? … И можно ли вытащить тебя из этого болота?  — Откровенность за откровенность. Расскажи о своей семье. Переход такой резкий, что Джон не успевает подготовиться. Всё, что он старательно давил в себе в последнее время, словно находит выход, и это действительно больно. Он не хочет говорить об этом. Даже помнить. Только не сейчас.  — Шерлок, я…  — Не всё. Что можешь. Он сжимает кулаки, впивается ногтями в ладонь.  — Откуда ты знаешь?  — Ты ведь не просто так переехал. Не можешь жить в своей квартире. Почему? Всё напоминает о…  — Заткнись. Прошу, заткнись. Снег за окном сыплется крупными хлопьями, переливаясь в свете фонарей, и липнет на стекло. Джону кажется, что он слышит, как снежинки бьются о стеклянную поверхность. Он сосредотачивает всё внимание на этом, чтобы только не думать. Молчание. Снова. Только теперь оно агрессивное и… отчаянное? Шерлок барабанит пальцами по подлокотнику — раз-два, три, четыре-пять, шесть… Это не раздражает, но возвращает в реальность, в которой новый сосед поднимается из кресла и долго-долго стоит и молчит, прежде чем уйти в свою спальню. И на пороге останавливается, и в воздухе повисает еле слышное:  — С Рождеством, Джон.