Почувствовать солнце

Высоко стоящее в небе Колорадо яркое солнце выжигает траву у меня под ногами, делая мир жарким и сухим. Небеса надо мной голубые, как яйца малиновки, и не омраченные ни единым белым пятнышком. Я никак не могу перестать дрожать, хотя не должен чувствовать холод. Слышится журчание реки, бегущей где-то за горным кряжем. Но в остальном тихо. Утром щебетали птицы, но теперь умолкли и они. Наступила густая неподвижность дня позднего лета. Единственное шевеление – гремучая змея, прячущаяся где-то глубоко в траве. Я слышу ее: стрекот погремушки, тишина, снова стрекот и снова тихо. Мои ноги движутся в такт звукам, словно я танцую под эту мелодию. Треск-шаг-шаг, тишина-шаг-шаг, треск-шаг-шаг, тишина-шаг-шаг. Есть здесь какая-то неестественность, и осознав это, я резко останавливаюсь. Оборачиваюсь, чтобы оглянуться назад, на большой дом моего деда. Вряд ли он виден отсюда. Скорее всего его заслоняют деревья и расстояние, но он все еще там, даже огромнее, чем в реальности. Все это сон. И сейчас не август. Уже нет. На календаре начало декабря, если только я не болею дольше, чем думаю. Мне нет даже двадцати, и я вполне могу не дожить до своего следующего дня рождения. Я лежу где-то внутри того дома, терзаемый болезнью. Если сосредоточиться, смогу почувствовать, как трясет от жара мое тело. И ощутить вес лоскутных одеял, которые не в состоянии меня согреть. Сон намного приятнее, и поэтому я отворачиваюсь от дома, обратно навстречу яркому августовскому дню. Я знаю, куда иду – туда же, куда и всегда. К пологому берегу реки, к большим, плоским, залитым солнцем камням, нависающим над водой, и деревьям, хранящим наши инициалы. Я иду туда, чтобы увидеться с Тедди. Дрожа, я обнял себя руками, надеясь, что вскоре солнце согреет меня. Должно согреть. Уже сейчас можно сказать, что день будет чертовски жарким. Земля практически парит. Чуть позже с запада набегут облака. Плавящееся голубое небо зашипит в ожидании, зной захрустит и треснет, а потом придет дождь, прохладный и освежающий, утоляя жажду почвы, охлаждая землю. Всего лишь пятнадцать-двадцать минут – в лучшем случае полчаса, - и гроза пройдет, оставив за собой мокрую, колкую траву, и вся природа будто бы вздохнет с облегчением. Я знаю, потому что много раз видел это – круговорот погодных фронтов, часто такой же предсказуемый, как и солнце. Так же легко угадываемый, как художественный ритм змеиной погремушки. Это звук предупреждения, но для меня он не угроза. Я нашел дерево и лег на траву, не полностью скрываясь в тени. Мне необходимо чувствовать солнце. Тедди еще нет, но он придет. Это наше место. Единственное место, где мы могли побыть наедине. Место, где мы играли в детстве, плескаясь на мелководье. Место, где подростками курили украденные у его отца сигареты и попробовали джин, стащенный у моего отца. Тут мы впервые прикоснулись к друг другу. И поцеловались. Место, где мы влюбились. Я помню его, лежащего на спине рядом со мной, когда наша невинная дружба превратилась в нечто новое и пьянящее. Тогда был не август. Шел май 1917 года, больше года назад. Мы валялись на берегу, именно в этом месте. Бок о бок, и все же чуть ближе друг к другу. Я пристально следил за его дыханием. За тем, как поднимается и опадает его грудь, едва видимая на краю зрения. А потом он прикоснулся к моей руке. Он не сжимал ее. Наоборот, ласкал. Провел подушечкой пальца по чувствительному месту между большим и указательным пальцами. Так незатейливо, но зачастившее от эротического удовольствия сердце прогнало дрожь по позвоночнику. Я прикрыл глаза и сосредоточился на прикосновениях – вниз, по основанию большого пальца, вокруг косточки на запястье и обратно, по тыльной стороне ладони к костяшкам, а затем медленное, настойчивое щекотание кончика моего пальца. Возвращаясь в тот далекий день, я помню, как солнце согревало мои веки. Мою грудь. Мой пах. Сделав глубокий, дрожащий вдох, я понял, что беззастенчиво возбужден. Я разрывался, не зная, как реагировать. Конечно же, подумывал отстраниться. Как-то пошутить. Сбежать в холодную воду реки, превратив все в игру. Но мне не хотелось прекращать, и каким-то образом догадывался, что Тедди не хотел тоже. Поэтому я остался неподвижен, когда его палец скользнул в мою ладонь и нарисовал на коже круг, заставив меня хныкнуть. Он по одному ласкал пальцы, поглаживая от костяшек до ногтей, словно они были самой интимной моей частью, к которой он когда-либо прикасался, и такое неторопливое поддразнивание заставляло желать именно этого. Как будто каждый нерв стал в сотни раз чувствительнее. Как будто каждое движение эхом разносилось по всему телу – в руках, животе, шее и сильнее всего отдавалось густой, пульсирующей болью в паху. Я никогда не ощущал ничего подобного. Трогая себя, я получал удовольствие, но оно не шло ни в какое сравнение с тем, что творили со мной пальцы Тедди. Сердце колотилось все сильнее, дыхание стало прерывистым, а штаны тесными. Пальцы Тедди исчезли, и я чуть не застонал от разочарования, но в следующий момент почувствовал его совсем рядом. Я открыл глаза. Он подкатился ко мне, почти навалившись сверху и подпирая бок локтем. Его щеки пылали, а губы были влажными. - Можно я тебя поцелую? - спросил он почти шепотом. Я кивнул, будучи не в силах выдавить из себя хоть слово. Он склонялся к моему лицу медленно. То ли боялся, что я шарахнусь от него, то ли наоборот – не знаю, но я лежал спокойно, пока его подрагивающие губы не встретились с моими. Даже сейчас, в моем сне внутри сна, я не помню подробностей, но хорошо помню ощущения. Ту запыхавшуюся торопливость, когда мы наконец осмелели. Расстегнутые штаны и шарящие руки. То, как он дышал мне в ухо, пока мы дрочили и кончали. Закончилось все, кстати, довольно быстро, и мы остались лежать в той же позе, не обращая внимания на липкое месиво между нами и глядя друг другу в глаза. - Может, повторим? – спросил он. И мы повторили. Мы провели блаженное лето, встречаясь, как только выдавалось время, падали в объятья друг друга, познавая, насколько глубокой и удивительной может быть наша страсть. Но лето закончилось, и я был вынужден покинуть дедову ферму, как делал каждую осень. Мне надо было возвращаться в город, в дом матери, к учебе. Начинался мой первый год в университете. А Тедди, по причинам, которые я так до конца и не понял, поступил на военную службу. Правда настигла меня позже, словно нож воткнувшийся в горло, и там, в моем сне, возродившем это место – место, где мы с Тедди рыбачили и резвились, как дети, место, где подростками занимались любовью - я свернулся в клубок и зарыдал. Тедди мертв, убит где-то во Франции. Я не знаю подробностей – видел только имя на том кошмарном, ужасающем листе бумаги, - но память смерти Тедди приходит образами его тела, изломанного и окровавленного, забытого и лежащего где-то в заброшенном окопе. Это всего лишь порождение моего воображения и не более, и все-таки оно преследовало меня многие месяцы. Война, может, и закончится, но мир не вернет Тедди. Последний день, который мы провели вместе, был похож на этот – яркий свет, вибрирующая августовская жара обжигала землю, а солнце Колорадо обрушивало на нас свои лучи, пока мы пытались попрощаться. Нам стоило провести этот день, занимаясь любовью, стараясь взять друг от друга все возможное удовольствие, но мы спорили. Он умолял меня идти вместе с ним в армию. А я считал, что он спятил. Так и закончилось наше лето открытий – в горьком, мрачном молчании. С тех пор я чувствую себя потерянным. От мысли о нем, как всегда, возвращается сердечная боль, но мне не хватает сил долго плакать. Слезы замедляются, и я лежу обессиленный в траве, слушая ветер. Где-то справа от меня гремучая змея продолжает выводить свою неестественную трескотню. - Бенджамин. Это Тедди, он наконец-то пришел. Я сел и смахнул слезы с ресниц. На полсекунды я испугался, что он окажется таким же, как рисовало мое воображение – в пропитанной кровью форме и со смертельно бледной кожей, но, взглянув на него, увидел, что он похож на себя прежнего, из последнего идеального лета – подтянутый и здоровый, с бронзовыми от солнца щеками и волосами, развевающимися у лица. На нем была та же самая простая рабочая одежда, которую он носил все время, и этот знакомый образ заставил сердце сжаться. - Привет, - сказал я. Ужасная неуместность слова тяжестью легла мне на грудь. Тедди прислонился к дереву и улыбнулся. - И тебе привет. Сон. Все это сон. Тедди мертв, а у меня горячечный бред от лихорадки. Я помню, как эпидемия охватила город, и настораживающие отчеты в газетах о количестве смертей по всему штату. Я помню наше с матерью решение бежать в деревню и ощущение безопасности свежего воздуха на дедовой ферме. Но было слишком поздно. Я уже заболел. Да, этот залитый солнцем августовский полдень – порождение моей фантазии, но мне все равно. Мне не нужна реальность – гнетущая темнота комнаты, запах болезни, боль, отдающаяся в костях от затрудненного дыхания. Мне просто хочется остаться с Тедди. - Ты и в самом деле здесь? - А ты меня не видишь? – усмехнулся он. - Вижу, но… - Я не хотел заставлять тебя ждать, просто не ожидал тебя так скоро. - Ты умер. Он пожал плечами, как будто это был спорный вопрос. Словно я сказал что-то незначительное, вроде «у тебя каштановые волосы» или «у тебя карие глаза». Выражение его лица стало застенчиво-веселым. - Похоже, твое решение не ходить в армию, было верным. Я не видел ничего смешного в этой ситуации. Только боль и горе. - Почему ты не послушал меня? – спросил я. – Почему не остался? - Для чего, Бен? Чтобы провести всю жизнь, горбатясь на отцовской ферме, целый год дожидаясь трех коротких месяцев, которые ты проведешь здесь, чтобы потом вернуться к своей настоящей жизни? Ожидая дня, когда ты придешь только для того, чтобы сообщить, что нашел жену? – его голос надломился, и я понял, что он борется со слезами. – Ждать года, когда ты не приедешь вовсе? У меня защипало глаза и перехватило горло, но он не плачет, не буду и я. - Ты мог переехать со мной в город. Он отворачивается, не слушая ответа. Это всего лишь повтор тех доводов, которые у нас были в тот последний роковой день. Я знаю, почему он отверг мое предложение. Мы не смогли бы быть любовниками в городе. Это означало бы таиться, прятаться ото всех и лгать. Но по крайней мере он бы остался жив. Сухая трава хрустнула под ногами, я подошел к Тедди и прикоснулся к коре дерева, где когда-то мы вырезали свои инициалы. - В тот день, написав это, мы сказали «навсегда». Я именно это и имел в виду. - Я тоже. Я вздыхаю, потому что сейчас на это нет ответа, как не было и тогда. Мир не создан для людей вроде нас. - Я любил тебя, Тедди. Боже, я так сильно тебя любил. Он кивает, и в его глазах отражается боль того последнего дня. - Я тоже любил тебя. И все еще люблю. - То лето… Это были лучшие месяцы моей жизни. - И в моей. - Если бы мы только могли остановить время. - Теперь можем. Я не очень понимаю, что он имеет в виду, но мне плевать. Я тяну к нему руку. - Мы можем быть вместе? Как раньше. Он улыбается, румянец медленно наползает на его щеки. - Скоро. Тедди тянется к моей ладони, но его рука проходит сквозь мою. Я не могу прикоснуться к нему и от безысходности снова закипают слезы. Нечестно. Все остальное вокруг такое реальное. Земля жесткая. Дерево рядом со мной мощное и твердое, кора на нем грубая и неподатливая. И только Тедди вне досягаемости. - Скоро, - повторяет он, подходя ближе. Теперь я чувствую его, но не так, как хотелось бы. Он не из плоти и крови, но теплый. Даже больше. Он и есть тепло. Жарче солнца. Первый раз с того момента, как я заболел, не ощущается холод. Дрожь прекращается. Я позволяю ему окутать себя теплом. С блаженством ныряю в этот жар. С ослепляющей ясностью вспоминаю прикосновение плоти к плоти, шорох нашей кожи, вкус его поцелуя. - Будь со мной, - говорит он. Я закрываю глаза и плыву по течению, где он распаляет мою страсть. Нет, я все еще не полностью ощущаю прикосновение его ладоней и губ, но я их помню. Знаю их. Я чувствую его рядом, наши мысли смешиваются, словно наши тела слились в единое целое. Вскоре мое дыхание становится тяжелым, натужным, возбужденным, каким не было уже очень давно. С того самого лета. С того самого лета с ним. - Ты совсем не изменился, - довольно говорит он. – Люблю звуки, которые ты издаешь. - Лучше бы я мог тебя чувствовать. - Скоро. - Ты все время это повторяешь. - Потому что это правда. - Я смогу прикоснуться к тебе? - Да. - И поцеловать? - Обещаю. - Это тоже будет сон? Он смеется, хотя эта веселость нечто большее, чем радость. Тэдди отступает назад, прочь от меня, и лихорадочный озноб тут же возвращается и становится сильнее, чем прежде. Кажется, что кости гремят, как погремушка, с такой силой меня начинает трясти. - Ты не понимаешь? Я пришел, чтобы указать тебе путь. - Путь? – и почти сразу, едва произнеся это слово, я понимаю его значение. – Я умираю. Он медленно кивает, настороженно наблюдая за мной, оценивая мою реакцию. - Разве ты не чувствуешь? Чувствую ли? Да, я ощущаю жар, но больше ничего. Не отсюда. Чтобы сделать это, мне придется вернуться назад, в реальный мир, а значит, оставить Тедди. - Давай же, - мягко произносит он, словно понимая мучающую меня дилемму. – Я подожду. Хотелось бы мне не отпускать руку Тедди, просто чтобы быть уверенным, что не потеряю его снова, но я не могу. Вместо этого, я опираюсь на дерево. Сосредоточившись на наших инициалах, вырезанных больше года назад глубоко в серой коре, я обращаю взгляд внутрь себя. Концентрируюсь на ощущениях тела. На дрожи. На боли. Сухой треск. Но это не змея. Это я. Звук моего дыхания. Каждый новый вдох дается тяжелее предыдущего. Я стремительно теряю силы, проталкивая воздух сквозь жидкость, заполняющую легкие. Я не знаю, как начинается пневмония, но нет ни малейшего сомнения, что это именно она. Я и в самом деле умираю. Возможно, я должен паниковать. Но почувствовал лишь облегчение. Все эти месяцы без Тедди. Воспоминания о наших спорах и его смерти. Боль осознания, что никогда не смогу полюбить кого-нибудь так, как любил его. Очень трудно бороться с болезнью, когда нет причин жить. Я открыл глаза и увидел его лицо. - Что будет дальше? - Все, что тебе надо делать – просто идти за мной. И я иду. По пересохшей земле, через реку, по землям своей юности. Холод уходит. Дрожь унимается. Он берет меня за руку, и когда мы начинаем наш путь, его пальцы в моей ладони становятся наконец твердыми. И я понимаю, что улыбаюсь. По крайней мере, теперь мне тепло. Я никогда не был так счастлив, чувствуя солнце.