Тающий лёд

Гудение генератора было замечено где-то на периферии сознания, словно утробное звучание выходило откуда-то изнутри, поджимая легкие и ускоряя стабильный пульс. За небольшим квадратным окошком без затихания задувал несильный ветер, создавая привычный рабочий фон. Хотя, где-то в тысячах километров такой ветер был сродни сильнейшим порывам, уверяя в наступлении ледяной бури. А здесь, в пустоте льда, на неустойчивой платформе почти в центре Антарктиды, 19,3 м в секунду — совершенно обычный и непримечательный ветер. Почти родной, знакомый до каждого рваного свиста, когда привык просыпаться и засыпать под его тяжелую песню. Стрелка часов замерла на шести утра и уже через мгновение понеслась отсчитывать следующий час. Михаил заторможенно проследил за секундной стрелкой, перевел взгляд на подстывающий чай в большой кружке и беззвучно вздохнул, потирая глаза пальцами обеих рук. Устал. Устал до дрожи в коленях и мерного гудения, словно этот чертов генератор всадили в его черепную коробку. А ведь эта махина находилась на улице почти в ста метрах от вагончика, в котором он обживался последние четыре месяца. Безбожно хотелось домой, особенно сейчас, когда эйфория от пребывания на льдах поутихла, оставляя в душе только чувство страха и непрерывного беспокойства. Не спасало ни общение с коллегами, ни письма, что приходили от родителей и младшей сестры, ни мысли, что еще два месяца и можно домой. На пересменку, на короткий отдых, после которого он снова вернется в объятия этого богом забытого места. Хотя, такую апатию хорошо разгоняли мысли о том, что он здесь единственный, кто владеет должными навыками, чтобы изо дня в день прокладывать путь до вышки, снимая показания с датчиков. В такую погоду, как сегодня, приходилось сложнее всего: ветер неумолимо расшатывал вышку, закрепляя изморозь на сложной аппаратуре. И тут нужно было приложить немало сил, чтобы всадить установку назад, а затем с легкостью почистить датчики, перепроверить показания и убедиться, что все данные исправно поступают на заоблачный спутник. Лучше бы с такой скоростью приходили письма! А так, с переменным успехом, вселяя очередную надежду. Тяжелая дверь распахнулась почти бесшумно, впуская в помещение короткий порыв ветра и колкий свист, бьющий по расшатанным нервам. Пару секунд, и снова гнетущая тишина, хотя Брынин был внутри, отряхивая куртку от замерзшего на его плечах снега. Михаил нехотя обернулся, улавливая потухшим взглядом зажатость и экономичность движений, когда все тот же Брынин стянул с себя верхнюю одежду, оставшись только в теплом вязаном свитере. Шапка полетела на соседний от Михаила стул, обсыпала поверхность рядом с собой остатками снега, а Лев умостился на край стола, упираясь в него бедрами и складывая руки на крепкой груди. Мужчины переглянулись, замерли на одно короткое мгновение, а затем отвернулись, пряча глубоко внутри то, что съедало их без видимых на то причин. — Васнецов, заканчивай уже плакаться и приступай к работе, — сухо и совершенно недружелюбно произнес Брынин, глядя куда-то поверх белобрысой макушки. — Два часа уже прошло, вали на вышку. — Вот сейчас чай допью, сверюсь со временем, чтобы минута к минуте, а потом пойду. И в запасе у меня будет добрых четырнадцать минут, — спокойно отозвался Михаил, игнорируя колкий взгляд. — Платочек с собой не забудь. Поплачешь на высоте, — хмыкнул Лев, отворачиваясь и направляясь к небольшому закутку, именуемым кухней. — А то, поди, совсем истосковался в этой глуши, домой к мамочке небось уже хочешь. — Хочу, — не стал отпираться Васнецов, поднимаясь со стула и накидывая на плечи тяжелую, но идеально прочную куртейку, что надевалась исключительно для вылазок на «маяк». — Только к маме я питаю искреннюю заботу, вполне обоснованно скучаю по всем родным и друзьям, а к тебе — испытываю стойкую неприязнь. Но это так, для галочки. — Ишь, как заговорил! — Лев обернулся, держа в руке горячую кружку с крепким и сладким кофе. — А на днях плакался и стенал, что в гробу ты видел эти снега и всю страну с ее жаждой знаний. Что ж ты, засранец мелкий, поплелся сюда, если так не хотел оккупировать станцию, а? Михаил замер и перевел ровный немигающий взгляд на коллегу. Ну, и что этому Брынину нужно от него? Помотать и без того намотанные нервы? Посадить на коня и придать ускорения? Или же попрактиковаться в умении острить и бросать в его адрес тупые шуточки, что он, Миша, маменькин сынок и обалдуй, не способный ссать в тридцатиградусный мороз? Ну, так и Брынин не был полярным медведем, хотя, сука, выжить мог в любых неприглядных условиях, ибо зараза к заразе, как говорится... — Лев… Николаевич, вам бы только слезы мои увидеть. Только и говорите об этом, а лучше бы взяли да и проверили ближайший генератор, потому что он гудит уже вторые сутки. А еще, как заведующий машинной провизией — проверили бы остатки по дизелю, а то останемся без электричества, так плакать будете уже вы. От безысходности и… глупости. — Ну-ну, уделал старика, — криво улыбнувшись, Лев занял место Михаила и нацепил на нос очки в тонкой оправе. — Вали уже, умник! Вместо положенных четырнадцати у тебя восемь свободных минут. А потом Брынин отвернулся, похватал записи и включился в рабочий процесс, игнорируя молодого мужчину, что смотрел на него нечитаемым взглядом. Михаил бы и дальше стоял, смакуя маленькую словесную победу, да только бежать нужно было к маяку и снимать показания с датчиков. Это у американцев можно было делать ходки раз в четыре дня, потому что техника лучше и навыки на порядок выше, а у них только дистанционно и с полным письменным отчетом. Потому и рванул наружу, на ходу натягивая шапку и чувствуя, как холод пробирает до самого нутра. Он не спал этой ночью, все крутился и сминал простынь в ногах, желудком чувствуя надвигающуюся катастрофу. Мужикам бы сказать, так не поверят, засмеют на потеху Брынина, что и так не лучшего мнения о новичке в их бригаде. Но беспокойное чувство росло, заполняя собой и легкие, что с трудом дышали от напряжения, и голову, которая болела по пока несуществующим проблемам. И радоваться бы тому, что на ближайший час его никто трогать не будет, так сознание, как назло, раз за разом прокручивало весь недавний разговор, заставляя Михаила задуматься: а по какой же причине бравый и вышколенный Брынин Лев Николаевич так невзлюбил Васнецова? И не списать же на разницу в возрасте, потому что одному и сорока нет, а второй только недавно переступил тридцатилетний рубеж. Вроде и ладить должны, ан нет, нового метеоролога шпыняли как щенка, давя и опытом, и знаниями, и просто человеческим фактором выживания. Это они здесь не первый год протирают ботинки, исправно работая на благо страны, самостоятельно выбрав подобную жизнь в окружении льда, а не Михаил, что по распределению начальства был сослан на холодный материк в компанию здоровенных лбов, состоящую в основном из инженеров. Видать не до конца пережили потерю бывшего товарища и по совместительству метеоролога, который неожиданно принял решение возвращаться домой, бросая своих ребят на волю судьбы. Ну, а та и подослала им молодого специалиста, который впервые оказался в подобном месте, работая исключительно на автомате, ибо с трудом адаптировался в тяжелых погодных условиях. Зато Михаил был умен и схватывал все на лету. Выполнял любые поручения, исправно по минутам снимал показания, не дожидаясь напоминаний или каких других указаний. Пахал как мерин и никому не уступал ни в силе, ни в терпении. Подводила только апатия, теребя его мыслями об уютном доме, о нормальной еде в родительском доме и о Настеньке, что только в этом году поступила в институт на медика. По сестре Михаил скучал больше всего. Вспоминались и русые косы, и курносый нос, и улыбка до самых ушей, которая каждый раз встречала его на пороге. Лишь бы училась, думал Васнецов, лишь бы училась и не бежала замуж за первого встречного, потому что брат теперь далеко и за всем не уследит, не спасет, если нужно будет. Время-то не стояло на месте, а с ним менялись и люди, и мужики в частности, разменивая приоритеты на похоть и временные заботы. Но была надежда, что Настя не последует за прихотью, что возьмет пример со старшего брата и потратит жизнь не впустую. Умная ведь, учиться пошла на врача, да и храбрая, не такая как Михаил. Ему здесь было одиноко, холодно изнутри, а не снаружи, потому что ни друзей, ни добрых товарищей за правым плечом. Нет, мужики отменные были! Уверенные в каждом слове и деле, преисполненные веры в лучшее и непоколебимые перед опасностью погодных изменений. Но это они между собой, между давно слаженным коллективом, а не с Мишей, которому тепла не хватало, а не водки вприкуску с коркой хлеба и банкой шпрот. Гадаев, исполняющий обязанности старшего, и вовсе был отличный мужик. Добродушный, порой смешливый и никогда не сетующий на дурацкую погоду, что стабильно выдавала новые пируэты в зоне их обитания. В свои сорок пять Юрий по-прежнему хвастался прытью и немереной силой, будто юнец перед кучей молодых девиц. За это его и любили, за бодрость духа, чувство юмора и веру, что с его ребятами все будет хорошо: никто не потеряется, не сляжет с тяжелой простудой, не загнется от страха перед бурей. Но и он с укором поглядывал на Васнецова, когда думал, что тот не замечает подобного взгляда. Гадаев словно присматривался к новобранцу, решая, как долго тот протянет и как скоро в его голове уляжется мысль, что здесь нужно работать, а не скулить по ночам от тоски и безысходности. Конечно, Миша не скулил и не плакался, как любил говорить Брынин, просто по его глазам было видно, что парень загибается в этих никому не нужных снегах. Что ненагуленный еще, не оторвавшийся от общей земли и населения, где все привыкли жить одним большим укладом. Здесь все иначе, здесь только шестеро человек, несущих ответственность за себя и свой маленький коллектив. Такая небольшая бригада исследователей, труд которых окупается до верху и с небольшой горочкой сверху, присыпанной сахарком. Что-что, а зарплаты были немаленькие, только здесь они не нужны были никому, ибо тратить их не на что, если только на снег и корку льда. Все деньги уходили в семьи или на личные счета, дожидаясь отпуска своих хозяев, что каждые полгода приезжали домой на пересменку. Михаил подтянул правую ногу, что застряла в сугробе в метре от нужной ему вышки. Как он и думал, снегом занесло большую часть датчиков, а не отступающий еще с ночи мороз, крепко так подморозил крепления, что хоть и в малой степени, но помогало, потому как усиливающиеся порывы ветра могли вырвать всю аппаратуру с корнем. Выудив из небольшой походной сумки пару мелких щеток, Михаил осторожно подступился к вышке и, открыв будку, принялся аккуратно сметать изморозь. Через несколько минут, закончив с одним делом, мужчина принялся за другое — снял показания, проверил наличие сигнала, убедился, что все исправно, и напоследок решил еще раз проверить устойчивость вышки. Крепления стояли прочно, чуть под наклоном, но исправить это можно было только при потеплении, когда уровень снега понизится, и можно будет добраться до самого углубления. Решив, что дело сделано и можно возвращаться на станцию, Михаил обернулся и вдруг почувствовал беспокойство, словно что-то случилось. Видимость была так себе — снег припорошил ресницы, когда сам ветер превратился в густеющее полотно — поэтому пришлось прибавить ходу, чтобы уже через десять минут ввалиться на территорию и замереть в нерешительности. В трехстах метрах от их установочной станции находилась площадка для вертолета, который прилетал раз в месяц с ближайшего аэропорта южного полуострова, привозя последние новости, письма, технику и провизию. И последний такой визит был три недели назад, поэтому присутствие вертушки на территории станции было странным и никак необъяснимым. Миша дернулся и ломанулся со всех ног, минуя по пути тот самый гудящий генератор, свой домик-вагончик и еще одно упрощенное строение, служащее бригаде неким подобием сарая, а затем выбежал на площадку, оглядывая толпу собравшихся. Перед вертолетом стояли все члены бригады, включая и Брынина, который что-то принимал из рук курьера. Мужики обступили центр и чуть разошлись, когда рядом нарисовался Васнецов. — Почему вертолет здесь?! — спросил Михаил, пытаясь перекричать жуткий гул. — Что случилось?! — Сейчас в помещение зайдем, скажу! — Гадаев помахал рукой и к нему подбежал Смолин, прикрывая глаза согнутой ладонью. — Игорь, бери Серегу и тащите ящики в сарай! Потом дуйте в центр! Игорь быстро кивнул и убежал обратно, передавая поручения старшего. Пока все разбирали груз и таскали ящики с провизией, Гадаев что-то перетирал с незнакомым мужчиной, который, судя по выправке, был из военных. Уже от одной этой догадки Михаилу стало дурно и он как заведенный мотался туда-обратно, пока они все не разобрали и не двинулись в сторону центрального вагончика-центра, где происходил основной рабочий процесс. Уже внутри все поскидывали шапки, стянули с продрогших рук промокшие перчатки и принялись разбредаться по своим местам, дожидаясь возвращения Гадаева. Отчего-то все молчали, словно тоже уловили какое-то беспокойство и неправильность ситуации. Зашедший в центр Юрий сразу подтвердил неминуемость прибывшей новости, ибо лицо его было сурово как никогда. Оглядев всех присутствующих, мужчина тяжело вздохнул и потер лицо холодной ладонью, словно сгоняя остатки сна. — В общем так, — Гадаев еще раз всех осмотрел и почему-то остановил свой взгляд на Васнецове. — Пришел приказ: четверо отправляются домой раньше срока. На их место в течение одной недели прибудет новая бригада, после чего оставшиеся двое — тоже возвращаются домой. О причине незапланированной пересменки будет рассказано только по прибытии на родину. Все данные, собранные за последние четыре месяца, решено передать новобранцам с подписью каждого члена бригады. Вопросы? — Кто остается? — Игорь нахмурился, окидывая взглядом напряженных ребят. — Станция должна работать в обычном режиме, значит… Миша, без обиняков, ты сидишь здесь. И поскольку генераторы и другая техника не могут остаться без контроля, то Лёвка, соответственно, тоже остается, — решая по ходу дела, ответил Гадаев. — Здрасте, а я? — Смолин напрягся. — Случись чего, а медика на станции нет! Это как так? — У каждого есть базовая подготовка, да, Васнецов? — Гадаев строго посмотрел на Михаила. — Это не моя прихоть, а приказ сверху. Этот… — обернувшись, будто кто-то в этой глуши мог их подслушивать, Юрий продолжил: — Этот полковник отчитываться передо мной не стал, сказал только, что четверо должны покинуть станцию и принять новое распоряжение руководства лично. Бумажкой помахал перед мордой и был таков. Короче, чтобы не размениваться и время не тянуть, отправимся этим же вертолетом. Сейчас у всех есть двадцать минут на сборы, а я пока поговорю с Мишей и Львом. Идите. Мужики нехотя потянулись на выход, все еще смутно представляя, зачем их дергают с места. И уже на выходе, пропуская вперед психанувшего Смолина, Усин задал волнующий всех вопрос: — Двое на станцию… Юр, ты уверен, что они справятся? — биолог с сомнением окинул парочку «избранных». — А наебнется генератор или снесет вышку? Что, Васнецов один будет новую устанавливать? Или Лев жопу рвать будет и тягать усилители, если сорвет крепления на штырях? — Мы здесь месяцами сидим и ничего, нормально все. За одну неделю ничего не случится, тем более Миша в курсе погодных условий. Температура максимум опустится до сорока одного градуса — не сдохнут, — Гадаев подошел к Роману и похлопал того по плечу. — Пиздец случится только в том случае, если эти двое перегрызутся и оставят станцию без единой души, — мужчина рассмеялся, говоря спокойно и с каким-то душевным теплом, будто наверняка знал, что все будет хорошо. — А так, вернемся домой, через неделю встретим Лёвку и Мишу, а потом уже отдохнем положенное нам время. Может, еще выбьем пару установок и новые обогреватели, а то наши поизносились уже. Все, давай на выход, потом поговорим. Усин дернул бровью, но спорить не стал, выходя наружу, где его ждал вечно молчаливый Долин. Тот и рад был бы внести свою лепту в обсуждение насущного, но в силу характера предпочитал наблюдать только со стороны. Ему, как и остальным, было предельно ясно, что руководство просчитало все ходы наперед и потому так спокойно требовало сразу четырех специалистов на родину, но оставлять двоих на станции… Слишком рискованно и неоправданно. А Михаил все никак не мог понять, отчего разрывает его грудь. Была ли причина в спешном отъезде ребят или же это было только начало и катастрофа уже подбиралась к ним? По метеосводкам все было ясно и ждать значительных погодных изменений не было необходимости, потому как не зря Васнецов шастал на вышку каждые несколько часов. Но ведь где-то зудело! Где-то скребло и упрашивало, что нужно поспорить, отговорить и прибегнуть к чему-то действенному. Но, если Гадаев уже решил — смысла тогда никакого. Удивительно было то, что Брынин не спорил и не ругался, принимая все как должное и совершенно повседневное. Но ведь так неправильно! А если Игорь и Рома были правы насчет непредвиденных обстоятельств? Ну, право слово, никто же не застрахован от подобных бедствий! И окажись в такой ситуации вдвоем посреди льда и порывов ветра — тоже воспринимать как должное? Михаил упорно не понимал происходящего. Да чем там думают в своих залакированных кабинетах, мозгами ли?! Но Гадаев был непреклонен, отдавая последние поручения на словах и записывая в блокнот то, что могло забыться. Чуть позже, стоя на той же вертолетной площадке, Михаил провожал взглядом удаляющуюся вертушку, с паническим ужасом осознавая, что на долгие семь, а, может, и все девять, дней, они с Львом остались в одиночестве, где только от них зависело качество дальнейшей работы. Рука, до этого махающая куда-то вдаль, тяжело опустилась вниз и прибилась к боку. Совершенно точно дрожащему боку, ибо Михаилу было страшно как никогда. Брынин только на мгновение обернулся к нему, а затем молча направился к вагончикам, почему-то минуя центр и гордо шествуя к «дому», где как по иронии судьбы жили они втроем: Васнецов, Смолин и сам Лев. Вот только теперь они там вдвоем, привязанные друг к другу обстоятельствами и другими обязательствами. *** Михаил внимательно следил за сменой показателей, вслух отсчитывая единицы одного из датчиков. За последние три дня это стало почти необходимостью: собственное бубнение создавало иллюзию того, что он не один на этом чертовом куске льда. Брынин, сука такая, за первые сутки довел его почти до нервного срыва, долбя и словом, и действием. Они и раньше с трудом находили общий язык, в основном общаясь по рабочим вопросам, а тут и вовсе цеплялись друг за друга как взбешенные псы. Единственный плюс в отсутствии остальных членов бригады заключался только в том, что никто не мог остановить Мишу в попытках отстоять свое честное слово. Обычно все разборки и склоки прекращал Смолин, заступаясь то за одного, то за другого, потому что прекрасно понимал обоих коллег. Жить на станции можно годами, привыкаешь ко всему, но адаптироваться сразу может далеко не каждый. А Михаила включили в бригаду намного позже, где коллектив был уже слажен и все общение было понятно до мельчайшего жеста. По всем показателям лучше всех подходил именно Васнецов, не предвидели только одного: парень был не готов, умело скрывая беспокойство за отличными навыками и титаническим спокойствием. Как и не предвидели, что между ним и Брыниным могут возникнуть разногласия. Споры возникали у всех, но каждый умел вовремя затихать, понимая, что никому здесь не нужны проблемы, способные вывести из равновесия целую бригаду. Да и Миша легко влился в коллектив, мужики одобрили сразу, просто кто-то в силу собственной мнительности думал, что на него давят. А на деле все желали только добра, принимая новобранца со всей душой, заботясь и помогая адаптироваться в непривычных и безусловно сложных условиях. А вот Брынин, тот еще зубоскальный мститель, любил подначивать, хотя сам не раз признавался, что Васнецов отличный специалист и вполне сносный мужик. Но Мише-то никто не сообщал о подобном… А сейчас, Васнецов и Брынин переживали не самое лучшее время. Оба переживали, мирились с непредвиденными обстоятельствами, но продолжали держать оборону. Они будто осознанно доводили до последней стадии ссоры, выпускали пар и резко расходились, прекрасно понимая, что, если они заведутся не на шутку, то быть беде. Но сейчас, по прошествии трех дней, Михаил готов был поклясться, что еще хоть слово, то он просто размажет Брынина по стене, предварительно искупав того в толще ледяных снегов. Потому что надоело слушать издевки, надоело отвечать тем же и каждый раз ловить на себе взгляд серых глаз. Словно Брынин знал что-то такое, что Васнецов никогда бы не произнес вслух. Единицы сменялись со скоростью света, показатели менялись так же быстро, и Михаил не сразу понял, что это первый предвестник бури. Но какая к черту буря, если ее ничего не предвещало? Ноги, как назло, начали проваливаться в сугроб, словно песчаные пески утягивали мужчину за собой, заставляя метаться в поисках более прочного места. Но как только он сместился, проверяя носком ботинка прочность заснеженной поверхности, послышался первый треск со стороны чувствительного датчика. Михаил поднял глаза и с ужасом отшатнулся, когда с линии горизонта начала подниматься снежная стена. Такого быть не могло, в кино, если только, но никак не в реальности, где он не проходимец, а тот самый метеоролог, что знает и понимает намеки нестабильной погоды. Если бы не теплая шапка, он бы почувствовал, как на затылке волосы поднимаются от подступающей паники. Вот только медлить здесь нельзя было, поэтому взяв себя в руки, Михаил быстро считал показания, еще раз оглянулся на непонятную херню и почти бегом начал спускаться к территории станции. Брынин встретил его у центрального вагончика, начав кричать еще вдалеке: — Миша, что за хрень? Ты что, не видел показания? Тут еще полчаса назад начал усиливаться ветер, у меня уже сорвало один кабель с дальней установки! — Не было ничего, — едва отдышавшись, Михаил схватил Брынина за рукав и потянул в помещение. — Датчики как с ума посходили! Отмечено резкое понижение температуры, зафиксировав аномалию в трех километрах от станции. Буря просто из ниоткуда, понимаешь?! Не было ни колебаний, ни изменений в часовых уровнях! — Ты ее видел? — Лев начал метаться по комнате, собирая кабели и крепления, чтобы затянуть один из поврежденных проводов. — Видел. — Михаил кивнул, заметив пристальный взгляд. — За возвышением поднимается стена. По моим расчетам нас накроет где-то через полтора часа, может раньше. — Тогда я наружу, а ты свяжись с центром, передай последние показания и предупреди наших, — Брынин вылетел на улицу, таща в руках необходимые инструменты. Михаил не стал тянуть и сразу же связался с центром, передавая прогнозы и фиксируя уровень опасности. Из своих на связь вышел только Усин, матеря всех на чем свет стоит, и прося продержаться их, не пытаясь геройствовать. Если бы не буря, то новый состав должен был прибыть в установленные сроки, а теперь все зависело от того, как быстро протрезвеет погода. Васнецов обернулся на маленькое окошко: нулевая видимость и дрожь при сильных порывах ветра. В голове тут же появился образ Брынина, ускакавшего за двести метров до второго генератора. А если его занесет или того хуже прибьет чем-нибудь? Михаил без раздумий натянул теплые вещи и рванул в ту же часть станции. Уже приближаясь к месту, он понял, что что-то случилось: Лев, сгорбившись и натянув капюшон, пытался вручную «завести» установку для подачи тока. — Лев, бросай его! У нас еще два генератора, этот починим после бури!! — Михаил почти рвал глотку, пытаясь перекричать гул сильного ветра. — Бросай!!! Брынин последний раз дернул ручку, убедившись в неисправности установки. Пришлось быстро сворачиваться и бежать обратно, на ходу подбирая кабель и запасной удлинитель в металлическом корпусе. Они вернулись к центральному вагончику, решая, как быть и где именно пережидать бурю. — Нужно остаться здесь, — Лев старательно растирал ладони, кривясь от покалывания и небольшого жжения. — Нужно по возможности поддерживать связь и контролировать установки из центра. — А если буря затянется? Здесь ни одеял, ни еды нормальной, — Михаил и сам понимал, что лучше бы им остаться в центре, но долго они здесь не протянут при всем желании. — Надо возвращаться к себе! — Мы должны следить за показаниями. Ты же не пойдешь в такую погоду на вышку? — Брынин снова натягивал перчатки и рукавицы. — Перенесем сюда все необходимое и будем ждать. Тем более связь у нас только… Свет на секунду погас, а затем началось самое страшное. Аномалия расползалась по всей территории станции, заставляя бурю расти и крепнуть, обрывая провода и все, что было не приварено к основным корпусам. Послышался скрежет и грохот чего-то металлического, ударившегося, а затем протянувшегося по одной из стен вагончика. Мужчины переглянулись и тут же сбледнули с лица, понимая, что это слетела гребаная антенна. Одна единственная, которая хоть как-то могла их связывать с радиоцентром и ближайшими полярными станциями. Основная вышка с установкой для спутника находилась в километре от станции и, даже добравшись до нее, никто не мог гарантировать, что связь будет не повреждена от сильного ветра. Все, что у них сейчас оставалось, так это свет от мощности двух генераторов, которые могли выйти из строя в любой момент, и обогреватели, сохраняющие тепло внутри небольшого вагончика. Оценив масштаб происходящего, Брынин подорвался с места, подлетая к бледному Михаилу. — Васнецов, блять, не смей паниковать! Бери все, что тебе нужно, и бегом к дому! — Лев с силой встряхнул мужчину, стараясь привести того в чувства. — Первое правило: нельзя впадать в панику. Включай мозги и действуй! — А ты? — Михаила отпустило, и он с опаской посмотрел на серьезного Брынина. — Я заберу один обогреватель и догоню тебя. Миша дышал через раз. Когда он собрал все необходимое, то Лев просто вытолкнул его наружу, не давая даже возможности что-то сказать. Ноги проваливались в снег, все тело клонило из стороны в сторону, а до своего вагончика оставалось еще десять метров. За жалкие пару минут, что он находился на улице, глаза почти остекленели от холода. Лицо жгло и кололо, предупреждая о скорых болях после легкого обморожения, но он упорно смотрел вперед, стараясь как можно шире оставлять следы, по которым пойдет Брынин, ибо видимости хватало только на несколько очертаний ближайших построек. И только оказавшись внутри Васнецов смог вздохнуть полной грудью, сбрасывая на стол документы и записи последних показаний с датчиков. Лев появился через пятнадцать минут, весь красный, с замершими синюшными губами и такими же остекленевшими глазами. Обогреватель пришлось оставить у дверей, потому что сил у Льва хватило только на то, чтобы раздеться и упасть на ближайшую кровать. Его заметно потряхивало и было видно, что мужчине сложно не только разговаривать, но и дышать. Ледяной воздух проморозил его до самых костей, а тепла помещения хватало только на медлительный процесс отогрева. — Как ты? — Михаил опустился на корточки перед Львом, хватая того за сухие покрасневшие ладони. — Отходишь? — Аха, — Брынин прикрыл глаза, чувствуя покалывающее тепло от чужих ладоней. — Антенну не спасем, если еще и вышка накроется… — Вышка! — Михаил подорвался как при пожаре. — Я идиот, боже, какой я идиот! Васнецов начал метаться по комнате, собирая разбросанные вещи и снова натягивая их на себя. Пришлось достать еще один свитер, который поверх первого стал ощутимо сковывать движения. Уже обуваясь в высокие ботинки, Лев окликнул его каким-то непривычно дрогнувшим голосом: — Миш, ты куда? Какая вышка? — Там датчик, который фиксирует интенсивность солнечной радиации. Он у нас один такой, его надо закрыть, — проговаривая все это, Михаил поднялся на ноги и хотел уже выйти, как сзади его дернул Брынин. — Ты с ума сошел?! Да плевать мне на датчик, тебя там замурует насмерть! — голос Льва почти звенел от напряжения. — Все уже, нам не выйти до конца бури, а это не один час, это, как минимум, сутки! Слышишь? — Лев, мне надо, понимаешь? Я за этот датчик душу продам! — схватив мужчину за плечи и чуть встряхнув, Васнецов расплылся в шальной улыбке. — Я успею. Просто сиди и жди меня, хорошо? — Ты больной, Васнецов? — у Льва дрогнули губы. — Ты же можешь не вернуться… — Вернусь, — легонько оттолкнув его от себя, Миша твердо произнес: — Засекай время. Сорок минут. Лев с нарастающей паникой смотрел на закрытые двери, краем сознания улавливая усиливающийся вой леденящего ветра. Он и сам мог рвануть, если бы что-то полетело из его установок, но Васнецов, его куда дернуло? Пусть и такой же выносливый, как остальные, с хорошей физической подготовкой, но это нисколько не отменяло того факта, что Миша был слаб морально. Его же паника накрывала на раз-два, психоз начинался едва ли не с самого пробуждения, а тут в героя решил поиграть? А если не вернется, и Лев так и не узнает, что произошло? На этот раз паника охватила Брынина, опуская того обессиленной тушей на край одноместной кровати. Сам же отпустил, сам. А Васнецов тем временем прорывался через метель, не думая и не переживая, просто поднимая ноги и двигаясь к чертовой вышке, датчики на которой нужно было спасти любой ценой. *** Защитная будка поддавалась с большим трудом. Михаил старался дергать настолько осторожно, насколько это было возможно при замерзшем креплении. Когда доступ был получен, мужчина стянул рукавицы, оставшись в одних перчатках, и тут же полез внутрь уже не глядя на показания, которые бесновались скачками единиц. Нужный датчик был закреплен в самом верху, поэтому пришлось разжимать металлические обручи и крепить уже ниже, почти в самый центр, где крепились два датчика измерения скорости ветра и давления. И все это при температуре ниже тридцати градусов, при ветре, сносящем с ног, при подступающей усталости, потому что тело коченело и едва двигалось, нагруженное теплыми вещами. А потом пришлось укреплять саму вышку, чтобы, не дай бог, ее не вырвало и его труд не был напрасен. И только после Михаил отступился, разворачиваясь и с трудом двигаясь по направлению к станции. Одна мысль сменяла другую, словно померкший детский калейдоскоп с кусочками цветных деталей. Как бы добраться, дойти до места и не споткнуться на очередном шаге, который мог стать последним в его жизни. И все это неслось каруселью, согревая хотя бы рассудок, что не позволяло сделать с почти свинцовым телом, что с каждым пройденным метром давало сбои, замедляя и почти пригибая мужчину к снежной земле. Михаил уже не чувствовал рук, не направлял ноги, просто давал себе установку выжить. И все, что он слышал, это был гул сильного ветра, потому что глаза не видели, делая его почти слепым котенком. И вроде бы по ощущениям он был уже близко, оставалось пройти совсем чуть-чуть, но очередной шаг оказался провальным… Нога утонула в сугробе и потянула Васнецова к земле без возможности подняться и выбраться из снежного бархана. А когда тело ощутимо ударилось, сознание стало меркнуть под натиском внезапной боли, усталости и дикого холода, что ощущался огромным лезвием, скользящим по всем мягким участкам. Но перед тем, как окончательно отключиться, Мише показалось, что он услышал ненавистный голос Брынина. Ненавистный, но такой нужный в этот момент. …Льва трясло, как последнего неврастеника. Чутье еще никогда не подводило мужчину, поэтому когда положенные сорок минут остались позади, Брынин без колебаний отправился на помощь. И то ли к счастью, а то ли к беде, но Васнецов оказался поблизости, валяясь в снегу недалеко от вагончика. Кричать было бесполезно, но голос все равно сорвался, пытаясь окликнуть обездвиженное тело. В голове почти не осталось мыслей, и Лев действовал на автомате, поднимая Михаила и принимая на себя почти весь его вес. А там последние рывки, осторожные движения, и они наконец внутри. Первое, что сделал Брынин — усадил Васнецова на пол так, чтобы тот уперся спиной о стену. Затем мужчина быстро разделся и принялся «раскутывать» коллегу, по ходу дела осматривая того на наличие пораженных участков. Но, слава богу, тот был лишь в отключке, а кожа на лице, краснеющая и местами потрескавшаяся до мелких капель крови, имела вполне сносный вид. Нужно было согреть Михаила, привести в чувства, а потом… навешать таких острых пиздюлей, чтобы на всю жизнь запомнил Брынина и его научные методы! Раздев и уложив того на кровать, Лев раскидал по всему столу медикаменты и выбрал одну из мазей, которую они использовали при подобных случаях. Пришлось устроиться рядом, подпихнуть одеяло под тяжелое тело и уже после осторожно накладывать мазь на отогревающееся лицо и кисти рук. Затем Лев аккуратно натер ноги, натянул на них две пары носков и подпихнул Михаилу градусник, зажимая его подмышкой и следя за нарастающей температурой. Но только дуракам может так везти, потому что ни температуры, ни чего-то более серьезного у Васнецова не было. Здоров как бык и дрыхнет, набираясь сил! А Брынина наконец-то стало отпускать. Страх за этого оболтуса, за его жизнь… Ведь все могло сложиться куда хуже, а теперь оставалось только ждать его пробуждения. Лев устало оглядел лицо спящего Михаила. Мокрая челка торчком, открывающая вид на невысокий, но гладкий лоб; едва заметная складка, пролегшая между широких бровей; глубокая ямка над верхней тонкой губой; и темнеющая щетина на остром подбородке. Брынин только сейчас заметил, что на нем есть маленький шрам, такой небольшой рубчик, как если бы Васнецов ударился об угол и рассек нежную кожу. А то, что она нежная была, пришлось узнать на ощупь, когда его собственные пальцы втирали мазь. Словно мальчишка, а не тридцатидвухлетний детина с огромным багажом знаний. Да и в целом, откуда у молодого метеоролога такое шикарное тело? Уж если широкими коренастыми плечами наградила природа, то все остальное явно было заслугой физических трудов. Брынину, например, и было положено быть здоровым и крепким, все же инженер-механик, которому частенько нужна была сила и ловкость подвижного тела. А ему зачем? Складывалось впечатление, что Васнецов ничем ему не уступает. Такой же сильный, стойкий и хорошо знающий свое дело. Только мягкий, слишком мягкий и наивный, будто медвежонок с неокрепшим сознанием, что хищник здесь именно он. Но, может быть, именно поэтому Лев его так третировал: было стойкое желание укрепить его положение не только для него самого, но и для себя, чтобы смотреть на равных. Смотреть в карие глаза и не давить авторитетом и далеко немалым опытом, а принимать что-то до боли знакомое, надежное. Брынин и сам не понимал, почему так зациклился на молодом специалисте. Ну да, на станции было скучно, а тут новое лицо и жажда доказать тому, что он здесь не единственный, кто хорошо понимает суть всего рабочего процесса. И Льву порой становилось стыдно за собственные мысли и не всегда послужные поступки. Ну, право слово, ведет себя как мальчишка, а по паспорту через пару лет уже круглая дата. И седина тому подтверждением, пустившая свои серебряные нити от висков к затылку. Но это больше от стресса, от тянущего беспокойства за каждого, кому он был обязан стабильностью в этом жестоком месте. А тут Васнецов, как снег на голову, со своими глазами, тихим уверенным голосом и красивыми длинными пальцами, что беззастенчиво мелькали перед его носом, когда они общались по рабочим вопросам в непозволительной друг от друга близости. Красивый, зараза! Волосы пшеничные, глаза коньячные и все тот же обмораживающий до легкого ступора голос. Словно баллады поет, а не рассказывает о приблизительных прогнозах погоды. Ну, где тут не влюбиться? По-дурацки так. И за это тоже было стыдно. Потому что не смотреть, не слушать и не реагировать — не получалось. И Лев прекрасно, без всяких там детских отрицаний, осознал свое теплое чувство к новичку в их небольшой бригаде. Знал об этом только Смолин и то, только потому, что жили они втроем, и Игорь был врачом и психологом от Бога. Спасти мог не только руками, но и словами, когда того хотелось больше, чем можно было от себя ожидать. Так было и в тот раз, когда Брынин зацепил Михаила словами, намекнул тому о его плаксивой натуре, а Смолин, жук такой, подошел после и тихо спросил: — Будешь скрывать? Догадается ведь скоро, — Игорь приобнял друга за плечи, легонько сжал пальцы в знак поддержки и понимания ситуации, а затем усадил того на скрипучий стул, разводя полемику. — Красивый пацан, ничего не скажешь, только, Лёвка, он и не дурак вовсе. Пройдет месяц, два, а потом заметит, что ругаешься ты только на него, что смотришь дольше положенного… А потом глядишь, набьет тебе морду. — Не набьет, — выдохнул Лев, пряча лицо в широких ладонях. — Я держать его буду. — Уверен так? У него сестра младшая есть, сам знаешь, так вот он ее оставлять не хотел. У Васнецова болезненное чувство долга перед теми, кого он любит и кем дорожит. Он и нас с того света потянет, если так случится, просто ему время надо. Это мы привыкли о своем, а ему разговоров не хватает, встряски. Хотя, встряску ты ему день ото дня устраиваешь, — хмыкнул Смолин, улыбаясь и одобряя спокойствие друга на каждое слово. — Не тяни кобылу за хвост: лягнет — мало не покажется. И Лев прислушался, стал более стойким перед теплым взглядом добрейших глаз. И язык его больше не метал столько желчи, но по-прежнему срывался на колкие словца. То ли довести хотел, то ли сам боялся. У него, в отличие от Михаила, на родине только мать была и бывшая жена, которой в тягость было жить одной и почти не видеть мужа. А ведь знала, знала за кого замуж выходит! Но винить ее, как не уважать самого себя. Может, поэтому Брынин так легко все принял, но сожалений не испытывал. Молодость уже прошла, отношения опробованы в разной степени и разных плоскостях и отсутствие секса на станции, ну нисколько не влияло на его возникшее чувство. Просто принял, обмозговал, да так и осел, не решаясь действовать и что-то там навязывать. Васнецов-то поди чист аки белый лист! И словно почувствовав, уловив что-то в нагретом воздухе, Михаил распахнул глаза, машинально хватая Льва за руку. Их глаза встретились, полыхнули чем-то схожим с облегчением, а затем страдалец произнес: — Брынин, ты так громко думаешь, — и тихонько застонал, чувствуя затекшее тело. — Я не думаю, я тебя матерю на чем свет стоит! — не зло гаркнул мужчина, помогая Михаилу усесться поудобнее. — Что ты, идиота кусок, поплелся туда? Сдох бы датчик и хрен с ним! Ты о себе подумал? О семье, о нас, в конце концов? Здесь, на станции, мы — твоя семья. Васнецов облизал пересохшие губы, покружил мутным взглядом по ближайшим поверхностям, а затем перевел его на Брынина, заставляя того покраснеть. Не то от стыда, не то от волнения. — Ты размножился, что ли? — голос непривычно хриплый, но такой же ровный. — В смысле? — Брынин сдулся и с вопросом посмотрел на Михаила. — Мы одни тут. Говори за себя, — Васнецов отвел взгляд и попытался подняться. — Куда собрался? — Лев осторожно надавил на широкие плечи. — Обморожения нет, но ты замерз и устал, лежи. — Дай воды, — хмуро отозвался мужчина, укладывая руки поверх одеяла. — И прекрати на меня так смотреть. Я живой, все хорошо. Датчик должен выдержать… — Иди в задницу со своим датчиком! Как курица с яйцом, ей-богу! — рявкнул Брынин, резко дернув стакан с водой, отчего несколько капель упало на покрывало. — Я тут поседел, пока ждал тебя! — Ты и так седой, — Миша по-детски улыбнулся. — Твоими молитвами, засранец! — Ты же не злишься, — не спрашивая, а скорее утверждая, произнес Васнецов. Лев замер на одно мгновение, а затем почувствовал, как его накрыло. Медленно так, тягуче. Он давно уже не злился, как и ругался исключительно для проформы. Просто нужно было выпустить пар, а Михаил подстегивал и гнал его мысли дальше, за какие-то заоблачные дали своего же сознания. Им бы поговорить, успокоиться, потому что храбрились они из последних сил. Там снаружи буря, связь потеряна, а они заперты вдвоем в небольшом вагончике. Сколько они так проведут времени, неизвестно. Поэтому и дергало, зудело под ребрами, успокаивая монотонной мыслью, что скоро все закончится. — Не злюсь, — Брынин мотнул головой, снова усаживаясь на кровать и неожиданно беря Михаила за руку. — Ты хоть понимаешь, как это страшно, отпускать кого-то в бурю и гадать, вернется он или нет? Думаешь, я чай пил и обогреватель обхаживал? Я минуты считал, все порывался идти за тобой, но идеальный ориентир до вышки только у тебя. И, может, это к лучшему, потому что ушли бы вдвоем и случись чего, нас бы никто не спас. А так, я вовремя тебя заметил и ты отделался лишь легким покраснением. — Спасибо, — прошептал Миша, сжимая чужую ладонь. Твердую, шершавую и приятно-теплую ладонь. — Спасибо, Лёв, спасибо. Хотелось заплакать как в детстве, когда разбил коленку, а мама, причитая, мазала зеленкой. И Брынин сейчас вызывал схожие чувства. В этот момент он был самым близким и надежным, самым честным и нужным. Хотелось уткнуться тому в плечо и забыться, не думать о пережитом или о том, как херово ему было все это время. А еще рассказать бы, что ему завидно, потому что у всех связь налажена, чувства выстроены, а он, как белая ворона, не может влиться в коллектив, который ему дорог и очень важен. И обязательно пожаловаться, что ему тоже было страшно, там, на вышке, где он пытался спасти дорогую херовину, за которую, в случае чего, с него снимут шкуру. Лев бы понял его, поддержал, и Михаил даже думать не хотел, откуда появилось это чувство в груди. Главное было то, что Брынин не бросил его, что вовремя спохватился и вырвал из лап недружелюбной бури, так резко накрывшей их станцию. Васнецов разлепил влажные веки и посмотрел на Льва, который внимательно наблюдал за ним все это время. И кто знает, что он прочел в глазах Миши, но склонился резко, притягивая к себе и порывисто обнимая. — Вот дурень-то, а! — причитал Брынин, раскачивая того в объятиях, словно дитя малое. — Сначала геройствует, а потом ревет! Хорошо же все, ну! — Хорошо… — выдохнул Васнецов, засыпая под голос Брынина. *** Михаила мерно покачивало, словно в узкой лодке на медленных волнах. Тело скованно, голова пустая без единой мысли, а лицо горит неестественным жаром. Язык против воли скользнул по сухим губам, а потом он открыл глаза… Лев обнимал его, крепко прижимая к своей груди и дыша куда-то в макушку. Объятия были не сильными, хотя ощущались даже во сне. И как-то не возникло мысли, что это неправильно, потому что дополнительное тепло, обстоятельства и долгожданная поддержка. А еще уютно и так по-домашнему, что Васнецов прикусил щеку изнутри, снова прикрывая глаза. Ощущений было так много, что невозможно было выхватить что-то одно, каждый раз мечась от одного чувства к другому. Лицо действительно горело и чуть пощипывало там, где кожа потрескалась, но это было терпимо и почти безболезненно. Затекли только руки, что были зажаты между их тел. Миша попробовал отстраниться, осторожно уперся ладонями в, как оказалось, мощную грудь, и неожиданно замер, почувствовав мерное сердцебиение другого человека. Тихо, едва ли различимой вибрацией, которую Васнецов сам себе надумал, чтобы увериться. А вот в чем... вопрос уже другой. В доброте и порядочности Брынина? Или, быть может, в его заботе и поддержке? Так все это было понятно и усвоено еще на первых порах. Тогда что это, там, в пределах собственной грудной клетки, где беспокойно билось родное сердце? Откуда взялось такое неуместное в этот момент волнение? Почему вдруг стало неловко и даже страшно? Даже страшнее, чем перед бурей. Может, присмотреться нужно, что-то поднять из глубин памяти и сконцентрироваться на чем-то одном? Снаружи собачий холод и нулевая видимость, гул и свист беспрерывного ветра, а внутри тепло и спокойно, будто так и надо, будто все просто и легко, как если бы они находились где угодно, но только не здесь. Перед глазами всплыла первая встреча с бригадой: все здороваются, пожимают руки, кто-то хлопает по плечу, а Брынин подходит последним и долго смотрит в его глаза. По морщинкам было видно, что уже не мальчик, по голосу слышно, что не из терпеливых и спокойных, по ощущениям — самый настоящий полярный… лев. А потом Миша спросил, как его зовут, а тот с улыбкой ответил: «Лев меня зовут. Но для тебя — Лев Николаевич». И почему-то уже тогда стало не до смеха. Потому что взгляды были напряженными, движения резкими, а слова — колкими и отчасти верными. Михаил не пропускал их мимо ушей, но и не брал близко к сердцу. Просто прислушивался и запоминал, что-то применял на практике и часто это помогало справиться с апатией. С колпаком, что хотел захлопнуть мужчину внутри себя и своих страхов. И если тогда это казалось незначительным, то сейчас бесконечно важным. Лев учил его справляться и не поддаваться панике и придуманным страхам. Он всегда повторял одно и тоже, что здесь, на этой чертовой льдине, нужно помнить первое правило. Никакой паники, ни при каких обстоятельствах и ситуациях. Ладони прижались сильнее. Ощутили крепкость мерно поднимающейся груди, жар через хлопковую футболку, мягкость сосков… Пальцы съехали, и Миша готов был поклясться, что руки двигались сами. Но оторвать их не было сил, как и того желания, что обычно шипело в стремлении отстраниться и дать деру. В ноздри забился едва уловимый аромат теплой кожи, наполняющий легкие непривычной терпкостью. После всех снегов, кристально чистого воздуха — запах Льва был сродни едким духам, что, раз уловив ноту, помнить будешь всегда. Михаил вдохнул поглубже, придвинулся ближе и уткнулся носом в ключицу. Руки за его спиной сомкнулись сильнее, и Васнецов услышал над головой: — Что ты делаешь, Миш? — хриплый со сна голос утонул в копне светлых волос, разогнав жар по всему телу от самой макушки. — Замерз? — Наверное. Стыдно признаться, что не холод пробирает до костей, а странный жар, именуемый обычным мужским возбуждением. Бедра чуть не толкнулись вперед, но Михаил вовремя сдержался, наконец начиная соображать и путаться в мыслях. — Сколько времени? — Васнецов боялся открыть глаза, по движениям понимая, что Брынин сдвигается чуть в сторону, подальше от него. — Вечер уже, половина седьмого, — отозвался мужчина, медленно отводя руки от чужого тела. — Беспокоит что-нибудь? Голова не болит, горло? — Лев? — Миша вдруг распахнул глаза и чуть не отшатнулся, когда столкнулся с внимательным взглядом серых глаз. — Я… — Я знаю, Миш, знаю, — Брынин легонько погладил его по плечу, скользнул ниже к предплечью и едва ощутимо сжал. — Не надо этого. Михаил заторможено отметил, что говорят они, вроде как, о совершенно разных вещах. Потому что Васнецов хотел еще раз извиниться, даже пожаловаться, как и планировал в самом начале, а Брынин явно думал о чем-то другом. И не нужно было быть провидцем, чтобы уловить легкость невесомых поглаживаний; чтобы услышать сорванное дыхание; чтобы прочувствовать напряжение между их телами. Оставалось лишь разобраться в характере подобного поведения, что было несвойственно хмурому коллеге. И Миша вдруг улыбнулся, понял все без лишних сказанных слов. Дорвался значит? Одергивал, грубил, усмирял. Не потому ли, что испытывал что-то посильнее легкой неприязни на почве нежелательного знакомства? Тогда все ясным становится, как то синее чистое небо, что частенько бывает над их головами. А с самим, что происходит? Ответное что-то или беспечное любопытство? — Я тебе нравлюсь? — Михаил произнес тихо, вкладывая в слова понимание, интерес и безграничное спокойствие. — Нравишься, — не стал отпираться Брынин, улавливая каждую смену настроения на чужом лице. — И если бы не возникшие обстоятельства, то узнал бы ты об этом далеко не в ближайшее время. — Боялся, что морду тебе набью? — хмыкнул Васнецов, на долю секунды почувствовав себя выше почти на целую голову. — Не боялся, — Лев ненадолго замолчал. — Боялся, что сам не справлюсь. Миша растерялся. Брынин говорил честно, не обманывая и не пытаясь увиливать от такого простого, но щепетильного вопроса. Неужто так уверен в себе и своем обаянии? Видимо, да. — Сейчас сделаю чай, потом решим, что делать дальше, — Лев поднялся с кровати, натянул свитер и принялся греметь посудой. А Васнецов, наблюдая за ним и его неспешными действиями, вдруг задался одним единственным вопросом: будут ли они решать вопросы о насущных бедствиях погоды или же слова старшего товарища имели куда более интимный характер? *** Аномалия на то и была аномалией, что исчерпывала себя простыми и немудреными оправданиями. Почти сутки и ветер уже стал тише, давая возможность отвлечься не только на свист и утробный гул, но и на другие более красочные звуки. Они сидели взаперти по собственной воле, не решаясь и просто не желая делать первые вылазки, потому как буря могла вновь ошалеть и нанести еще один ощутимый и неприятный удар. Все равно антенна сорвана, генератор сломан, а снег до самой середины тяжелой двери, что разделяла их с ледяным пространством. Брынин корпел над бумагами, сверял данные, периодически проверял обогреватели и каждые три-четыре часа отвлекался на то, чтобы включить чайник и напоить Михаила сладким и горячим чаем. А тот и не думал сопротивляться. Устроил себе незапланированный просмотр фильма, где Лев был в главных ролях, повествуя о своих чувствах и других намерениях. Со стороны он, может, и казался обнаглевшим ленивцем, но ругать его Брынин не стал, лишь в самом начале сказав, чтобы тот отдыхал. Так он и не устал, точнее, уже пришел в положенную ему норму, хотя с большим удовольствием по-прежнему поддерживал образ больного человека. И Лев знал, знал все это, но молчаливо поддерживал спектакль, подавая горячую кружку, придвигая градусник и тюбик заживляющей мази. Для декораций, так сказать. И пусть ветер становился меньше и видимость лучше, но Михаил не спешил бежать к вышке, зачем-то благодаря неугомонную бурю. Ему было любопытно и по-домашнему уютно. Хотя, следующую ночь они и спали раздельно, Васнецов так и пролежал до самого утра, прислушиваясь к тихому дыханию с соседней кровати. Снаружи бедствие, а внутри потепление душевное. Страхи, что долгое время копились в голове, постепенно отступали на милость непредвиденным чувствам. Куда он смотрел, когда Гадаев отчитывал его за мазню в журнале со статистикой? Кого слушал, когда Смолин беседовал с ним на тему адаптации? А ведь у Брынина руки красивые, крепкие, увитые крупными венами и затертые погрубевшими мозолями на внутренней стороне. И то, что ресницы у него длинные, Васнецов узнал в тот момент, когда их покрывал ощутимый слой инея, окружая туманные глаза белоснежным веером. И что голос скрипучий после долгой вылазки, а ближе к полуночи — мягкий и с хрипотцой. И кофе любит он безбожно сладкий, макая в него сухари или сушки, после которых на дне плавал осадок из размокших крошек. День снова скатывался к ночи, приближая их к моменту, когда можно будет вырваться из временного убежища, чтобы оценить размах катастрофы, чтобы связаться с центром и наконец дождаться вертолета, который заберет их домой. И на этой мысли Михаил забывался, ибо не знал, как жить дальше, с какими убеждениями и планами на отдых. Потому что Лев молчал, хотя по-прежнему продолжал окружать ненавязчивой заботой. За окном стемнело, свет пару раз моргнул, и Брынин копался в сумке, словно заранее собираясь в дорогу. И когда тот решил, что уже пора и ко сну отходить, Васнецов первый нарушил тишину, собираясь не только с духом, но и смиренно принимая трепет, что возникал каждый раз при виде полуобнаженного коллеги. — Лев, нам бы поговорить… до того, как все наладится, — произнес он, стараясь не отводить глаза от напрягшейся спины. — Так может и не нужен этот разговор? — Лев обернулся, складывая руки на груди и с прищуром рассматривая одного наглеца. — Раз наладится. — Я про станцию, а не про то, что между нами, — сухо проговорил Васнецов, откидываясь спиной на подушку. — А что между нами? — голос Льва заскрипел, как после сильного мороза. — Что ты там надумал себе, а? — Я надумал?! — вспыхнул Михаил, краснея и неожиданно злясь. — Что я, дурак, по-твоему? Или не вижу очевидных вещей, за которые отчитываться должен ты и никак не я! — А за что я отчитываться должен, Васнецов? Я тебя ни к чему не принуждал, вопросов никаких не задавал и намеков не делал, — ровно ответил Брынин, подходя ближе к его кровати так, что колени прижались к самому краю. — То, что ты мне нравишься, не дает нам право что-то менять в отношениях рядовых коллег. Или ты страстью ко мне воспылал? За две-то ночи? — Как у тебя все просто, оказывается, — горько рассмеялся Михаил, глядя на мужчину исподлобья. — Ты, может, и дальше можешь жить впустую, а мне как-то, знаешь ли, совсем не хочется терять это чувство. — Да ты и понятия не имеешь, что это за чувства, — раздраженно ответил Лев, присаживаясь рядом с Васнецовым. — Я через неделю бабу себе найду и на долгие два месяца забуду о тебе, пока нас снова не соберут на станции. — Так тебе баба нужна или я? — Михаил подобрался, нагнулся корпусом вперед и оказался рядом с лицом Брынина. — Что тебе мешает? Километры или невъебенное чувство справедливости? Или мне надо прямо сказать, что я понял все и меня не смущает мысль, что ты можешь на меня не только смотреть? Выпалил как на духу. И только после задумался над всем сказанным. Чего он добивается? Вывести Льва на чистую воду? Так тот и не скрывал ничего, просто не обличал в слова и слишком очевидные поступки. А по одним только взглядам историю не напишешь, не воссоздашь то, что спрятано глубоко в мыслях. Чужих мыслях. — А с чего ты взял, что нужен мне именно ты? — проигнорировав последние слова, спросил Лев. Как выстрел. Взял да и сорвал все пломбы одним вопросом. Так просто, что губа дрогнула от растерянности и мелкой обиды. В глазах защипало от злости, а в горле поперек встали слишком грубые фразы. Михаил сам подвел их к этому разговору, сам решился на какой-то отчаянный шаг, а Льву всё ровно, как если бы тот знал наперед, что скрывается за всеми бравыми словами. И может быть именно поэтому он первый подался вперед, едва ощутимо касаясь губ Михаила. — Ну, и чего ты завелся? — Лев мазнул губами по колючему подбородку, выдыхая резко и слишком горячо. — Тут или все, или ничего. Оно тебе надо? — А тебе? — Михаил вздрогнул, почувствовав, как внутри все вибрирует и кипит от одного только простого касания. — Первые три дня после прибытия на станцию сложно дышать и двигаться, — Лев обхватил Васнецова за шею, притягивая еще ближе к своему лицу. — Ощущения не из самых приятных. Зато потом начинаешь дышать легче, проходит тошнота и головная боль, — их губы снова встретились, лишь касаясь тонкой обветренной кожицей. — Ты сам это знаешь. — Знаю, — Миша закрыл глаза, вспоминая то время, когда он прибыл на станцию. — Вот и рядом с тобой я не могу нормально дышать, — прошептал Лев, а затем толкнул Васнецова в грудь. И там внутри что-то сжалось, скрутилось спиралью и ощутимо сдавило легкие. Отступило все, раскрошилось на мириады несуществующих частиц, потому что рядом своя аномальная буря. И когда накрыло уже не чувствами, а вполне реальными ощущениями, тяжестью крупного тела… Мир перевернулся окончательно. — Я тут вдруг представил, что было бы, если бы мы больше не встретились, — тихо, на грани слышимости, прошептал Михаил. — И что там? — рука Льва скользнула под край свободной футболки, касаясь горячими пальцами живота. — А там пустота и никакого льда, — Миша рвано вздохнул и, не скрывая болезненной дрожи, добавил: — А я полюбил этот лед. Лев как-то скомканно улыбнулся, подтянулся на локтях, а затем и вовсе поднялся с постели. Мужчина подошел к рабочему столу, подхватил с его поверхности что-то похожее на крем, и вернулся обратно, на ходу раздеваясь и укладываясь уже полностью обнаженным. Ни одного слова, что он об этом думает, ни одного взгляда, за который можно было бы зацепиться, только движения, несущие долгожданное удовольствие и тот самый давно осознанный и принятый уют. Брынин не мешкал, не ждал и ничего не предлагал, даже не спрашивал, а нужно ли все это продолжать. Просто отобрал у Васнецова футболку и чуть резче, чем того требовалось, стянул с него спортивные штаны, сбрасывая все вещи на пол. Левая рука умостилась на влажной груди, придавила сильнее к матрасу, а вторая скользнула к паху, сжимая в шершавой ладони пока еще мягкий член. У Михаила тут же поджались ноги, от переизбытка, от страха, что его не хватит на что-то более явное, чем обычная совместная дрочка. Но и думать об этом было сложно, потому что рука двигалась, пальцы сжимались, а кровь уже стучала по венам, приближаясь к самому эпицентру. А Лев смотрел на потемневшее лицо, наблюдал за каждой морщинкой и мелькающим языком по обветренным и красным губам. И возбуждался он не от горячей плоти в своей ладони, а от самого Мишки, от его запаха пота и тихих стонов, которые невозможно было скрыть. Да и незачем. Они оба этого хотели. Не потому, что соскучились по хорошему сексу, не потому, что нужно было что-то доказать, а просто потому, что их двое и все это без сомнений взаимно. Миша развел колени еще шире, подпустил Брынина ближе и скомканно простонал, когда не почувствовал его руки. Пришлось распахнуть глаза, чтобы застать тот момент, когда невозмутимый Лев размазывает детский крем по своим подрагивающим пальцам. А потом кидает этот несчастный тюбик куда-то в сторону, пригибается всем телом и осторожно касается промежности Миши. Пальцы проехались резко, потом еще раз и еще, пока не остановились на сжатом анусе. Лев вскинул брови, бросая на Михаила испытывающий взгляд, мол, не передумал ли тот, а затем без колебаний продолжил, массируя и расслабляя, пока пальцы не скользнули чуть дальше, ощущая весь жар. Пришлось сжать зубы и шумно выдохнуть через нос, потому что приятного мало, но только там, внизу. В груди же все полыхало, что рука непроизвольно дернулась, хватая Льва за предплечье. — Тише, все хорошо, — Лев почти улегся на Мишу, целуя того в натянутые от напряжения губы и загоняя пальцы еще глубже. — Хороший мой, вот так… — С ума сошел? — у Васнецова перед глазами поплыло от боли и мягкого шепота. — Не без этого. Брынин целовал глубоко, сминая его губы, изредка покусывая и опаляя горячим дыханием. Пальцы нетерпеливо толкались и расходились на манер ножниц, скользили по гладким стенкам, а потом снова толкались, принося не то боль, не то тянущее ощущение подступающего удовольствия. И все это с беспрерывным шепотом, с тихими стонами, где и голоса то не разобрать, потому что до звездочек, до цветных точек под сжатыми веками. Миша вертелся, выгибался в спине и подавался бедрами вверх, все острее ощущая напряжение в паху. Еще бы немного и все закончилось, оглушая на долгие минуты, но в какой-то момент Брынин остановился, извлекая пальцы и поднимаясь с распластанного под ним тела. Пришлось заново искать крем, откручивать крышку дрожащими руками, потом выдавить белесую массу и размазать по собственному члену, который столько времени был обделен в такой простой ласке. Лев тихо застонал, задерживаясь на твердой плоти дольше положенного. — Лёва? — Миша облизал губы, зажимая коленями мужчину, чтобы привлечь внимание. — Лёвушка… По взгляду было понятно, что это предел. Что не нужно было выстанывать его львиное имя, проглатывая окончание, словно единственную сладость. Льва как отрезало, сорвало плотину мнимого спокойствия, потому что дернулся тот слишком поспешно, навалился резко и почти сразу вошел в напряженное тело. У обоих заныло, заставляя сжиматься и стискивать зубы. Михаил и вовсе сжался, причиняя лишнюю боль. — Миш… Миша, — Брынин цапнул его за плечо, проникая глубже. — Потерпи… Не сдержался, не хватило терпения, когда столько месяцев на сухом пайке, а перед глазами распаленное тело. И голос этот чертов, от которого мурашки по хребту и звон в ушах. Лев двигался медленно, но глубоко, желая получить каждый болезненный и глухой стон, вырвать еще один сиплый окрик, чтобы потом подтянуть ближе, развести ноги шире и вломиться так, что звенеть начинало под кожей. И все мало ему, мало, никак не насытиться, упиваясь и жаром, и болью, и таким немереным удовольствием, что плевать на все, лишь бы вечно и только так. С Мишкой Васнецовым, от которого руки дрожат и сердце рвет. А Михаил чувствовал, ощущал через пальцы, что с огромной силой сжимали его бока; через трение и грубые толчки; через рваное дыхание, когда губы Брынина были в миллиметре от его лица. И что-то там скрутилось внутри, накалилось и полыхнуло таким адским жаром, что и думать было смешно о том, что они посреди Антарктиды. А потом так же резко раскрутило, словно ту спираль, что удерживала грудь с самого начала. Михаил уперся руками в грудь Льва, скользнул пальцами по коротким жестким волоскам и уперся лопатками в матрас, забывая не то что имя, но и самого себя. Оргазм оглушил, пробежался волнами от головы до самых пяток и затянул в цветное марево, сквозь которое Миша услышал протяжный стон Брынина. И только потом почувствовал, как ослабевает тело, как трясет от переизбытка эмоций и ощущений, как Лев нежит, обнимая и прижимая к себе без остатка и права на уход. — Мишка, — протянул Брынин, оглаживая пальцами влажную шею и собирая губами капли пота на виске. — Не молчи, ну! — Сил нет, — Васнецов перевернулся на бок, шипя от жжения между ягодиц. — Но как высплюсь — все тебе скажу! *** Лопасти медленно затихали, разгоняя искристый снег под ярким голубым небом. Погода — практически рай, только глаза едва видят, потому что ресницы уже привычно покрыты тяжелым слоем инея. Михаил последний раз оглянулся на станцию и, подхватив свою сумку, небрежно закинул ее в вертолет, забираясь следом. Разгром исправлен, генератор снова в строю, датчики без перебоев, только будка чуть искривлена, и опустевшие вагончики, где теперь обитать будут совсем другие люди. Бригада под руководством Гадаева успешно сдала пост, передала данные и на несколько месяцев переложила свои обязанности на сменную экспедицию, состоящую уже из восьми человек. Теперь их ждала родина, ставшая чем-то далеким, потому что льдина умела приручать. Васнецова уж точно, потому что теперь покидать станцию не хотелось, только что за исключением того факта, что нужно было отъесться, повидать близких и решить пару насущных вопросов с дражайшим начальством. Благо все страхи позади, хотя пробудь здесь все двенадцать месяцев, домой бы все равно хотелось и удержать не смог бы даже Брынин. Тот самый полярный лев, которому тоже предстояла дорога домой… на соседнем месте от Михаила, что смотрел на него с сомнением, едва заметным укором и большим сожалением. Да и в ответ было почти то же самое. Долгий полет, потом пересадка на самолет, еще одна пересадка и наконец родная земля. Сумка тянула вниз, ноги едва переступали, в голове непривычно гулко и в глазах мельтешит от количества простого населения, и все потому, что разум и тело давно привыкли к снегам и мертвой тишине, разбавляемой лишь свистом ветра и голосами своих коллег. Михаил ошалело рассматривал яркие пятна аэропорта, пытался прислушаться к мимо проходящим людям, а Брынин шел следом, впиваясь взглядом в светлый затылок. На выходе пришлось поравняться, спустить сумки и придумать слова для прощания. Михаил чувствовал целый развал, как и прилипший к нёбу язык, что не мог и не хотел поворачиваться под нужным углом. Зато Брынину было что сказать. Он посмотрел на небо, улыбнулся чему-то своему и ровно произнес: — Езжай домой, отсыпайся. — А ты? — не глядя тому в лицо, спросил Михаил. — А я вечером заеду, — Лев широко улыбнулся, подхватил сумку и протянул руку. — Будем отсыпаться вместе. — Ну, тогда до вечера, — Миша сжал широкую ладонь, вспомнил их знакомство и счастливо рассмеялся, проговаривая сквозь приступы смеха: — Буду ждать прибытия полярного льва! — Дома я теплее. И подмигнувший Брынин был тому ярким примером.