Медовая акварель

— 8. 13 —

      Ажурная пыль кружила в янтарных полосах света. Обложка книги, еще хранящая тепло детских рук, уже лежала оторванная на деревянном полу среди разорванных и помятых страниц.       Слезы падали на шелковый подол платья, оставляя на нем мокрые пятна. Темные прядки волос выбились из заплетенных косичек, и девочка небрежно поправляла их пальцами, когда они щекотали ей щеки.       Она бесшумно плакала, с непривычной для ребенка злостью, вырывая листы из книги, которые теперь устилали пол.       Обида колола сильнее любой иголки, и девочка лила слезы, жалея, что она не такая, как другие дети.       Её «необычность» была бы не так заметна, родись она в обычной семье. Где дети не знают по пять языков; не вычитывают энциклопедии на шестьсот страниц за несколько часов; не играют на скрипке, учась на лету. Тогда ей было бы легче, зная, что она не отличается от них, хоть и не может нормально писать.       Но дело было именно в этом. Она родилась в семье, где ум — нормальность. И эта нормальность к ней не относилась.       — Ты не можешь поступать так со всеми книгами, — нагретый солнцем пол скрипнул, когда юноша прошел в комнату. — Мать расстроится, когда увидит, что ты опять их рвешь, — он говорил строго, стараясь не смотреть на сестру, и принялся поднимать листы.       Девочка опустила глаза, не сожалея о разорванной бумаге, для нее это не имело никакой ценности. Она смотрела на расплывчатые пятна от слез на своем платье и слушала, как тихо скрипит пол и шуршат листы. — Лулу, ты не можешь просто их рвать, понимаешь? Тем более, книги совсем ни при чем, что ты не можешь их прочесть.       — Я знаю, Шерлок, но они заставляют меня плакать.       Шерлок ничего не ответил на слова сестры, которые уже слышал много раз, и убрал всю бумагу в выдвижной ящик стола.       Честно было бы сказать, что он жалел сестру, которой не удавалось без головной боли и пролитых от досады слез прочесть хотя бы страницу. Шерлок жалел Лулу, подмечая, как тяжело ей это дается и насколько затравленной и дефектной она себя ощущает в их семье.       Он старался не быть таким резким и жестоким по отношению к младшей сестре, нежели чем более бесчеловечный Майкрофт. Самый старший из Холмсов часто словно вводил раскалённое шило под кожу, задевал сестру, напоминая и тыкая её недостатком.       В частной школе для девочек, где была отличная учебная программа, — родители надеялись, что это, каким-то образом, улучшит успеваемость дочери — Лулу была первой целью насмешек сверстниц.       То, что она не умела читать и писать, сильно бросалось в глаза. И, естественно, это заметили другие, принимая девочку за безмозглую тряпку, которая попала в эту престижную школу по ошибке.       Умственно отсталая.       Лулу не была из тех, кто терпел каждое обидное слово, брошенное ей в лицо. Она, с полной решимостью защитить себя, кидалась на каждого, кто хоть как-то пытался её этим задеть. Исключением были лишь братья, чьи обидные слова она выслушивала и проглатывала, не желая с ними спорить.       Она до дрожжи в пальцах завидовала и ненавидела Шерлока и Майкрофта. С натянутой улыбкой она слушала об их успехах, чувствуя себя еще больше безобразной. Пыталась доказать себе и им, что она может, правда может, стать такой же умной как они и её дефект не проблема.       В свои восемь с половиной лет, Самуэлла Холмс слишком быстро повзрослела.       Шерлок молча опирался на письменный стол и наблюдал за задумчиво-грустным выражением лица сестры. Кожа под глазами покраснела от слез, она сжимала губы, наморщив лоб. Он мог догадаться, о чем Лулу думала, это было так просто. И его это расстраивало.       — Мисс Фрамлин будет спрашивать тебя завтра, что ты успела прочесть, — сказал Шерлок, рассматривая лицо сестры. — Я прочту тебе, чтобы завтра ты могла рассказать ей хотя бы небольшую часть.       — Я ведь разорвала книгу, — негромко сказала Лулу, намеренно не поднимая глаза на Шерлока.       — У меня есть еще одна. Не волнуйся, — несмотря на заботу со стороны брата, Лулу всегда воспринимала любое их внимание с тревогой, и даже сейчас она не верила в добрые намерения Шерлока.       Недоверие было ко всему. К любой, даже сухой заботе Майкрофта или его ненавязчивые вопросы о том, как прошел её день. Поэтому Лулу вела себя отчужденно, стараясь никого не подпускать, чтобы лишний раз не плакать от мучительно обидного слова.       Её недоверие растекалось, как теплый мед по стеклу, и только больше липло к пальцам, к коже, к её голове. Она не чувствовала себя ребенком и не чувствовала любви своих родных.       Она лишь ощущала свою неполноценность.

— 11. 16 —

      Эту болезнь окрестили дислексией.       Нарушение способности к овладению навыком чтения.       Люди с этой болезнью эмоционально нестабильные, импульсивные, раздражительные. У них трудности с усваиванием информации. Проблемы с почерком. Ошибки при списывании слов. Трудности в пересказывании текста.       Когда Самуэлле исполнилось восемь, родители серьезно забеспокоились о том, какая причина послужила тому, что их дочь была неспособна учиться грамоте. На хрупкие детские плечи сваливалась непосильная ноша, заключенная в том, чтобы терпеливо работать со специалистами, которые, якобы, всё знали. Которые заставляли писать её длинные и сложные слова и запоминать короткие, совершенно непонятные для неё стихи.       В тот самый год Шерлок начал читать ей книги. Это была его воля. Он желал помогать своей младшей сестре. Желал поддерживать её, смягчая любой удар. Шерлок старался быть хорошим братом.       Он много рассказывал ей о науке и музыке, о композиторах, о явлениях природы. Откуда берется снег. Почему идет дождь. Почему люди плачут и почему рождаются такие, как она.       Шерлок учил её скрипке и фортепиано. Играл для неё, чтобы потом она научилась сама. Аккуратно следил за тем, чтобы не задеть сестру случайным словом, когда объяснял ей что-то важное. Рассказывал ей о настоящей жизни, за пределами стен их дома, где люди убивали людей. Он говорил ей о том, как пытался раскрывать эти убийства, как ему нравилось заниматься подобным. В такие моменты Шерлок видел, что сестра его понимала и одобряла его затеи.       Лулу тянулась к брату. Насколько бы она не вела себя отчужденно, ей нужен был тот, кто разделял бы её одиночество вместе. Она не давала себе и повода сомневаться, что в один прекрасный момент эта светлая идиллия кончится. Шерлок рассказал ей о многом, и одно она усвоила точно — ничего не вечно.       В семье её звали по-разному.       Для Майкрофта она всегда была — Сэм.       Родители зачастую обращались к ней как Элла и редко полным именем.       Шерлок звал её просто Лулу.       И каждый член семьи знал разную её:       Для родителей она была вне всякого понимания. Ребенок с грустными глазами, трудным характером и любимым занятием — порчей книг. Но они любили дочь, несмотря ни на что.       Для Майкрофта эта была девочка, страдающая болезнью гениев, но так и не сумевшая прочесть даже «Русалочки».       Шерлок знал большую часть Лулу. Он чаще всех проводил с ней время. Он чаще всех видел, как сестра плачет. Он просто любил бывать рядом с ней. Лулу рвала дорогие для него учебники, но он не предъявлял ей ничего, зная, насколько это будет бесполезно. Бесполезно лишь потому, что Лулу никогда не просила прощения. Даже самое простое «извини». Ни перед кем. В этом случае исключений не было.

* * *

      Шум плещущихся о скалы волн. Пласты воды, обрушивающиеся друг на друга. Брызги соленой воды. Морские раковины вдоль излома берега. Размытый в лазури песок. Серое небо, как мазки акварели по бумаге.       Тревогу словно замывали сами волны, и дышалось ровнее и глубже, лишь взглянув на беспокойное море. В пасмурные дни вода и небо сливались, становясь, продолжением друг друга. Одной серебристо-серой гладью, где не было конца и края.       Лулу нравилось смотреть на несколько вещей, и одной из них было море. Необъятное. Индиговая глубина. Шумное и тревожное. Меняющееся от сине-зеленого до серого металла.       Шерлок скользил взглядом по трепещущемся темным локонам волос и по счастливому девичьему лицу. Выражение нежности и удовлетворения прошлись тенью эмоций по его лицу. Он не зря привел сюда сестру.       Ментоловый дым выскальзывал из приоткрытых губ и уносился вместе с соленым ветром. Юноша курил в стороне, наблюдая за сестрой. Девочка с увлечением красила мелками белый лист альбома, стараясь изобразить всю неугомонность морских волн.       Шерлоку не нужно было перешагивать через себя, чтобы заставить сестру чувствовать себя хорошо в его компании. Он мог быть кем угодно и для кого угодно, но для Лулу он был собой. Ни притворства, ни желания превзойти её, как это было с Майкрофтом. Быть может, Шерлоку была так необходима Лулу, потому что она не могла с ним спорить, как это делал Майкрофт. Может из-за того, что она им не руководила, не давала ему повода злиться (лишь, когда рвала его книги). Или с ней всё было настолько просто, потому она не могла потягаться с ним по причине своей дефектности.       Шерлок этого не признавал, даже не хотел об этом думать.       — Что ты скажешь завтра в школе, почему сегодня не пришел? — Лулу, не поднимая головы, спросила брата.       — Не беспокойся об этом, — ответил Шерлок.       Синий цвет ложился на белый. Аккуратными, отрывистыми движениями, Лулу создавала море так, как его видела она. Шерлок с искренним интересом следил за тем, как сестра рисует, подмечая детали. В вязаной кофте ему было прохладно, но юноша не жаловался, ожидая, когда сестра закончит рисунок.       Шум волн сглаживал мысли, студил кожу на лице и руках, долетая соленой пылью до сидящих на песке детей. Лулу и Шерлок молчали, иногда цепляли друг друга короткими, но понятными только для них взглядами. Синхронно вздыхали, и наслаждались мгновением, которое не повторить вновь. Конечно, можно было бы прийти к морю еще много раз, но каждый раз отличался бы от других. Каждый раз будет разным.       — Майкрофт уехал насовсем? — Шерлок не ожидал, что Лулу вновь заговорит, поэтому резко отвлекся от своих мыслей. Он взглянул на сестру, замечая, что она уже закончила рисунок.       — Он будет приезжать на праздники. Нам от него просто так не избавиться, — с ехидством заметил Шерлок, боковым зрением, видя, как Лулу улыбнулась.       — Почему вы всегда с ним ссоритесь?       — Сложно объяснить. Наверное, потому что он мнит себя Королевой Англии и задирает свой нос, — еще одна ядовитая усмешка, но Лулу больше не гнула губы в улыбке. Серые глаза девочки переливались от беспокойных, противоречащих чувств. Ей хотелось заступиться за старшего брата, и она сама не знала, откуда взялось такое желание.       — Майкрофт не такой плохой, Шерлок, — голос Лулу прозвучал глухо, и Шерлока это насторожило. Юноша повернул голову к сестре, разглядывая её своим внимательным взглядом. — Перед отъездом он зашел ко мне и извинился за всё, что когда-то обижал меня. Он выглядел виноватым, хотя я даже не злилась на него в то время. Я думаю, ему было, правда, плохо от того, что он меня оскорблял. И смелости он набрался лишь тогда, когда уже уезжал. Ты всё еще считаешь его задирой?       Шерлок потрясенно притих, не веря тому, что рассказала Лулу. Юноше было непросто принять то, что Майкрофт умел извиняться, но он бы удивился куда сильнее, если бы этому научилась Самуэлла. Он долго молчал, не находя слов, и просто смотрел на море, чувствуя тепло Лулу рядом с собой.       — До этого момента у меня не было поводов считать Майкрофта человеком, — беззлобно сказал Шерлок. — Боюсь, я ошибался.       Он достал из пачки сигарету, оставляя её между губ, и коснулся кармана, нащупывая зажигалку. Дым коснулся лица девочки, и она подняла взгляд на Шерлока, а затем посмотрела на темнеющее от туч небо.       — Пошли. Скоро начнется дождь, — сказал вместо неё Шерлок, поднимаясь с песка, и протянул руку Лулу, зажимая сигарету зубами.       — Мы ещё сюда вернемся?       — Конечно, Лулу.

— 12. 17 —

      Шерлоку не показалось.       Глаза Лулу были красными, а улыбка до смешного неестественной. Ногти были сгрызены, и под ними запеклась кровь. Волосы, которые перед уходом были заплетены в колосок, распущены и завязаны в хвост. На запястьях из-под рукавов блузки, словно не до конца стертые чернила, виднелись синяки.       Сестра поздоровалась тихо и старалась вести себя привычно, но обмануть Шерлока ей не удалось.       — Лулу?       Девочка не обратила внимания, сразу поднимаясь к себе в комнату. Шерлок знал к чему всё это. Родители и не догадывались, что могло случиться.       — Элла, всё хорошо? — мать переглянулась с отцом, и они одновременно посмотрели на сына. — Шерлок, с ней что-то стряслось?       Юноша не ответил, подбегая к лестнице и, схватив деревянные перила, поднялся по ступеням. В голове Шерлока было много вопросов и ответов, возможно, не совсем верных, но он догадывался, почему сестра была расстроена.       Дверь в комнату была открыта, когда Шерлок потянул на себя ручку. Это его изумило, но лишь на пару секунд. Шерлок вошел, осматривая комнату, в которой Лулу не оказалось. Он цеплял взглядом вещи вокруг.       Смятое покрывало. Тетради на полу. Темно-синие шторы, задернутые до половины. Вязаная кофта на стуле. Рассыпанные блестки на подоконнике, от которых бежали отсветы по потолку.       Лулу здесь не было, и комната казалась безликой.       — Самуэлла?       Мама заглянула внутрь, напоровшись на взгляд Шерлока, и застыла в проеме.       — Где она, Шерлок?       Юноша наморщил лоб, еще раз оглядевшись, и прошел мимо матери, кинув на ходу:       — Не беспокойся. Она у меня.       Он знал свою сестру достаточно хорошо, но не достаточно верно. Всё реже он ошибался, все чаще ему удавалось её узнавать. Ему нравилось, словно собираешь кусочки паззла для полной картинки.       — У тебя прохладнее.       Голос надломанный, но притворно беспечный. Лулу сидела в изножье кровати, пролистывая книгу. Темная вуаль волос прикрывала заплаканное лицо, но Шерлок и без того знал, что сестра плакала. Он тихо прошел к себе, закрыв дверь, и присел рядом с Лулу.       — Хочешь поговорить? — спросил он, зная ответ заранее.       — Нет.       Она швырнула книгу на пол и резко поднялась с кровати. В серых глазах, на самом краю радужки, плескался тягучий гнев.       Шерлок заметил, как сестра сжала губы, как глаза стали наполняться слезами и как задрожали бледные пальцы. Она тихо заскулила, прижимая руки к груди и сгибаясь пополам, словно её только что ударили. Из глаз закапала соль. Волосы темными волнами упали на плечи и скрыли лицо.       — Почему?!       От её крика Шерлок вздрогнул. Он с гулким стуком сердца взирал на Лулу, боясь прикоснуться к сестре.       — Почему я такая?! Я не хочу! — она схватилась за волосы, подавляя громкое стенание. — Я хочу… хочу уметь… — захлебнулась, выпустив из пальцев пряди. —…быть… как все. Хочу читать… хочу красиво… писать… Хочу быть как все!       — Лулу…       — Ненавижу тебя! — кричала она. — Ненавижу Майкрофта! Ненавижу вас больше всех них! Вы… получаете всё! А я нет. Несправедливо! — она почти истерично рыдала, дрожа всем телом.       Её голос то надламывался, то становился похожим на хриплый, но гневный шепот. Губы кривились от омерзения к себе и братьям.       — Вас хвалят. Вы первые везде. Миритесь умом, задираете носы, смотрите на всех свысока. А я родилась уродкой в семье гениев! Отсталой…       Шерлок почувствовал свою беспомощность при виде истерики сестры. Он не знал, как это остановить, как прекратить её терзания. Он обнял её, почти грубо, беспрепятственно, зажимая дрожащее тело в своих руках, и сразу почувствовал сопротивление, но не стал отпускать.       — Ненавижу тебя. Ненавижу, — яростно шептала она, отталкивая от себя брата, но сил не было, и она просто сдалась.       Она дышала ему в грудь, ощущая себя такой уставшей. И ещё было что-то, что теплилось на самом краешке темноты, докуда не доставал свет. Она старалась заглянуть внутрь себя, разобраться, докопаться, что именно это было. Но оно ускользало, и оставляло после себя только пыль в янтаре.       Люто ненавидеть и завидовать своим же братьям, это было нормально для Лулу. Им не приходилось мучиться при чтении, не бороться с постоянной головной болью, не стараться держать ручку правильно. Отсталой ощущала она только себя.       Шерлок знал, что произошло. Сестру как год перевели в коррекционный класс, где детям с ограниченными возможностями помогали учиться. Такого унижения и презрения к себе Шерлок не видел у Лулу никогда, до того самого момента, когда мать известила её о переводе. А сегодня произошло то, чего не было уже долгое время. Лулу подралась с девочками из обычного класса. Они наговорили ей много грязи, очень её расстроили; она тоже не стала молчать, завязалась драка, отсюда синяки на руках, и волосы, которые ей пришлось расплести. По дороге домой Лулу плакала, а на уроках, нервная и сердитая, сгрызла ногти под корень.       Лулу знала, что Шерлок догадается. Он всегда знал наперед, всегда видел всех насквозь, и она хотела быть такой же. Она хотела быть, как Шерлок, такой же умной, уверенной, словно парящей среди суеты и невыразительности.       — Я хочу быть тобой, Шерлок.

* * *

      Витиеватые морозные узоры обвивали прозрачное стекло. За окном атласные снежинки сыпались с голубовато-серого неба, оседая на тропинки в саду, на жемчужные поля снега. Снег переливался, как обыкновенные блестки, но дарил необыкновенно хорошее настроение и приближение Рождества.       Лулу скребла ногтем морозную паутину, царапая на нем инициалы «S.H». Её утомляла суета, которая творилась на первом этаже дома. Прислуга вместе с родителями рядили дом в мишуру и гирлянды, вешали на ель игрушки, накрывали праздничный стол в столовой, стелили новые ковры, подкидывали в камин поленьев и слишком громко хлопали дверьми.       Шерлок с наигранно мученическими вздохами помогал внизу, при желании закатывая все время глаза.       — Это клюквенный морс?       — Да, Шерлок, это клюквенный морс, — отвечали ему, и он закатывал глаза.       — Зачем это вешать сюда? Смотрится не гармонично.       — Просто сделай это, Шерлок, — и снова закатывал глаза.       — Слишком много алкоголя. Я думал, у нас будут семейные посиделки.       — Так и есть, Шерлок, поставь шампанское на место, — и опять закатывал глаза.       Юноша вовсе не был раздражен или чем-то расстроен. Наоборот, ему нравилась вся эта суета и предпраздничный мандраж. Он уже знал, какой родители приготовили подарок; знал, что будет после торжества; знал, что Майкрофт приедет куда довольнее и будет строить из себя такого же хмурого черта, как и Шерлок.       Возможно, хорошее настроение Шерлока было условлено тем, что всего несколько часов назад ему удалось раскрыть сложное дело с двойным убийством. Или, быть может, Шерлок всё же был, действительно, рад хотя бы одному своему Рождеству.       Желание сыграть на скрипке или исполнить партию на рояле совершенно давило на Шерлока. Он потирал пальцы, теребил ворот рубашки, ходил взад-вперед, нервируя прислугу и мать, но не прикасался ни к одному инструменту.       — Уильям Шерлок Скотт Холмс, прекрати мельтешить и сядь ты, ради бога! — мама вперила в юношу грозный взгляд и указала на диван в гостиной. Шерлок не послушался мать и быстро поднялся по ступеням на второй этаж. — С ума сойти можно. Магда, что там с миндальными пирожками, пора…       Шерлок не забывал о сестре ни на минуту, но сегодня день был слишком ярким и шальным, что он, к своему огромнейшему стыду, позабыл о младшей из Холмсов.       Девочка наблюдала за снежинками-блестками, забравшись глубоко в себя. Ей словно не было дела до праздника, родных, нарядной ели и клюквенного морса. Она всё думала о себе, размышляя о дальнейшем, что станет, что изменится, что вновь причинит ей боль.       — Позволишь составить тебе компанию? — Шерлок очень тихо вошел в комнату к сестре, принося с собой сборник рассказов Ханса Кристиана Андерсена в мягком переплете. Лулу нацарапала на стекле еще несколько рисунков, не замечая, как Шерлок присел на подоконник рядом с ней.       — У тебя слишком печальное выражение лица для Рождества. Тебя кто-то обидел? — неотрывно наблюдая за лицом сестры, спросил Шерлок. Девочка моргнула, чувствуя дискомфорт от пристального взгляда на себе. — Я не понимаю, что с тобой, Лулу.       — Мне грустно.       — Почему?       — Потому что, то, что я желаю каждый год на Рождество, не сбывается, — резко ответила Лулу.       Оба затихли. Звон посуды и голоса слабо доносились снизу, из-за приоткрытой двери комнаты. Шерлок мял книгу в руках, не зная, (не впервые с сестрой) что можно сказать. Изучал, как подрагивали темные ресницы и как зрачки сужались, когда Лулу наклонялась ближе к окну. Шорох наглаженной рубашки Шерлока и хруст паеток на юбке Лулу, когда она ерзала, рушили тишину в комнате. Она отрывала блестки с одежды, поддевая их ногтями, и сжимала подушечками пальцев.       Юноша отчего-то терялся, потирая мягкую обложку в руках. Он впервые дарил сестре книгу, которые она так не любила и предпочитала рвать их и сжигать в камине, нежели чем читать. Но Шерлок знал, о да, он точно знал, что эта книга понравится Лулу.       — У меня для тебя подарок, — улыбнулся Шерлок, когда увидел потеплевший взгляд сестры. Лулу опустила глаза на книгу в руках брата, и улыбнулась так, словно Шерлок угадал с подарком. Ведь так и было.       — С Рождеством, Лулу.       Шерлок отдал книгу в мягком переплете в руки сестры, наблюдая за ней. Теперь она еле заметно улыбалась, подняв взгляд на брата, в котором он уловил блеск сомнения. Всего мгновение. А потом Лулу затоптала в себе любую навязчивую мысль, будто вспоминая, какой сегодня день и для чего он нужен.       — Спасибо. Я постараюсь её не порвать, обещаю.       Это было пустое обещание, Шерлок это знал.

* * *

      Он мог скрывать любое проявление чувств за язвительностью, угрюмостью и безразличием. Но когда он видел её, его зрачки расширялись, словно капля смолы в расплавленном хризопразе глаз.       ЗАПРЕТ!       Шерлок с огромной, сводящей все кости в теле, обреченностью смог сам себе сознаться. Было не столько сложно, сколько больно и гневно осознавать, что чувства совсем напрасные. И Шерлок, обреченный чувствовать то, что СОВСЕМ НЕ ДОЛЖЕН, был расколот внутри.       Пенистая полоса на палевом песке смыла половину замка. Сырые комья песка рассыпались, и замок окончательно пал, так и не удостоившись окончания постройки.       Шерлок был в смятении. Всем своим видом он выказывал только легкую скуку и спокойствие, но в душе у него царил шквал. Юноша выкуривал вторую сигарету за прошедшие полчаса и размышлял, как сообщить сестре о его скорейшем отъезде. Он понимал, почему тянул так долго. Почему не рассказал об этом Лулу раньше, еще зимой. Шерлоку была неприятна сама мысль, что он оставит сестру одну. Что он просто оставит её и уедет.       У сестры не было близких друзей и друзей вообще. Только Шерлок. И у Шерлока не было друзей. Только Самуэлла.       Они привязались друг другу. Незаметно переняли привычки друг друга, и это не было плохо. Они были куда ближе, чем это видели другие, и это было плохо.       ЗАПРЕТ!       Лулу видела в Шерлоке не просто брата. Он был для неё другом, учителем и её нежным увлечением. Это ли называлось влюбленностью? Самуэлла не знала, но она лишь понимала, что то чувство, которое она питала к брату, было не сестринским.       ЗАПРЕТ!       Когда это произошло и как так случилось, что грани между ними стерлись, никто не имел понятия. Порой случаются исключения, которые называются запретами и которые людям нельзя переступать. Это вне всяких существующих правил, за это карают.       — Лулу, выслушай меня, мне необходимо сказать тебе кое-что важное.       — Да, Шерлок.       — Я уезжаю, — сказал юноша, опустив взгляд в песок. Лулу вздрогнула, распахнув серые глаза. На лице застыло выражение предательства и удивления.       — Ты бросаешь меня! — по-детски обиженно воскликнула девочка.       — Нет. Вовсе нет. Я поступил в Кембридж, как и хотел. Мне придется уехать, это правильно.       — Нет! — Лулу была слишком зла и расстроена, чтобы порадоваться за Шерлока. Она была так рассержена на брата, что даже не могла сказать ему ни слова. Ни одного нормального слова. Только наполненные слезами обиды глаза говорили куда больше обыкновенных слов.       — Я не могу оставаться здесь всю свою жизнь. Когда-нибудь и тебе придется поступить в университет, и ты уедешь из дома, а потом выйдешь замуж и заведешь свою собственную семью, — голос у Шерлока звенел от напряжения. Он тянулся к сестре, а она отталкивала его. Он пытался прижать её к себе, но Лулу била его по рукам и груди.       — Я буду несчастной. А я не хочу быть несчастной больше, чем сейчас, — девочка плакала, закрывая ладонями лицо.       Шерлок с трудом понимал, о чем говорила сестра. Было ли это про университет или про её будущее, про семью и мужа. Он с растаявшей, на самых кончиках пальцев, надеждой, тянул руки к Лулу, и это было провалом.       — Проблема… — Лулу пыталась что-то произнести, но из-за слез запиналась и глотала слова. — Проблема в том, что ничего хорошего не может длиться вечно, а плохое… лишь оно вечно.       — Нет-нет, Лулу, ты ошибаешься.       — Плохие мысли всегда с нами, даже когда нам хорошо. Ты уже думаешь о том, что будет после всего хорошего, и ты думаешь не хорошем, а о плохом.       Шерлок не мог произнести ни слова. Он смотрел на заплаканное лицо Лулу, в её серые глаза, в обиженно поджатые губы, и видел не двенадцатилетнюю девочку, а взрослого человека. Шерлок пораженно смотрел на сестру, понимая, как он все это время предвзято и слепо к ней относился. Он не хотел замечать того, что Лулу никогда не была бледной тенью их с Майкрофтом. Она была одной из них. По-своему другая, но одна из них.       Лулу закинула вьющиеся волосы за спину, глубоко вздохнула, чувствуя, как свежая соль осела в легких, и взглянула на брата с такой тоской в глазах, что Шерлок понял, ни одно его прощение себя не окупит.       — Прощай, Шерлок.       Она быстро ушла с песка, срываясь на бег. В ушах свистел ветер, и грудь сдавливало от боли, то ли из-за быстрого бега, то ли из-за Шерлока.       Момент, который запомнится вместе с шумом волн, шорохом песка и соленым ветром, и который окрасит живые воспоминания в черный.

— 16. 21 —

      Он получался на холстах куда холоднее и отчужденнее, чем был в жизни. У нее так выходило, она рисовала по памяти. Запечатляла детали, выцветшие месяцами и выгоревшие, за это долгое время. Глаза казались живыми, но взгляд был прохладным, совсем неприветливым, хоть на картине он и улыбался.       Широкими мазками она красила черной акварелью кудри, которые были неизменны: такие же легкие, завитые в мягкие кольца, которые придавали его лицу какой-то бархатности. Но больше времени она любила тратить на глаза, на эти совершенно необычные глаза. Она долго вырисовывала карандашом детали, придаваясь воспоминаниям того, какие необыкновенные были у Шерлока глаза.       Хризопразовые с капелькой золота и еле заметной точкой над зрачком в правом глазу. Можно было сойти с ума, ища точное определение цвета глаз Шерлока. В её наборе медовой акварели не было такого цвета, она создавала его сама, очень аккуратно смешивая краски.       Сложнее всего было передать Шерлока на холст, когда он улыбался. Она могла нарисовать его задумчивым, гордым, удивленным, но улыбающийся Шерлок это было трудно.       Больше всего ей нравилось смотреть на Шерлока тогда, когда он не подозревал об этом, когда он был сосредоточен на деле и когда он курил. Ей казалось, он был просто прекрасен в своих случайных жестах и легких улыбках; в своем умении самодовольно ухмыляться; в этом его цепком взгляде и поджатии губ; в его уверенной, почти летящей походке.       Несмотря на свой высокий рост и худобу он не выглядел как каланча, в нем было что-то чарующее и царственное. Его прямой стан и аристократическая внешность, придавали ему только больше очарования. Но нельзя было сказать, что он пользовался большим вниманием со стороны дам. Шерлок отталкивал всех своей надменностью и чудаковатостью, которой обладал каждый Холмс, вероятно. И это ничуть не тревожило его, зато Лулу была сокрушена тем, что не была знакома хоть с одним парнем, который бы не оказался её братом.       Холст заполнялся знакомыми чертами красивого юношеского лица. Белое полотно теплилось густыми цветами медовой акварели. Бархатный черный. Золотисто-зеленый. Серебристо-белый. Кофейный.       Картина приобретала живость, словно сам Шерлок Холмс наблюдал за тобой с полотна, мягко сгибая губы в улыбке.       Несколько мазков кистью здесь, парочку тут, и картина была завершена. Самуэлла была объята светлой радостью от того, что сумела все же передать частичку Шерлока. Что смогла нарисовать то, что задумывала изначально, и она этим гордилась.       Мысли девушки теряли ясность, как только она глядела на изображение своего брата. Она пропадала в воспоминаниях о его нечастых визитах домой, о их молчании, еще с того момента, как Шерлок сказал, что уезжает. Лулу часто крутила и крутила этот атласный клубок ниток из моментов, который с годами стал совсем маленьким, потому что она немилосердно отрезала мгновения-нити, стараясь забыть.       — Милая, Элла, спустись. Шерлок приехал, — отчетливо громко услышала Лулу голос матери за дверью. Девушка выпрямилась на стуле, прислушиваясь к шуму снизу. Пульс предательски участился, тело прошили колкие мурашки беспокойства. Она часто заморгала, вглядываясь в альбом с набросками и яркими картинками, на которых был изображен он, словно не верила, что этот парень действительно мог существовать.       — Он вернулся, — сказала себе Лулу, поднимаясь со стула, и заправляя вьющиеся пряди за уши.       Это снова проклятое Рождество. Кругом яркие гирлянды, в доме пахло имбирными пряниками с сахарной пудрой, в камине потрескивали поленья, а запах живой ели дарил дому праздничное расположение духа. Это снова проклятое Рождество, но уже с Шерлоком.       Лулу, выпрямив спину и откинув волосы назад, спускалась по ступеням.       Вниз. Мокрая ладонь тихо скрипела, скользя по полированному дереву перил.       Вниз. Грудь вздымалась, при каждом вдохе, и сердце волнительно трепетало.       Вниз. Она уже заметила его, сидящего на диване в гостиной.       Последняя ступень. Она с тихим стуком спустилась на паркет, и он, услышав, повернул кудрявую голову.       — Здравствуй, — поздоровался Шерлок с сестрой, сохраняя нейтральное выражение лица, только глаза его выдавали.       — Привет, Шерлок, — коротко кивнула Лулу, не сумев сдержать искренней улыбки. Она истосковалась по нему.       Шерлок с легкостью заметил каждое изменение в сестре, её внешности. Теперь это не была та Лулу, которую он видел в последний раз полтора года назад. Это была шестнадцатилетняя Самуэлла Холмс. Его младшая сестра.       — Давайте-ка, поможете сервировать стол, — сказала улыбающаяся мама и позвала детей в столовую.       Позже Самуэлла будет вспоминать этот вечер. Она будет помнить белую скатерть, вкус черничного крема, звон хрустальных бокалов, и искрящийся теплом и любовью взгляд Шерлока, обращенный ей. Она будет помнить его мягкую улыбку и тихое «прости меня». Будет помнить красное пятно от вина на своем кремовом платье, заразный смех мамы, шутки папы и редкую, но такую искреннюю, улыбку Майкрофта. Запах конфет и еловых веток будут напоминать эту семейную идиллию в Рождество. Этот теплый, приятный момент, который сохранится в её сердце и его ничего не омрачит. Кроме…       На улице уже начало светать, Лулу полусонная стояла в своей комнате, завернутая в плед, и смотрела в окно. Она не спала. Прислушивалась к себе, к своим мыслям, которые невыносимо быстро скользили и скользили, оставляя после себя пустоты.       В горле, еще с конца вечера, застрял ком, который она не могла проглотить. Ей не хотелось плакать или кричать, или сопротивляться. Под кожей что-то зудело, раздражало, хотелось содрать её с себя, словно ненужную одежду. Щеки полыхали маками, как в горячке, и пульс никак не успокаивался. Не было беспокойства или тревоги, только странное чувство «чего-то» в ней самой. Чего-то, что было как неуловимая, тонкая шелковая нить, которую невозможно было найти на ощупь, и даже вглядываясь, ты её в упор не видел.       Она услышала стук сразу, но помедлила буквально полминуты, чувствуя прилив радости.       — Войдите.       Когда он вошел то сначала его взгляд был прикован к стоящей спиной Лулу, но затем он увидел свой портрет. Где он улыбчивый, излучал искреннюю радость и казался живым воплощением самого него.       — Это восхитительно, — сказал Шерлок, и только потом понял, что произнес это вслух. Лулу повернулась к нему лицом, нежно улыбаясь:       — С Рождеством, Шерлок.       Воздух искрился золотом и бронзой, встречая рассвет, но никто из них двоих этого не заметил. Шерлок долгим, внимательным взглядом изучал сестру, которая улыбалась ему, открытая нараспашку. Он будто узнавал её заново и его это пугало.       — Шерлок, — она приблизилась на два шага, плед волочился за ней по полу. Шерлок сделал шаг назад. — Нет, постой. Прошу, не уходи и выслушай меня.       Он остался на месте, с бухающим сердцем, наблюдая, как Самуэлла подошла к нему очень близко. Она смотрела ему в глаза, и он с легкостью прочел ВСЁ.       ЗАПРЕТ!       Она опустила голову, не чувствуя страха, исходящего от Шерлока. Плед соскользнул с плеч на пол, оставляя девушку в ночной рубашке.       ЗАПРЕТ!       Она подняла голову, нежно улыбаясь ему. Хотела что-то сказать, но в последний момент качнула головой и потянулась к нему.       ЗАПРЕТ! ЗАПРЕТ!       Шерлок похолодел, когда она мягко коснулась его губ своими, а затем настойчиво надавила ему на плечи пальцами, и он поддался. Ответил на поцелуй, прикрыв глаза в нескрываемом удовольствии. Обнял сестру, крепко прижимая к себе, и с жаром отвечал ей. Её теплые пальцы коснулись его шеи, и он вздрогнул.       ЗАПРЕТ! ЗАПРЕТ! ЗАПРЕТ!       Шерлок распахнул глаза, в ужасе оттянув от себя Лулу, и схватил её за плечи.       — Нам нельзя, Лулу! Нельзя!       Он тряс её, вглядываясь в потемневшие глаза девушки. Она слышала хруст своих позвонков при каждом встряхивании и чувствовала горечь на языке.       Он отпустил сестру, с отчаяньем запуская пальцы в волосы, и отвернулся, сбивая мысли в один угол. Она дотрагивалась до своих губ, чувствуя, как их жгло.       Он хотел выжечь каждое упоминание этого момента. Она хотела расплакаться и отрезать каждую атласную ниточку воспоминания.       ЭТОГО НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ!       — Лулу, — Шерлок пришел в себя первым. Сестра бесшумно плакала, прокусив губу до крови. Он взял её запястья и заглянул в глаза. — Нам нельзя друг друга любить вот так. Нельзя. Это неправильно. Очень неправильно.       Неправильнонеправильнонеправильнонеправильно.       — Нам надо забыть то, что было. Нам НАДО забыть все, что мы чувствуем. Это НЕПРАВИЛЬНО, Лулу.       Слова царапали изнутри своими острыми осколками, застревая между ребер и поперек горла. Сестра молчала, и без слов было ясно, что Шерлок прав. Чистейшая, правда. Им было ЗАПРЕЩЕНО быть друг с другом, насколько бы сильно им этого не хотелось. Это ЗАПРЕТ.       Он ушел, и она отпустила его руку, чувствуя, как стало болезненно биться сердце. Больше не было, как прежде.

* * *

      Синие или голубые? Лулу катала их на ладошке, эти синие или голубые пилюли. Смотрела то в окно, то на ладонь, то на разорванный портрет его, то на смятые и вырванные страницы из сборника сказок. Взглядом обегала свою комнату, в которой были разбросаны разорванные книги; одежда, сваленная на пол; карандаши и медовая акварель; разбитые фарфоровые статуэтки и осколки серебряного зеркала.       Сегодня она сорвалась. Она больше не могла видеть эту комнату. Этот дом. Эту улицу. Людей, которые доводили её до уныния. Она не могла видеть свое отражение.       Два месяца саморазрушения и одиннадцать дней. Ровно столько прошло с того момента, который забыть ей не удалось. Шерлок уехал тем же утром, не объясняя причин, прощаясь вскользь, и не встречаясь с ней взглядом. Последствия имелись, они превратили её в ломоть черствого хлеба, без намека на счастье или даже что-то подобного. Началась «новая» жизнь без сна, здравого умысла и света.       Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь… Десять…       Сбилась со счета, запивая таблетки водой и садясь возле окна. Она ждала, когда почувствует успокоение души, ждала, когда мысли разгладятся, и она сможет заснуть вечным сном.       Долго ждать не пришлось, ведь смерть никогда не задерживается.

— 17. 22 —

      — Больше нет.       Ей запретили гулять по саду. Запретили находиться одной, и это было нечестно. Ей не давали дышать, кормили внутривенно, кололи препараты и стригли ногти под корень.       — Больше нет, Самуэлла. Я запрещаю гулять тебе по саду. Ты забрала тот острый камень с клумбы, для чего? — от тона и недоверчивого взгляда мужчины у Самуэллы сбилось дыхание. Она давно уже не могла лгать.       — Не хочу отвечать.       — Самуэлла, родители хотят забрать тебя домой, мне нужно знать, что больше ты не будешь повторять того, что сделала, — мужчина встал со стула, жестом подозвал медсестру. — Мы оставим тебя еще на несколько недель, а потом ты вернешься домой, но под строгим наблюдением миссис ОʼКоннели.       Ей спасли жизнь, а затем, сочтя умалишенной, отправили лечиться на долгие месяцы в госпиталь для душевнобольных.       Родители навещали дочь почти каждую неделю. Мама пыталась не плакать, отец был угрюмым, но молчаливым. Навещал даже Майкрофт, без упреков, без обвинений в её невменяемости, без слов, отравляющих душу. Без Шерлока.       Она часто путалась во времени, принимая день за ночь. Порой от лекарств ей было куда хуже, чем с ними: они снижали активность её мозга, и Лулу больше не могла читать. Ей казалось, что её травили нарочно, словно родители хотели избавиться от неё. От этой жалкой, отсталой и слабой тени, что звалась человеком и была их дочерью. Эти мысли посещали её очень часто, от них было невыразимо больно, и прекратить поток мрака было невозможно.       Иногда ей снился дом, море и Шерлок. Темные волны, лижущие песчаный берег. Скрипучие деревянные половицы, нагретые солнцем, по которым было приятно ходить босиком. Сонный Шерлок, с книжкой в руках. Блюдце с медовыми коржиками. Улыбка мамы, когда она встречала её со школы. Соленые брызги на коже, и светлое, безоблачное небо.       Каждая частица её души желала вернуть всё, что так было дорого ей. Все счастливые моменты, которыми полнилась её жизнь, по которым она сильно тосковала. Но прошлое было не вернуть, так и былая Самуэлла осталась где-то позади, в этих перламутровых воспоминаниях-жемчужинах, которые остались рассыпанные по песчаному берегу.

* * *

      Это была неделя до её совершеннолетия, совершенно особенная неделя. У Самуэллы были личные планы на эти семь коротких дней. Она начала готовиться сразу, цепляясь за каждую возможность побыть с близкими чуть поближе и чуть подольше. Запоминала, как улыбалась мама, и как беспокойно приглядывал за ней папа. Заканчивала свои рисунки, доводя до конца каждый. Обходила дом несколько раз, стараясь оставить его в памяти уютным и теплым. Ей хотелось запоминать всё, что было связано с домом, в котором она родилась и выросла.       Она прощала всех, кто когда-то причинял ей боль, и когда приехал Шерлок, она больше не злилась на него, но любить меньше не стала. Вместе с ним вернулись и чувства, приглушенные, но по-прежнему сильные.       Лулу больше не была той девушкой, что видел Шерлок год назад, и это не было хорошо.       Она стала совершенно худой, с грустными, льдисто-серыми глазами, неровно обстриженными вьющимися волосами, которые она срезала себе сама еще в лечебнице, с тонкими, белыми запястьями, на которых заметно виднелись розовые полоски шрамов от игл шприцов. Эта девушка была точно Самуэллой Холмс, но уже иной.       Шерлок считал себя виноватым в таком состоянии сестры. Он точно знал, что причиной был именно он, и ощущал такую острую вину, что не мог смотреть ей в глаза.       — Здравствуй, Шерлок, — тепло поприветствовала она его.       — Привет, Лулу.       Она грела руки о кружку с чаем, задумчиво улыбаясь. Шерлок сел напротив сестры, пытаясь прочесть мысли, которые блуждали в её голове. Теперь это было намного сложнее для него, он не знал эту девушку, словно видел её в первый раз. Как странно, что он не мог угадать о ней абсолютно ничего, кроме того, что знал. Он сдался, больше не применяя своих способностей к сестре, а решил просто понаблюдать за ней. С каждым годом черты её лица менялись, больше не было детских щек, только острые скулы и созвездие родинок на бледной шее. Шерлок заметил, что они с сестрой были похожи только цветом волос и формой губ, больше сходства он не обнаружил.       — Прости меня, Шерлок.       Сначала Шерлок подумал, что ему это послышалось или померещилось. Самуэлла Холмс умеет извиняться? Это было очень странно и необычно, слышать от сестры «прости меня».       — Я хочу попросить у тебя прощения за всё, что когда-либо говорила или совершала. Мне тяжело жить с таким грузом на сердце, я должна знать, что ты прощаешь меня.       — Я прощаю тебя, Лулу, — ответил Шерлок, становясь серьезным и мрачным.       — И я не говорила тебе «спасибо». Поэтому, спасибо тебе, Шерлок, что ты был со мной все эти годы. Спасибо, что разделял со мной одиночество и был рядом, когда я того желала. Ты хороший брат, и я надеюсь, что ты сможешь простить меня за то, что я возжелала сделать тебя своим… — Самуэлла замолчала, чтобы Шерлок не слышал дрожь в её голосе. Она смотрела в стакан с чаем, только туда, боясь поднять глаза на брата. — Ты был прав, это все было неправильно, и я сожалею, Шерлок.       — И я сожалею, Лулу, что не могу дать тебе большего, — тихо ответил Шерлок, ощущая себя уязвленным от слов сестры.       Она подошла к Шерлоку, и он поднялся с места, как тут же был заключен в объятья. Шерлок обнял сестру в ответ, крепко прижав к себе, и это было правильно.       — Помнишь, я говорила, что плохое вечно? Я ошибалась, Шерлок, это вовсе не так, — прошептала Лулу ему, сдерживая слезы, а затем она отпустила его и улыбнулась, заглянув в глаза. — Я… после лекарств клонит в сон, я пойду…       — Конечно, — ответил Шерлок, еще не пришедший в себя после объятий.       — Увидимся утром, Лулу, — сказал он сестре, прежде чем она вышла из столовой.       Самуэлла замерла, крепко зажмурив глаза, и сумела ответить так, чтобы голос её не дрожал:       — Увидимся утром, Шерлок.       Это были последние слова, которые она ему сказала.       Никто не заметил, как она вышла из дома позже вечером. Как её длинная тень тянулась за ней по земле. Самуэлле не было страшно, она знала: вода её примет.       Индиговая глубина поглотила её, растворяя в соленой воде мысли, несбывшиеся надежды, прошлые обиды. Волны стирали с песка следы. Ветер колыхал вереск на полях. Небо из оранжевого начало заполняться черным. Мир не перестал существовать, когда Самуэлла Холмс перестала дышать.       Самуэлле Холмс никогда не исполнилось восемнадцать. Она осталась навечно семнадцатилетней Самуэллой-Лулу-Эллой-Сэм Холмс, сестрой Шерлока и Майкрофта Холмса и дочерью своих родителей.

— — —

      Понадобилось время, чтобы научиться жить заново после ухода Лулу. Понадобились годы и мудрый брат Майкрофт, который снял с шеи Шерлока петлю, когда тот травил себя наркотиками. Понадобилось терпение, чтобы вырвать Шерлока из мрака. Много времени было потрачено, много усилий, много слез пролито.       Понадобились годы, чтобы и Шерлок смог расплатиться за совершенную ошибку, которая стоила жизни его сестры. Они оба, Шерлок и Лулу, нарушили запрет, и оба за него расплатились, жертвуя своей жизнью.       Каждый год в день, когда его сестра умерла и за четыре дня до её Дня Рождения, Шерлок вспоминал. Даже этого было достаточно, чтобы воспоминания убивали своей беспощадностью.       Он до сих пор видел её бледное, неподвижное лицо и синие губы. До сих пор помнил какая холодная была у нее кожа, когда он дотронулся до её запястья.       Вторая попытка удалась. Ей удалось, и Шерлок не знал о намерениях сестры. Если бы он догадался, если бы заметил, то Лулу была бы жива, вероятно.       — Ух ты, Шерлок, какой потрясающий рисунок! — Джон поставил пакеты с продуктами на свободное место на столе и с улыбкой посмотрел на портрет Шерлока, взяв лист в руки. — Кто это нарисовал? S.H? Неужели ты?       — Нет, Джон, это не мои рисунки.       Детектив взял листы, положив их в раковину и полил маслом.       — Шерлок, ты что опять собрался делать?       — Избавляюсь от ненужного груза. Сегодня подходящий день.       Джон Ватсон уловил непривычно печальное настроение друга, наблюдая за его действиями. Шерлок без сожаления поджег рисунки, и Джон с досадой глядел на то, как горело множество акварельных лиц Шерлока Холмса.

— — —

      Мужчина вальяжно прошел в комнату с зонтом в руках, высматривая своего брата.       — Здравствуй, Шерлок.       Шерлок сморщился, резко поднимаясь с кресла.       — Чем обязаны такому визиту? Если ты пришел просить моей помощи в каком-либо деле, то не трать свое время зря, — ответил Шерлок, вместо приветствия.       — Ты помнишь какой сегодня день, братец? — сощурился Майкрофт, настороженно вглядываясь в лицо брата, что-то его напрягло в Шерлоке. — Сегодня день её рождения.       — М? Королевы Англии?       — Самуэллы, Шерлок, — ответил мужчина, теряясь от совершенно ничего не значащего взгляда младшего брата.       — Ты специально для этого пришел сюда, чтобы сообщить мне о дне рождения какой-то девушки, с которой я не знаком? — спросил Шерлок, не дождавшись ответа, надев пальто и шарф. — Я надеюсь, у тебя все, нам с Джоном пора идти.       Джон Ватсон, сидевший до этого молча и наблюдающий за братьями Холмсами, оторопело заморгал, встав со стула, но не вышел за Шерлоком из комнаты. Доктор посмотрел на задумчивого Майкрофта и спросил, мучающий его вопрос:       — Кто она?       — Простите? — Майкрофт сосредоточил свой взгляд на Джоне.       — Девушка, о которой вы говорили. Самуэлла. Я, кажется, видел её рисунки. Кто она для Шерлока?       Майкрофт не верил. В это действительно сложно было поверить, но Шерлок стер ее имя из памяти. Стер, как лишнюю деталь в своем гениальном мозгу. Он бы никогда не подумал, что Шерлок может сделать что-то подобное, и его поступок изумил Майкрофта. Мужчина переложил зонт из одной руки в другую и ответил, дернув уголком губ:       — Всего лишь ненужное имя в его голове.