Живи, пусть не для меня

Синева на лице Дазая казалась фальшивой – дешевой краской, растекшейся от глазниц к губам. Черты лица заострились, заточенные кровопотерей и затихающим пульсом. Обнажились шрамы на шее и рубцы на запястьях, набухшие, розоватые, с редкими свежими царапинами. Дыхание угадывалось по легким паровым следам на маске аппарата искусственной вентиляции легких. Акутагаве не хватало смелости коснуться Дазая – даже сейчас. Собственная беспомощность сковывала, пуская по мышцам неприкрытую боль. Та разрывала тело, заставляя жаться к стене и кашлять в колени. Ощущение оставалось мерзкое, и, чтобы отвлечься, Акутагава начинал разглядывать палату. Та казалась мертвой, от каждой поверхности веяло холодом. Приборы пикали мерно, бездушно. Для них надежда – нечто призрачное и непонятное; для Акутагавы она стала кислородом. Но воздуха все равно не хватало. Его сменил страх, ледяной и липкий, что с каждым вдохом отбирался процент жизни Дазая. Акутагава боялся добраться до сотого и каждые девяноста восемь раз срывался к нулю. Безумный самообман для человека, который не умел жить без Дазая. Врач сказал, что тому повезло: пуля прошла насквозь, вместе с возможной инфекцией. Акутагава тогда велел заткнуться и раздраженно потребовал пустить его в реанимацию. Прошло уже более семи часов, и за окном опустилась ночь, холодная и равнодушная, как пластиковые трубки, оплетающие Дазая. Его руки – вытянуты поверх одеяла, и на них проступали вены, такие же синие, как и лицо. Акутагава ненавидел себя, ведь он не мог гарантировать Дазаю жизни. Он сразился за нее – через гибкую трубочку, стремительно заполнившуюся загустевшим багрянцем. Кровь Акутагавы – с низким уровнем гемоглобина, но эритроциты в норме, а остальное потерялось за монотонным бормотанием врача. Какая, к черту, разница, если Дазай в реанимации? Акутагава не слушал, а рвано расшагивал по коридору, пока, наконец, ему не сказали, что все в порядке. Вранье, за которое он послушно уцепился в надежде вновь увидеть карие глаза Дазая. Ведь тот стал смотреть гораздо теплее – не на Акутагаву, а на мир. И от его крови с презреньем избавится – достаточно вскрыть старые шрамы. – Раз… Два… Три… – с трудом шептал Акутагава, но цифры тонули в тяжелой атмосфере. Реанимация подавляла лишние звуки, дробила их ужасом и страданиями, и те, израненные, прятались за дрожью и сбившимся дыханием. Пиканье приборов – единственный ориентир, и, пока те не собьются с ритма, синеву на лице Дазая легко принять за игру теней. Мир хрустко ломался за звуками, обжигая напоследок глаза. Акутагава жмурился и утыкался носом в плащ, надеясь, что тот сохранил запах Дазая. Становилось лишь хуже: рука тянулась к неподвижному телу – но и только. «Моя кома стала новым испытанием для тебя, которого ты вновь не выдержал», – насмешливый голос Дазая дразнил Акутагаву и его страхи, отчего тот заходился глухим кашлем и сильнее сжимал колени. Расемон без колебаний бы вырвал сердце – сочащееся горячей кровью, с жадно сужающимися венами – но оно не нужно Дазаю. А его сбивчивые, больные, как сам Акутагава, удары – лишь насмешат. Дазай умрет, но не примет его сердце – никакое и никогда. И чем больше об этом Акутагава думал, тем нервознее стучали зубы. Дазай – черная метка на его никчемной жизни, без которой ничего и не будет. Лишь безграничная нить вдохов и выдохов, ониксовая как плащ смерти; и та в своей никчемности не дотянет до дней и ночей. А после накатывало вязкое и горькое время, в котором были только они с Дазаем. Связанные единой кровью и общим прошлым, но не способные удержаться в одном мире. И, поднимая взгляд от коленей, Акутагава каждый раз надеялся увидеть, как вздрагивают веки Дазая.