eaten alive

Твик смотрит исподлобья и сжимает кулаки до побелевшей кожи. Он ненавидит Крейга сейчас больше всей своей жизни. Твик пытается успокоится и представить перед собой поляну с горами вдалеке, но нихера не выходит. Он видит перед собой только Такера, в его дурацкой синей шапке и надменный взгляд. Твик пятится назад к двери, задевая кединой баскетбольный мяч. Идея побега приходит в голову внезапно, и она уже не кажется тупой, когда Крейг, как обычно, превращается на глазах в зверя. — Ты куда, блять, собрался то? — Такер рычит и надвигается на свою жертву, которая между прочим сама пришла к нему в комнату и начала на него выебываться, — Куда подевалась твоя смелость, мышонок? Твик чувствует в своем горле подступающий приступ паники, хотя его уже не было как год. Ровно год назад, все припадки сменились только на трясущиеся руки и нервно дергающийся глаз. Не стало никаких выкриков и нечленораздельной речи. Ровно как год назад Твик стал более или менее нормальным человеком среди обитателей этого дерьмового городишки. Год назад Крейг предложил быть вместе своему тогда еще "просто другу". И за эти триста шестьдесят пять дней Такер своим отношением к Твику оказал большую помощь его психике, чем все психологи в окрестности. — Ты опять завис. Это если ты не заметил. Крейг стоит совсем рядом и упирается рукой о стену рядом с головой Твика. По его лицу не скажешь - он зол или ему наплевать на всё. Он просто Крейг Такер, у которого с десяти лет есть большие проблемы с взаимодействием с внешним миром, по мнению большинства. Почему-то все считают, что он безэмоциональный урод и общается с Твиком, только чтобы пожирать его гипертрофированные эмоции. — Твик, мать твою, какого хера творится с тобой? Твик поднимает свои мутно-зеленые глаза на Такера и тихо поскуливает себе под нос какие-то объяснения. Мычит совсем тихо и жалостливо, что у Крейга на секунду начинает колоть в сердце. — Тебе уже восемнадцать и ты умеешь нормально разговаривать. Я то точно это знаю, скажи нормально, что не так? Почему ты поднял свою задницу со своей кровати и пошел со мной разбираться не понятно в чем. У Твика собираются слезы в глазах, а легкие сжимает от нехватки кислорода. Он может рассказать Крейгу всё что угодно, у них не было тайн между собой с самого детства, но сейчас весь организм отказывается выдавить хоть слово. А ему так хочется поделиться с Такером тем, что его убивает уже который день. Ему просто жизненно необходимо услышать хриплым голос: «Ты пиздец странный. Это всё чушь и не стоит над этим париться». Именно эту фразу, которая сможет вернуться хоть малую долю веры в нечто прекрасное за поворотом. Твик шмыгает носом, совсем замолкает и утыкается лбом в чужую грудь. Он сдался в борьбе с телом и чертовски устал. Все эти взрослые переживания скопившиеся в голове, его когда-нибудь точно убьют. Непонятно, как все люди живут. Как Крейг остается всегда таким спокойным и рассудительным в то время, как за окном случается слишком много боли под снегом. Если бы не этот стойкий мальчик с желтым помпоном, Твик бы сдох еще несколько лет назад. Пережрал бы успокоительных или порезал себе вены в своей комнате. Но есть Крейг и его тихий голос, как преграда между реальностью и выдуманным миром внутри Твика, которому слишком хочется сожрать нервного парня с потрохами. Крейг наклоняется к светлой макушке и шепчет четко и ясно, так чтобы каждое слово достигло чужого разума. — Я не знаю, что там у тебя произошло. Возможно что-то серьезное и ты потом мне об этом сможешь рассказать, а может быть опять приключилась хуйня, не позволяющая тебе спать по ночам. Но ты же помнишь, что для этого всегда есть я. Помнишь как в начальной школе, я разбивал кулаки в кровь о рожи тех, кто называл тебя психом? Мне понадобилось полгода, чтобы доказать всем, что ты такой же как все. Твик, не загоняй себя в ловушку сам. Когда-нибудь я не успею тебя вытащить оттуда и капкан захлопнется. Слышишь, придурок? Пока я рядом… — Крейг чертыхнулся, — не так, я всю жизнь буду рядом с тобой и похуй, что с нами потом случится. Твик сжал в руках рубашку Крейга, немного отпрянул от него. Он смотрел в спокойное лицо и ему снова захотелось орать. Все слова, что были произнесены сейчас вслух не должны были появиться на этот ебанный свет с таким безразличным выражением. — Крейг, — вздох кислорода с примесью запаха чужого тела, — Крейг, мне страшно. Очень сильно страшно, за нас с тобой. Не из-за этих ублюдских высказываний по поводу наших с тобой неправильных отношений. Мы повреждены с тобой внутри навсегда. Я так устал от этого места. Боже, Господи, прости. Твик замолк и снова прижался к родному теплу. Он больше не плакал, только еле ощутимо дрожал, а затем продолжил. — Это собирается у меня на языке. Вкус того, что никогда ничего не станет лучше. Ты же знаешь, что моя болезнь это как шрам на лице. Его не спрятать, как бы сильно этого не хотелось. Он всё равно будет находится на самом видном месте и люди будут тыкать в него пальцем и спрашивать «откуда это». Люди смотрят мне в лицо и видят того ребенка из прошлого. Крейг, они смотрят на тебя и опять видят мальчика неврастеника, за которого ты заступался. Это не честно. Так не должно быть. Крейг поднял чужое лицо за подбородок и дотронулся губами ко лбу. Простое действие, которое должно было подтвердило, что Твик еще в его руках и никуда не испарился дымкой воспоминаний. За окном пошел снег хлопьями, а через стенку слышна радио передача про очередные политические дебаты. — Я тебя вытащу из этого города. Только верь мне, мы уедем отсюда, где хотя бы чуть-чуть потеплее, — Крейг крепко стиснул руки вокруг чужой тонкой талии, — Я всё для тебя сделаю, только не исчезни. Очень прошу. Твик устало закрыл глаза и почувствовал, как по его щеке пробежала чужая слеза. Они остались стоять рядом с дверью у стены, прижимаясь друг к другу в сумерках первого дня зимы и больше не произнесли ни слова.