Наука о...

Дом. Какие мысли, ощущения вызывает у вас это слово? Чувство уюта? Или отторжение? Может, вы вспоминаете запах маминых блинчиков в субботнее утро? Или шрамы напоминают об этом месте? Физика не чувствовала ничего. Просто потому, что дома у нее никогда не было. Существующая с начала времен даже не как наука, а как само собой разумеющееся, она была везде и ее не было нигде. Что она могла назвать домом? Вселенную, но Физика сама была Вселенной в какой-то степени, а то, что сейчас науки называли домом, являлось просто-напросто огромным пустующим зданием с одной жилой комнатой, в которой женщина (почему-то именно это тело ей приглянулось) почти не бывала, стараясь проводить все время подальше от удручающих молчаливых стен ее пристанища, — домом это язык не поворачивался назвать. А когда наставало время возвращаться, Физика еле пересиливала себя и поднималась по чуть скрипящим ступеням к ненавистной двери с массивной ручкой, которая нехотя поворачивалась, впуская в нутро хозяйку. Холод и темнота окутывали все пространство, пыль лежала на старинных вещах сантиметровыми слоями, но женщине до этого совершенно не было дела. Ее единственные подруги, Алгебра и Геометрия, пару раз пытались заставить ее привести этот дом в порядок, но перед ними тут же захлопывалась двери, за которыми все так же таились боль и отчаяние. А в той комнате, что лишь вечером освещалась одной тускло сияющей свечой, ничего особо не изменялось, только лишь иногда проходились по вещам тряпкой. Зеркала были завешаны черной тканью, окна заклеены фольгой — видеть себя и чтобы видели ее было невыносимо, потому эмоции должны были оставаться в этих четырех стенах. За вечности Физика разрушала саму себя, запираясь в этой комнате и думая, думая, думая. Всем казалось, что такую расчетливую науку не тронут ни счастье, ни горе. В какой-то степени они были правы: она действительно не хотела принимать себя такой, отчасти делая это правдой. И она была сильной — молча сносила все в тишине, не ломалась под натиском проблем. Все же ей, как первозданной, было тяжелее, чем той же Биологии и Астрономии, которых особенно задавливали религии в последнее время. Иногда ей было стыдно за то, что она не такая как все, бесприютная и сиротливая, сама являлась матерью многим. И еще ей было завидно. Очень. У всех был дом, куда они возвращались с охотой и надеждой, а у нее — пустое и мрачное место, наполненное грустью. А потом появилась Химия. Незаметно, тихо, но бесповоротно поселилась в этом здании, пронизывая его своей атмосферой. Запах розовых духов перемешался с сыростью из заброшенного подвала, яркие свитера мелькали между черными стопками, вторая зубная щетка теперь стояла в одном стаканчике с щеткой хозяйки, одинокое мыло сместили множество разных баночек-скляночек, на подоконнике появились цветы, а в остальных комнатах начал зажигаться свет. Как-то Химия облюбовала кабинет Физики — сидела на ее стуле, закинув ноги на лакированную поверхность стола, переставляла книги, мешала реактивы, перебирала формулы, а иногда располагалась прямо на коленях старшей науки. Все это дико бесило Физику, и одного злого взгляда синих глаз хватало, чтобы Химия прекращала свое ребячество. Но это становилось настолько привычным, что без таких выходок становилось скучно и даже как-то паршиво на душе. И в этот раз, когда Физика в очередной раз пребывала вдали от этого места, вдруг стало невыносимо плохо. В гостиной одного из залов стало холодно, а отсутствие назойливого тела рядом казалось странным и неправильным. Резко подскочив с места и, чуть не сбив Астрономию, она накинула на себя пальто, на ходу застегивая пуговицы. — Ты куда так рванула? — Астро удивленно похлопала большими и похожими на маленькие галактики глазами. — Я… — Физика запнулась, чувствуя внезапные теплоту и негу, и улыбнулась, совсем немного с непривычки, одними уголками только, — я домой.