К истокам

Пушистые рыжие волосы локонами обсыпали сильную лопатку. Белоснежную кожу лица оттенили сочные, ставшие пухлыми от бесчисленных, долгих поцелуев губы. Их вкус и мягкость до сих пор ощущаются на своих так, что хочется облизнуться. Тень от ресниц темная, выразительная, падает веером на скулы, подкрашенные пьяным румянцем, делая лицо сидящего вполоборота Чуи еще теплее. Он теперь совсем как прерафаэлитовые девочки из безумно дорогих, цветных альбомов европейской живописи, которые Дазай листал, еще мечтая стать писателем. Теплые, цветные, всегда удивительно полные той счастливой, совсем далекой жизни. Благополучной жизни, обеспеченной и спокойной, всегда такой заманчивой. В те времена подобная красота казалась редкой, почти недостижимой для него самого. И вот теперь, когда к ней стоит лишь протянуть руку, примелькавшаяся, потерявшая новизну, она замирает перед глазами, и Дазай расширяет их, словно бы замечая впервые. Он медленно, будто неверяще, как незнакомца, разглядывает затихшего Чую и отчетливо слышит, как в повисшей тишине у того учащается дыхание. Дазай скользит взглядом по совсем белым запястьям, словно выточенным из лучшего, совсем снежного мрамора, тонким, по-девичьи тонким запястьям, чья молочная белизна теряется в черном пятне перчатки. Нужно пошутить, что их вообще-то положено снимать раньше рубашки, но Дазай почему-то не может. Воспоминания почти завладели им, сдавили горло, как когда-то обида за недозволенность к прикосновениям к чему-то чуждому сжимала сердце. Он мстителен и все никак не способен простить, что вынужден был становиться, кем есть — украдкой, без спросу, через попреки, побои и отречения, через вычеркивание из Семейной книги. А как он давно вообще вспоминал то, что когда-то его наполняло? Что сделало его эрудированным и тонким, что занимало когда-то мысли, до того, как в них прочно поселилась смерть и начала звать к себе по ночам разными голосами. Дрожащими, призрачными, как огоньки на посадках риса, что принадлежали его обеспеченному отцу, человеку старой закалки, тоже никогда не боявшегося смерти. Сколько раз его предки добровольно шли на нее — по отдельности и вместе со своим господином, но это было не тем любовно-безболезненным чудачеством, которое определил себе в мечты об уходе сам Дазай. Дазай встряхивает головой, отгоняя видения о людях, медленно читающих красивые хокку, чтобы через мгновение вспороть себе животы. Их облаченная в белое череда расплывается перед глазами неясным пятном, и мир снова, медленно, будто нехотя, обретает четкость до Чуи. И кто-кто, а уж он никогда не разделит даже мыслей об оставлении жизни. Может, поэтому Дазай избегал напиваться с ним до такой степени, как теперь? Потому что это бы означало хоть временный, но отказ от шутовского нытья о смерти влюбленных, а ведь Чуя — единственный, наверное, с кем Дазаю по-настоящему хотелось бы умереть. Когда-то он считал, что так будет, когда их победят в бою. Но слишком уж они были сильны. И Дазай, понимая, что Чуя не позволит ему умереть, бежал от него, бежал по дрожащей над топью тропинкой за призрачными огоньками смерти. Почему он так поступил? Предал, испугался? Потому ли, что считал жизнь чересчур тягостной? Либо был так пьян, как теперь, и просто побоялся поддаться? Как бы то ни было, тогда он перепил саке до скотского состояния, оправдываясь перед хлипкой совестью тем, что так он заливает горе по Одасаку. Да, Дазай любит саке, подкисший, сладковато-пряный дух рисовой соломы, наследие старой Японии, а не виноградные и фруктовые вина, не дубово-огненное жжение виски, как Чуя. А еще Дазай любит себя. И не любит боль. И что бы он сделал, если бы однажды вместо того, чтобы уничтожить их сразу вместе, кто-то бы убил одного только Чую? Страдал бы, невыносимо, до сильных мучений страдал? Какая теперь разница, если дорога, на которую он бежал от себя, такая шаткая дорога, залитая тьмой, словно кровь в безлунную ночь, все равно привела его к Чуе? — Ну что, насмотрелся? — уточняет тот, а затем разворачивается и улыбается. И все сравнения, только что придуманные Дазаем, рассыпаются в прах. Потому что в широкой улыбке Чуи, самодовольно-широкой, такой заразительной, мужчина ощущается куда более явственно, чем в даже самом Дазае, который сейчас просто не знает — как себя повести. Входная дверь совсем близко, и всегда можно отшутиться, и спровоцировать дра… Спровоцировать. Это ему хорошо удается. Достаточно одного скупого движения, подвижки в сторону, вот-вот грозящей перерасти в серьезное бегство. Наверное, Чуя слишком хорошо его знает, чтобы прочитать все, что написано на лице. У Чуи слишком хорошая реакция, чтобы улавливать мельчайшие детали. Он мгновенно делает оборот, наваливается сверху, вжимает в кровать: — Я дал тебе достаточно времени на передышку, — говорит он. — Только я больше не могу. Я и так слишком долго ждал! Воздержание вообще вредная вещь, знаешь ли. И налегает сильнее, прижимаясь кожа к коже, так, что между ними остаются только бинты да страхи Дазая. Страхи, которые еще недавно так придавил хмель, как теперь Чуя вжал его тело в матрас. Хмель посчитал за Дазая, что можно будет лишь подразниться, только лишь сорвать друг с друга одежду, завести Чую так, чтобы у того все в паху заболело. А потом его бросить. Только Дазай не учел, что его самого желание не просто охватит — подкосит, почти задушит собой. И он, едва шевеля подрагивающими от удивления губами, скажет Чуе, что ему нужна пара минут, чтобы чуть перевести дух и решиться. Но ни глоток минеральной воды, ни глубокое, почти пробуждающее тошноту дыхание — ничего не помогло. Дазай остался возбужден не просто до предела — до неприличия. И теперь это ощущение лишь нарастает — под таким горячим и таким же возбужденным телом Чуи. Дазай трепыхается, как карп в сачке, дергает длинными руками и ногами, но несерьезно, не зло. А потом Чуя накрывает ртом его рот, так вжимается, что нос сдвигается набок и дышать становится невыносимо. И пелена мрака, подкрашенного сдавленной болью в чуть красноватый цвет, застилает весь мир. Мрак превращается в знакомую Дазаю тропу. Но теперь она расширяется до дороги, и мир вокруг нее стремительно светлеет. Дазай бежит по ней — обнаженный до одних лишь бинтов, не чувствуя топкости, хотя жижа под ногами чавкает и похлюпывает. Но теперь почему-то она горяча. Тропа приводит в тупик. Тут огромные сакуры, как те, что росли возле их поместья, уже раскрыли свои лепестки. А под ними целая череда смертников, все с рыжими кудрявыми волосами, все шепчут стихи о смерти. Дазай, уже уставший бежать, делает к ним шаг, второй, третий, но только не может приблизиться, однако замечает, что у всех у них голубые глаза Чуи и его насмешливый, мягкий рот. И Дазая вдруг затопляет ревность: как же так! Чуя-то у него один! Его Чуя. И тут он замечает, что у каждого смертника за спиной по человеку с обнаженной катаной. Человеку, похожему на Дазая. Он слышит что-то на французском, что-то нежное, чуть печальное и тягучее, отчего кровь скорее бежит по венам. Но слова неприятны, от них сердце стучит и делает слабым. — Чуя! — почти воет Дазай, так, что захлебывается. Сверкают клинки. Прорафаэлитовые люди напротив обретают индивидуальность, и те, похожие на Дазая, ловкие, быстрые, без малейшего колебания, легко убивают их. Головы, словно мячи, проскакивают возле ног, щекоча длинными волосами босые ступни и исчезают за спиной, на тропе, над которой снова сгущается мрак, надвигаясь темной тенью из-за плеча. А впереди крови так много, что та заполняет собой все пространство, и даже воздух. Жаркая, она выцветает до нежного оттенка лепестков сакуры, и волной застилает тело, накрывает с головой. И тут Дазай ощущает боль — острую и горящую, словно резко пронзили лезвием его самого. Но она медленно отступает, и цвета меркнут, и бой сердца выравнивается, и Дазай понимает, что он уже в себе. Под чуть приподнявшимися непроизвольно ресницами прыгает комната, в которую они с Чуей притащились, обнимая и друг друга, и пакет с десятком позванивающих бутылок внутри. Дазаю все еще больно и до предела горячо. Но он, внезапно, почти любит эту боль. Жизнь, теплая и живая, наполняет все его тело, разливается вдоль позвоночника и оттуда течет дальше, во все существо, вместе с каждым глубоким, резким толчком. Чуя толкается в него — жадно и глубоко. И это — совсем не то, чего Дазай ожидал, но ведь у него всегда останется право до конца дней отрицать происходящее. Сделать вид, что этого никогда не было… Главное, чтобы потом не захотелось повторения: слишком уж ярки ощущения. Чуя умело и быстро массирует тело изнутри и прижимается близко, так, чтобы член Дазая постоянно терся об их соприкоснувшиеся животы — о теперь жаркую ткань бинтов, перевившую живот Дазая, о еще более теплую, перегретую близостью и усилиями, кожу Чуи. И это — почти непередаваемое удовольствие, а ведь оно еще только зарождающееся, но уже обещает в своем конечном итоге стать по-настоящему ярким. Дазай злорадно успевает подумать, а что бы сказал отец, узнав, что его сын сейчас стонет под полукровкой. А затем открывает глаза, мутно видящие, но и такой четкости зрения достаточно, чтобы пересечься взглядом с голубыми, как река на солнце, глазами Чуи. И снова стонет, глядя прямо в них. В этот момент Чуя вдруг замирает в нем, застывает. Тяжелые капли пота ползут прямо к его широкой улыбке. — Позови меня по имени еще раз? — просит он, а сам тянется ладонью к щеке. Чертов эгоист так и не снял перчаток! И это сейчас Дазаю классно, потом-то наверняка он и сидеть не сможет… Но почему-то чужой эгоизм не ранит, а лишь веселит. Не притворно, а по-настоящему веселит. В конце концов, между ним с Чуей и целая пропасть, и, в то же время, не такая уж большая разница. И Дазай подчиняется, исполняет просьбу: — Чуя… — говорит он хрипло, но почти сладко. Чуя делает плавное движение бедрами и закатывает от удовольствия глаза. И Дазай погружается в него следом, хорошо понимая, что всадил слово Чуе в самое сердце, как всадил бы клинок, и тот теперь никогда не забудет, как это было между ними сейчас. Не забудет и целиком растворится в чувствах, сильнее, чем раньше. И тогда он будет готов на все. Теплая кожа перчаток скользит по нижней губе, чуть оттягивает ее, перемещается на подбородок. — Чуя… — снова тихо зовет Дазай, и по телу Чуи проходит крупная дрожь. Ласкающие пальцы совсем слабеют, словно вся сила Чуи перемещается сейчас в бедра. Дазай расслабляется и нетвердо обнимает Чую руками, гладит по мокрой спине. Да, теперь Чуя, скорее всего, никогда не пойдет против Дазая. Хотя бы для того, чтобы этот момент между ними когда-нибудь повторился. И теперь Дазай, позволяющий снова тяжело навалиться сверху, чтобы толкаться в себя со скоростью стука сердцебиения после кошмара, хочет жить. Хотя бы для того, чтобы посмотреть — что из этого выйдет.