В бриллиантовом городе

Сырость в бриллиантовом городе везде. Она заливает лицо мелкими брызгами дождя, пропитывает воздух, мочит старые, насквозь дырявые кеды. Скарлетт купила их целых пять лет назад, ещё совсем девчонкой, у Мирны. Они и тогда уже были прохудившиеся, но на покупки у Фэллонов её финансов не хватает и по сей день. Хлюпая по деревянным доскам промокшими кедами, Скарлетт старается убраться подальше от «Скамьи запасных». Щёлкает зажигалкой, впускает в рот противный вкус дыма, отдающий псиной, и пытается хоть на минуту забыться, стереть с себя дождём слюнящие кожу противные взгляды пьяных мужиков. Получается не всегда. И тогда она возвращается в провонявший бар, уходит в дальний угол, где ищет у облупленной колонны поддержки и укрытия, оглядывает зал, стараясь быть незаметной. Получается не всегда. Она молода, и хотя природа не наделила её ни яркими глазами, ни гладкой кожей, ни пышными формами, посетителей это не останавливает. Скралетт всегда сухо говорит с ними, ей нужен лишь заказ, который она тут же принесёт и тихо оставит на столике. Уже заготовлены у неё такие же сухие слова на случай непристойных шуточек и предложений. Прибегать к ним приходится чаще, чем хотелось бы. И получается не всегда… Всё вовсе не так плохо. Бывают дни, когда «Скамья» почти пуста и Вадим рассказывает ей истории, в которые ну очень хочется верить, от которых хочется смеяться. Скарлетт не боится Вадима, он большой, тёплый и простой, как домашний пёс. Он говорит, что она слишком тощая, и отмахивается рукой — Скарлетт ему не интересна, и от этого рядом хорошо и спокойно. И Ефим её не донимает, сидит у стены и только подсчитывает доходы. А ещё есть Трэвис, симпатичный мальчик, заходящий редко-редко. Он такой же тихий, как и она. И с ним тоже не страшно. Но когда однажды, с чьей-то подачи Скарлетт пробует, ни прикосновение дрожащей руки, ни слабый, скользящий поцелуй не вызывают долгожданного волнения. И больше ничего так и не происходит. Трэвис остаётся в своей радиостанции, а Скарлетт — в «Скамье запасных». Когда он возвращается с Вадимом из опасной заварушки, она рада, что оба живы и здоровы. Но и только. Братья часто заняты и по мелким поручениям предпочитают посылать её. Однажды Скарлетт оказывается в детективном агентстве с объявлением о пропаже Эрла Стерлинга. И какое только Вадиму дело до этого пройдохи? Её встречает девушка. Не незнакомая — она попадалась Скарлетт на глаза и раньше: когда — в лапшичной, когда — за столиком у Бобровых. И не просто попадалась, а оставалась, замирала перед взглядом, даже если опустить веки и как следует зажмуриться. Скарлетт не понимает, почему весь город считает главной красавицей Женеву, когда есть кто-то, ради кого хочется почаще заглядывать на рынок — вдруг, она решила выйти за покупками. Или гулять в темноте по узким проулкам, надеясь при встрече задеть её плечо своим. Кто-то с добрым, спокойным лицом. С таким нежным именем, что даже про себя произносится певуче, лёгким перезвоном: Элли. Элли заглядывает в «Скамью» после работы. А в последнее время и раньше. Грустная, задумчивая. Скарлетт не нравится смотреть на это, но в то же время она рада до восторга, что освободившаяся секретарша приходит за утешением сюда. Элли не гогочет во весь голос, не напивается вдрызг, не лапает за коленки. Наверное, единственная посетительница из всех. И Скарлетт робко ставит перед ней стакан с лучшей выпивкой, что ей по карману. — За счёт заведения, — неожиданно хрипло говорит она и прочищает горло, набираясь смелости. — Не грусти. — Спасибо. — Элли вдруг выныривает из глубин своей печали и с искренней благодарностью улыбается. Чуть позже, когда смена заканчивается, Скарлетт подходит к ней ещё раз, опираясь на швабру, которой только что мела полы. — Не хочешь пройтись? Это лучше, чем искать утешение в бобровской бражке. В ответный кивок верится далеко не сразу. Они гуляют. Раз, затем другой, затем всё чаще. Протискиваясь между ржавеющими кубами домов, залезая на то, что раньше было трибунами стадиона, где только дети играют теперь в прятки, несмотря на запрет родителей. Кутаясь вдвоём в один огромный вязаный шарф, купленный всё там же — у Мирны. Болтая. О том, что начальник Элли пропал, и его нет гораздо дольше, чем этого можно было ожидать от задания, а она волнуется: не случилось ли беды. О том, что вся жизнь Скарлетт — прокуренный и провонявший спиртом бар, отсутствие друзей, грубые посетители и одна единственная попытка близости, которая окончилась ничем. О поцелуе. Не хорошем и не плохом, а никаком. А затем происходит ещё один поцелуй, которого Скарлетт очень боится и хочет. Но Элли не отталкивает и не отстраняется; она остаётся всё той же желанной красавицей, позволяет дрожать от своих прикосновений. Красавицей, прогоняющей всю промозглость осеннего Даймонд-сити. Скарлетт понимает — вот оно «что-то», чего она так ждала. Что не позволяет отвлечься от постылых будней между столиками пьяниц, а делает всё это ничтожным, ярко сияя в душе. Затмевая всё. За поцелуем следует прикосновение руки, и Скарлетт думает, что меньше всего ей хочется сейчас возвращаться в свой грязный закуток рядом с кухней. Но Элли и не собирается прощаться. — Хочешь зайти ко мне? — спрашивает она. — Ника всё равно нет. В агентстве всё так, как запомнилось в первый раз: тесно от переполненных бумагами картотек, папок и подставок с голозаписями. Элли суетится, ставя на плитку кофейник, доставая кружки, и то и дело оказывается совсем близко — так, что можно почувствовать её солнечный, весенний запах, позволяющий забыть, что снаружи слякоть и холод. Разлив ароматный дымящийся напиток, Элли кивает наверх и поднимается по ступенькам, скидывает обувь и устраивается с ногами на широкой кровати, обхватывая кружку ладонями. Скарлетт робко присаживается рядом, а Элли пододвигается, и можно бедром почувствовать, как она шевелит пальцами ног. Они о чём-то болтают: то о работе, то о том, куда же делся Эрл, ухлёстывавший за обеими, и разговор получается совсем естественным, будто они уже много лет подруги. Или не просто подруги. А Скарлетт только и думает, как бы прикоснуться к этим маленьким пальчикам, погладить их, обхватить… Дверь открывается и оглушительно хлопает, прогоняя приятное наваждение, сгоняя Элли с кровати; и что-то другое — кто-то другой — крадёт у Скарлетт взгляд тёплых глаз. Она снова превращается в уставшую официантку, спускается тихо по лестнице, остается в тени чужих объятий и радостных слов. Улица встречает её морозными брызгами в лицо, шарф уже не греет, а тяжестью лежит на плечах и оказывается слишком велик для одного. Элли догоняет почти у самой «Скамьи». — Чего ты ушла? — говорит она мягко с искренним удивлением. Хватает конец шарфа, оборачивает вокруг себя, приближаясь, и продолжает: — С Ником всё в порядке. Ушёл с новым клиентом. А мне надо занести записи в картотеку. Подождёшь? Скарлетт кивает жадно, торопливо, задевая кончиками растрепавшихся волос щёку Элли. Они возвращаются, и агентство вновь встречает их уютной теснотой, вкусным ароматом заваривающегося питья и шелестом бумаг. Помогая, Скарлетт то и дело касается пальцев, запястья, плеча Элли. Та не возражает, тихонько хихикая, протягивает руку в ответ, поглаживая, обещает зайти завтра в «Скамью». Это обещание рождает в душе такое незнакомое предчувствие чего-то приятного. Скарлетт хочется верить, что и в этом сыром городе она сможет быть счастливой. И будет. Она уже согрета самым нежным, что есть в Даймонд-сити.