Душою — вы, вам угожденье

Но есть ли в нем та страсть? то чувство? пылкость та? Чтоб кроме вас ему мир целый Казался прах и суета? Чтоб сердца каждое биенье Любовью ускорялось к вам? Чтоб мыслям были всем и всем его делам Душою — вы, вам угожденье?..

***

      Алексей Степанович Молчалин чувствовал себя едва живым со страху. Только что он наконец-то выдохнул, отпущенный пока своим начальником восвояси. Надо же было столкнуться с Павлом Афанасьевичем в дверях, и когда! В тот миг у Молчалина сердце ушло в пятки — он как раз выходил от Софьи Павловны, да и вообще не должен был находиться на той половине дома, где жила барышня. Пришлось им всем троим, Молчалину, Софье и её служанке Лизаньке, изворачиваться перед Павлом Афанасьевичем, придумывая самые неубедительные доводы, почему в столь ранний час Софья Павловна с Молчалиным оказались вместе. Хорошо ещё, Молчалин, отправляясь на ночное свидание, догадался захватить с собою бумаги — так хоть он смог соврать, что направлялся к Фамусову с докладом.       Спускаясь по лестнице к себе в чуланчик, Молчалин снова столкнулся, на этот раз, как ему показалось, не с человеком, а с вихрем. Его чуть не сшибла с ног фигура в чёрно-синем, и он успел увидеть, как взметнулись полы юбок, как ноги в сапожках, не отряхнутых от свежевыпавшего снега, резво преодолели преграду в десяток ступенек.       — Прошу простить, сударыня… — запоздало пробормотал молодой человек, не признав ещё торопливую незнакомку, взбежавшую по лестнице.       — Полноте, — отозвался звонкий голос, и Молчалин застыл в удивлении, глядя наверх: он сразу вспомнил этот голос и его обладательницу. Не каждый бы смог вспомнить спустя столько времени — целых три года прошло, но Молчалин всегда отличался превосходной памятью, особенно на людей.       «Как? Александра Андреевна? Здесь?..» — промелькнуло у Молчалина в голове.       Её возврата никто не ожидал. Павлу Афанасьевичу не приходило никакого письма, ничего похожего на известие о приезде, уж Молчалину ли было не знать, ведь это он, секретарь, занимался разбором всей корреспонденции Фамусова.       На миг девушка обернулась к Молчалину, смерив его быстрым взглядом — эти живые тёмные глаза ничуть не изменились, но в остальном Александру трудно было узнать. Кто бы мог подумать, что та нескладная пятнадцатилетняя девочка так вытянется, повзрослеет, похорошеет за три года?       Как сейчас он помнил: чуть более трёх лет назад он приехал с Павлом Афанасьевичем в Москву. В такую удачу до последнего не верилось. Боже милостивый! Теперь у него был покровитель, коий сулил ему продвижение по службе, обещал за должное усердие выхлопотать ему чин коллежского асессора, хорошую должность и даже зачисление в штат Архива коллегии иностранных дел. И главное, Павел Афанасьевич сдержал свои слова.       Молчалин поселился в доме своего благодетеля — богатом, красивом, истинно московском особняке, отстроенном лет десять назад, после печально знаменитого пожара, уничтожившего пол-Москвы. Из молодёжи, если не считать некоторых слуг, в доме Фамусова была его единственная дочка, четырнадцатилетняя Софья, да воспитанница Александра, на год старше Софии.       Александра была дочь покойного друга Павла Афанасьевича — некоего Андрея Ильича Чацкого, богатого дворянина, имевшего четыреста душ, и все эти души, имение в N-ской губернии, дом в Москве, несколько сот тысяч рублей серебром и ассигнациями, и прочая, прочая переходили по наследству Александре. Этого, конечно, было предостаточно для того, чтобы Молчалин относился к юной девице с почтением, так же, как и к дочери своего начальника.       Сонюшка и Сашенька были лучшими подругами, почти что сестрицами, хоть и нисколько не похожими друг на друга: Софья была спокойной, немного мечтательной девочкой, а Александра — резвой, озорной и говорливой. Она ничуть не боялась и не стеснялась вмешиваться в беседы старших, часто интересуясь даже тем, что никак не должно волновать ум юной девицы. Ей была интересна история и литература, политика и экономика, философия и искусство — и Молчалин видел, как юная Чацкая порой с жаром принималась разглагольствовать перед Софьей Фамусовой об очередном предмете, завладевшем её умом. Софью, впрочем, уже в таком нежном возрасте больше всего волновали французские романы, и зачастую она вовсе не понимала многие пылкие речи своей подруги. Молчалин уже тогда приметил, с каким придыханием Софьюшка говорила о любви и с любопытством взглядывала на любого молодого человека, появившегося в поле её зрения. На него, однако, Софья в то время ещё не смотрела так, как сейчас.       Пока Алексей Степанович вспоминал всё это, чудесный вихрь, ворвавшийся с улицы вместе со снегом и холодом, уже исчез. Молчалин едва успел заметить, как Чацкая скрылась, повернув в сторону спальни Софии — туда, где он опять провёл без сна целую ночь за игрой на флейте. Молодой человек вздохнул, подумав, что ему ещё весь день придётся быть на ногах, бодрым, собранным и готовым к работе — ему, в отличие от барышни Фамусовой, не дозволено даже вздремнуть несколько часов с утра. А ночью Софья наверняка опять пошлёт за ним Лизаньку…       При мысли о Лизаньке Молчалин всё-таки приободрился — славная девушка, такая простая, смешливая, но острая на язык. Она нравилась ему значительно больше своей сентиментальной и немного жеманной барышни. У него уже давно были припасены небольшие подарки для Лизы, и, быть может, сегодня как раз удачный день: ведь Лизаньке опять пришлось дежурить у спальни да юлить перед Фамусовым, так Алексей Степанович сделает ей приятное. Только вот приезд Александры Андреевны…       Мысли невольно снова вернулись к ней.       — Как выросла, — Молчалин даже удивился, что произнёс это вслух.       «Как похорошела», — подумал он уже про себя, не в силах прогнать из головы образ: тёмные глаза, которые смотрели на него чуть свысока, чёрные локоны, сбившиеся, наверное, от ветра и быстрой езды, живое, подвижное лицо, черты которого не были идеально правильными, но красивее которых он, пожалуй, раньше не видал.       Алексей Степанович ощутил странное смятение и поспешил скрыться в своём чуланчике.