Заживо

Он рождается никому не нужным. Убивает своим появлением на свет мать и несёт сквозь недолгую жизнь угольно-чёрную метку выродка. Урода. Зашуганного, богомерзкого зверёныша. Мэри Лу — фанатичной, отвратной стерве — приносит садистское удовольствие рассекать его блёклую кожу подаренным ремнём, хоть она никогда не признается. Ей нравится, как он корчится, вздрагивает слегка эпилептично от гулкого цокота одних только её каблуков. И никогда не смотрит ей в глаза. Не поднимает своего бесцветного взгляда. Всегда по диагонали и в пол. Она считает, что хорошо его вышколила. Криденс горит изнутри адским пламенем. Он прижимает голову к коленям чисто инстинктивно, когда она заканчивает ритуал порки и бросает разогретый ударами кожаный повод на пол, но внутри проклинает её что есть силы, давясь бессильными слезами. Он слишком слаб, он ничтожен. Не может даже дать отпор. И совсем не замечает, как сила внутри, пока ещё сонная, не накалённая до предела, пропитывает чернильным ядом внутренности, плавит в желчном соку его самого. Его шаг дроблёный, порывистый, будто в любой момент готовый пуститься в бегство. Промозглые нью-йоркские улицы всё ещё в слякотном снегу, и он хрустит сношенной подошвой по ошмёткам сугробов, не сразу улавливая настойчивый топот позади. В какую-то долю секунды его сносит в неосвещённый переулок натиском чужого тела, плотно обвитого тяжёлым пальто, и Криденс перепугано моргает, сглатывая застрявший в глотке комок. Он боится лишь одного — избиения. Поэтому морщится сразу же, тупя взгляд и вжимая до хруста шею. Но человек напротив смотрит на него какое-то время внимательно, будто считывая с него информацию, а затем стирает сантиметры расстояния и вздергивает резко его подбородок, заставляя смотреть на него в упор. — Никогда не опускай глаза, мальчик, — говорит незнакомец, чью внутреннюю мощь Криденс вдруг ощущает пульсацией жил по всему телу. У него росчерки широких бровей смоляные, педантично выбритое лицо и аромат одеколона, дурманящий сознание. — С тем даром, что ты обладаешь, тебе это просто не положено. Криденс цепко хватается за это «дар», вшивает его себе прямо в мягкие ткани сердца, равно как и самого неизвестного, который зовётся Персивалем Грейвзом. Криденс поглощается новым знакомым всецело — целью его жизни вдруг становится услужение Грейвзу, и он исполняет эту задачу со счастливым раболепием, ведь в кои-то веки у его существования появилась причина. Другая причина — сам Грейвз. Выхоленный до слепящего сетчатку лоска, до сбитого к чертям дыхания, до бездумного идолопоклонничества, ибо такими должны быть на самом деле иконы. Потому что в моменты неконтролируемых приступов Грейвз перехватывает его дрожащие руки, и Криденса прошибает тонкими нитями тока навылет. Грейвз обнимает его, и Криденс разрывает ритм панических вдохов-выдохов, ломаясь в коленях, словно шарнирная кукла. Грейвз горячит сухими губами печати металлической пряжки на бледных ладонях, и Криденсу кажется, будто сердце взрывается. Будто нескончаемость галактических путей сосредоточена в дымчато-карих радужках мага. Криденс слишком юн, так несведущ. Он ни разу в жизни не целовал, не прикасался к девчонке, и, признаться, отнюдь не желает. У него каждую ночь под веками вспыхивает мельтешащей плёнкой отнюдь не тонкие коленки под ситцевой юбкой или же тугие косы, ему из раза в раз снится подбитый ворот кашемира на широких плечах и лощёные вороные волосы, а на языке жжётся имя, которое он никогда не произнесёт. Интересно, сильно ли он разозлится, если как-нибудь Криденс назовёт его Персивалем? О, лучше даже не пробовать. Лучше не нарываться, а бережно собирать по крупицам обрывки моментов, когда близость Грейвза плавит Криденсу кожу, и хранить их в памяти истёртыми фотокарточками, словно самое бесценное сокровище. Пересматривать-пересматривать-пересматривать. До механически зазубренных деталей, до тошноты, но совершенно блаженно. Ведь ничего большего Криденс не имеет — он даже радуется, что Грейвз не из тех волшебников, что читают мысли. Потому что в мыслях Криденса, путанных, разваренных, он видит Грейвза постоянно. Он слышит его надломленную хрипотцу, ловит каждое слово из жаркого рта и мечтает, чтобы Грейвз целовал не только его заскорузлые руки. Чтобы он целовал его всего. Криденсу чертовски стыдно за это; он в зыбких предрассветных сумерках вжимает зубы в край льняной подушки, глотая стоны и содрогаясь в пошлых конвульсиях, не в силах подавить низменные рефлексы тела. Ему на груди горит подаренный Грейвзом кулон, которого он коснуться не имеет права. Только не это, нет-нет-нет. Грейвз не должен знать, какую подоплёку носит привязанность Криденса к нему. Он станет ему отвратителен, как становился до этого отвратителен всем, кто был ему хоть как-либо близок. Криденса изнутри снедает мрак вязкий, непроницаемый; он смачно обгладывает его кости, рвёт, прогрызает насквозь нутро. Только хрипловатое «мальчик мой» куда-то чуть выше уха приглушает назойливый шёпот в черепных застенках и приносит гипнотический покой. Криденс живёт одним лишь Грейвзом — Грейвз его глоток воздуха сквозь болотную толщу, его мессия, его бог. Он тянется к нему, как тянется безмозглое насекомое к свету, готовое растопиться, сгореть, будто Икар в Солнце. Вот только Криденс отнюдь не запечатлённый вечностью герой, а в Грейвзе нет ничего от всепобеждающего добра. Грейвз играет на другой стороне шахматной доски, и Криденс осознает это лишь после скользкой пощёчины и безжалостного взгляда тотально чёрных глаз. Неужели когда-то ему казалось, что эти глаза по-горячему янтарные? — Ты необучаем, — цедит он, даже не бросая на Криденса взгляда — лишь лихорадочно перескакивает со ступеньки на ступеньку в поисках малышки Модести. — Твоя мать погибла, и в этом заключается твой дар. Криденса пробивает электрическим током, а к глотке подступает чернильная рвота. Его наизнанку выворачивает сминающее в месиво кости нечто, чего так алчет Грейвз. Он шатается, преступая лестницу, и жадно ловит слухом смирительный шёпот мага, увещевающий его сводную сестру довериться ему. Точно также он плавил будоражливым хрипом барабанные перепонки Криденсу. Точно также протягивал руку, едва заметно приподнимая уголки губ. Лживая, двуличная тварь. Ветхая кирпичная кладка двух стен рассыпается в мелкую крошку, обнажая взгляду удивлённого Грейвза необучаемого Криденса. Всё того же Криденса, с вжатой шеей и трясущимися руками. Только вот глаза белёсые, а кожа клубится акриловым дымом. И сам он весь обращается в сгусток, ширящийся от каждого елейного слова мага, сносящий на своём пути всё, что только можно, ибо забитого мальчишки со смазанным робким взглядом больше нет — есть обскур удушливый, растревоженный сочащимися на душе ранами, со злостью бесцельной, но всепоглощающей. Он мечется, будто разодранный бешенством зверь, сметает со своей путанной траектории бетонные высотки, будто карточные домики, и бьётся-бьётся-бьётся в том самом эпилептическом приступе, что бился всегда Криденс, сдерживаемый лишь крепким кольцом рук Грейвза. Его ломает изнутри понимание того, что нет на свете ни одного существа, которое могло бы проникнуться к нему искренно и некорыстно. И когда наконец обскурова ярость исчерпывает свои силы, а он забивается в самые дебри ратуши, тщетно пытающийся склеить себя по битым осколкам воедино, его тревожный покой нарушает растрепанный рыжий маг, но Криденс не тянется к его раскрытой руке. Слишком часто он обжигался доброжелательными рукопожатиями. Слишком болезненны шрамы на шершавых ладонях. Он лишь оборачивается колючими иголками снова, в момент появления Грейвза. Смотрит сквозь пелену, как тот долбит вспышками магических молний скукожившегося волшебника, и не делает ровным счётом ничего, ибо недоверие и страх слишком глубоко вросли в сердце, этого уже не удалить, не вырвать. Его едва ли мирит появление третьего человека — он узнаёт коротко стриженные тёмно-каштановые волосы и добрые глаза женщины, однажды старавшейся его спасти. Замирает на короткий момент, выцарапывая из последних сил у фатальности надвигающегося конца несколько лишних секунд никчемной жизни. Однако поздно. Его уже никому не спасти. Пугливый паренёк Криденс Бер­бон умер давным-давно. Он, честно говоря, и не должен был никогда рождаться. Волшебные снопы нескольких дюжин палочек сжигают его заживо, словно тех самых салемских ведьм, про которых было написано в раздаваемых им листовках. Всё, что видит он перед смертью, — горящий взгляд Персиваля Грейвза, нечитаемый в болезненном свете вспышек. В нём могли быть мириады эмоций и чувств, но никогда в этом взгляде не было любви. Криденс разрезает шумы собственным криком и ощущает вдруг: умирать вовсе не больно. Kуда невыносимее — исчезать. Гнойной проказой магического мира, болезнью, ошибкой. Никогда нелюбимым. Ненужным. Ничем.