Судьба такая

      Дайки не знал, почему у него в который раз не получалось уснуть. Может, потому что дома было слишком жарко в разгар лета, от чего не спасали ни открытые настежь окна, ни вентиляторы — в душном Токио от жары не помогало ничто. Может, потому что под боком не было привычного тепла — он живет один уже почти месяц. Может, потому что эта спальня, где, казалось, до сих пор витал легкий запах дорогого одеколона, которым все еще пахли даже простыни и подушки, слишком сильно напоминала о том, чего вспоминать не следовало. Он ведь так и не побеспокоился о том, чтобы убрать поставленную Рётой фоторамку — все, на что его хватило — опустить ее стеклом вниз, чтобы счастливые лица прошлых их не напоминали ни о чем. Занавески тоже подбирал Рёта. Где-то у стенки шкафа все еще валялась забытая им футболка. Он не забрал половину любимых безделушек. Аомине не хватило духа выбросить это всё. Наверное, пора бы — следует двигаться дальше, но он все еще не мог. Еще немного. Еще немного, и он обязательно выбросит это все из головы и из дома. Но не сейчас, когда жара — конечно, жара — держала его бодрствующим в почти два часа ночи.       Дайки повернулся на кровати спиной к той стороне где раньше спал Рёта. На стене висели часы, раздражающим тиканьем отмеряя длительность его бессонницы. Возможно, он заснет к утру. Заснет, чтобы видеть сны о том, как сияющий, солнечный Кисе ускользает из его рук. Как же это было глупо.       Они поссорились так бессмысленно. Они иногда ссорились — это со всеми бывает. Даже несмотря на то, что на тот момент казался очевидным факт, что их притяжение непреодолимо, а судьба связала их жизни то ли красной нитью, то ли еще чем-то более крепким, ссоры случались. Это было естественно — они спорили, ругались, но потом находили способ помириться. Но только не в тот раз.       Кисе часто кричал на Дайки, когда злился. Впрочем, не плакал. Может, снаружи он и казался чрезмерно эмоциональным и плаксивым, однако, Аомине знал его гораздо лучше, чем просто его внешний образ. Аомине знал его целиком — и отлично знал, что Кисе плачет только в самые безысходные моменты.       Хуже было, когда Кисе на Дайки не кричал. Это означало, что он вряд ли легко пойдет на контакт, даже если Аомине попытается извиниться тотчас же. Почему-то у Рёты на удивление легко получалось заставить его чувствовать себя виноватым. Без слез, просто видеть уязвленный взгляд было достаточно, чтобы ощутить раскаяние, которого он никогда бы от себя не ожидал, если бы не этот парень.        В тот день все было совсем плохо. Рёта не повышал голоса ни на йоту, когда высказывал Аомине все, что думает. Дайки был уверен, что все будет как всегда. Что он справится с гневом своего бойфренда. Следовало, наверное, учитывать свое нетрезвое состояние. Возможно, следовало отложить выяснение отношений на утро. Или объясняться иначе. В любом случае, вместо того, чтобы исправить конфликт, Дайки его усугубил собственными криками и руганью. Обычно ругался Кисе, а молчал Аомине. Когда дела обстояли наоборот — ссора принимала слишком крупные масштабы. И это тоже следовало вспомнить тогда. Следовало следить за собой. Было много способов избежать произошедшего. Но Дайки не воспользовался ни одним. Он замахнулся на Рёту.        Точнее, он не замахнулся, а попытался его ударить. Ловкость Кисе, его навыки, оставшиеся от спорта, тот факт, что он знал Аомине, как облупленного, и нетрезвое состояние последнего помогли ему увернуться. Когда Дайки бессмысленно махнул кулаком в воздухе, замечая, с какой легкостью далось Кисе движение, он вдруг понял, что делать этого… не стоило. Рёта медленно повернулся, и Дайки почувствовал, как что-то внутри него оборвалось.        Он знал этот взгляд. Кисе смотрел на него так однажды. Тогда, на первом году старшей школы, на их первом матче друг против друга. Холодные, чужие глаза. Все такой же светлый и яркий взгляд, но словно приглушенный для него. Как затмение. Как за пыльным стеклом. Аомине никогда бы не узнал в этом взгляде Рёту, если бы не знал, что это именно он стоит перед ним сейчас.        — Твою мать, Рёта, я…        — Достаточно, — Кисе оборвал его на полуслове. Все так же смотря на него ледяным взглядом, почти пустым, он отошел от Аомине, выставляя руку ладонью вперед. Дайки, конечно, понял, что тот не хочет, чтобы он подходил, но сорвался с места. Рёта сорвался так же, сохраняя между ними такую дистанцию, чтобы быть вне досягаемости бывшего аса Тоо.        — Рёта!        Кисе не собирался слушать. Он взял свою сумку, быстрыми и слишком резкими движениями накинул свой пиджак на плечи — это выглядело практически неловко. Насколько вообще он мог выглядеть неловко.        — Я приду позже.        Наверное, в тот момент еще можно было все исправить. Схватить его за руку, остановить, просто извиниться. Все было бы нормально. Наверное. Дайки не проверил. Он просто испугался. Да, он был неловким в отношении слов, в отношении романтики, вообще в отношениях. Но пугало его не это. Холодный отчужденный взгляд — вот что пугало. И он молча отпустил Кисе.        Смотреть, как он стирает слезы, удаляясь по дороге под окном, было невыносимо. Дайки отвернулся от окна.        Наутро он успокоил себя мыслью, что Кисе пообещал, что придет позже. Точнее, попытался успокоить. Не то что бы это работало. Придурка не было всю ночь, он не написал ни одного сообщения, и, конечно, не объявился дома.        Целый день Дайки провел, пытаясь отвлечь себя. Он переживал за Кисе. И за себя. За их отношения. Но он же придет, так? Он сам сказал.        Вечером раздался сигнал сообщения. Аомине предпочел не задумываться, насколько быстро он рванулся к телефону. Вопреки ожиданиям (и надеждам), сообщение было от Сатсуки. Оно было о Кисе, впрочем.        «Не знаю, что ты сделал Ки-чану, но теперь тебе нужно хотя бы на полдня уйти из квартиры, чтобы он мог забрать вещи, Дай-чан. Приходи ко мне завтра, дай ему спокойно собраться. Не надо делать все еще хуже, просто приди.»        Дерьмо. Дайки отложил телефон и молча сел на кровать. Она все еще была разобрана — вчера днем они с Кисе не удосужились ее застелить. Вчера днем он был уверен, что еще не раз проснется в ней с Рётой. Вчера днем он еще не замахнулся на него в разгаре ссоры.        Наверное, даже тогда все можно было спасти. Приехать, остановить Рёту, не дать ему забрать вещи, извиниться, стерпеть его обиды, объясниться. Но Дайки не хватило духа — снова. Он снова отступил перед тем холодным взглядом. Он просто не мог смотреть в эти глаза, которые всегда так ярко светились с ним рядом, ныне словно угасшие. Нет, это невозможно. Поэтому он отпустил Рёту.        Он сидел у Сатсуки, буравя взглядом случайные поверхности. Та молчала. Она не ругала его, не отчитывала, как ребенка, не осуждала. Когда он хмуро спросил у нее «даже не отчитаешь?», она лишь ответила, что друзья нужны не для этого. Дайки сидел в ее комнате, знакомой с детства, она просто сидела рядом. Пока она не видела, глядя в пол и думая о чем-то своем, Аомине смотрел на нее. Он отлично ее знал, а потому видел по ней, что ей… больно? Он не мог подобрать конкретное слово, но это подходило лучше всего. Конечно, Дайки понимал. И он, и Кисе были ее друзьями, и происходящее вряд ли может кого-то обрадовать.        Вечером Рёта написал Момои, что он собрался и ушел, что Аомине может возвращаться. Он не смог. Был еще не готов. Сатсуки просто сидела с ним рядом. Он был действительно благодарен за ее молчаливую поддержку. Ему казалось, что говорить сейчас у него не получится — до тех пор, пока он не задал первый вопрос. «Это все?» — спросил он у нее, будто это не их с Кисе проблема, будто не он во всем виноват. Момои посмотрела на него жалостливым взглядом. «Я не знаю, Дай-чан.»        Как так вышло, что в итоге ей пришлось его утешать — Аомине не знал. Зато он знал, что Сатсуки — единственный на свете человек, который мог выслушать все его «я мудак», и ответить так мягко, что Дайки было не на что злиться. Он рассказал ей всю ситуацию, сказал, что именно сделал. Он говорил, она слушала. Дайки был так измотан, что в итоге просто заснул на ее кровати, как иногда бывало в детстве, и спал буквально мертвым сном.        На следующий день он вернулся в дом. Несмотря на отсутствие некоторых вещей, Кисе словно все еще был здесь. Он не забрал любимый галстук. В ванной остались несколько флаконов с его средствами. В шкафу — футболка. В квартире — незримое ощущение его присутствия. Чашка, столовые приборы, несколько зеркал во весь рост, мягкая игрушка, еще свежие цветы от кого-то из фанатов в вазе. Он словно и не уходил никуда.        Спустя время Дайки все равно не мог избавиться от этого чувства. Он накинул пару покрывал на мешающие зеркала — ему было достаточно одного, но так и не выкинул давно увядший букет. Под палящим солнцем цветы высохли на подоконнике, и теперь сыпались от каждого неловкого движения. Чашка и лишние столовые приборы давно покоились в шкафчиках кухни. В холодильнике была только вредная еда. На кухонном столе стояла почти допитая бутылка виски — еще несколько стояли возле мусорной корзины.        Аомине плохо спал, часто пил и был совершенно не в духе. Он отказывался играть с Кагами в баскетбол, отклонил несколько предложений встретиться с Тецу, рявкнул на случайно встреченного Мидориму и даже нагрубил Акаши, когда тот посоветовал ему взять себя в руки. Кагами просто бросил ему, что он стал даже хуже, чем был, когда они только познакомились, на что Дайки лишь мрачно посмотрел на телефон, где светилось сообщение от Тайги, и не стал отвечать.        Он иногда смотрел, в сети ли Кисе. Тот часто заходил в соцсети. Обновлял твиттер, инстаграм, ставил новые статусы. Дайки получал оповещения, но никогда не смотрел, что же именно происходит.        Внезапный звонок оторвал его от размышлений.        Час сорок. Какого черта и кому от него надо?        Аомине лениво потянулся за телефоном. Он уже собирался в своей мрачной манере рявкнуть на собеседника, но намерение испарилось, стоило ему увидеть имя звонящего. Кисе. Забыл что-то и только обнаружил пропажу? Соскучился? Дайки перебрал все варианты, но решил просто взять трубку.        — Да?        — Аомине-сан? — прозвучал на другом конце трубки незнакомый женский голос.        — Да, это я. Что такое? — он не особо понимал, почему с номера Рёты звонит какая-то женщина. Она звучала как-то… странно. Словно бы боялась. Его новая девушка?.. Сестра? Вряд ли сестра — любая из них звонила бы со своего номера.        — Вы знакомы с Кисе Рётой-сан? — торопливо спросила девушка.        — Очевидно, да, вы звоните мне с его телефона, — раздраженно ответил Аомине, — и я хотел бы знать, почему.        — Кисе-сан… попал в аварию. Ваш номер установлен в настройках телефона как экстренный, я думала, вы его близкий родственник, или… — Дайки перестал ее слушать. Попал в аварию… — Аомине-сан? Вы меня слышите? — Кажется, женщина на другом конце трубки заметила его замешательство.        — Слушаю. Он жив? Рёта жив? В какую больницу мне ехать? Что нужно взять? — Аомине был рад, что хотя бы его голос не дрожал. Потому что внутри у него дрожал каждый нерв. Только бы он не…        — Кисе-сан жив. Его состояние устанавливается. Он в госпитале в Омориниси. Возьмите документы и, при возможности, что-нибудь из одежды для пациента.        Дайки не собирался ждать ни секунды. Он схватил деньги, паспорт и ключи и сорвался из дома так быстро, как это возможно. Уже сидя в такси и мысленно проклиная водителя за то, что едет слишком медленно, он написал Момои сообщение, чтобы зашла к нему, взяла что-нибудь из его одежды и привезла в больницу. Все равно у них с Кисе одинаковый размер, а у Сатсуки есть запасной ключ.        Путь до больницы, казалось, занял вечность. Возможно, даже немного больше. Когда он все-таки выскочил из такси и захлопнул дверь, предварительно отдав водителю гораздо больше нужного, он даже не вспоминал, что, наверное, Рёта его и видеть не хочет. Главное, чтобы был жив.        — В какой палате лежит Кисе Рёта? — он даже не озаботился идеей поздороваться с дежурящей в приемной девушкой.        — Вы Аомине Дайки, верно? Кисе-сан в палате 403-Б. Четвертый этаж. Возьмите, пожалуйста, пропуск.        Дайки узнал в ее голосе ту женщину, что звонила ему тогда. Он кивнул в знак благодарности, забирая пропуск, и, не дожидаясь лифта, побежал по лестнице. Один пролет, второй, третий. Наконец, четвертый этаж. Длинный белый коридор, гробовая тишина и лишь мутный слабый свет ночных ламп едва освещает все вокруг.        403-Б. Весь мир Аомине, кажется, сузился до этих символов, когда он торопливо бежал мимо закрытых белых дверей. Экстренное отделение. Стоящие у стен каталки его вообще не успокаивали. В дальнюю палату дверь была приоткрыта. 403-Б.        Последняя выдержка Дайки ушла на то, чтобы не хлопать дверью в спешке.        Кисе лежал там, на кровати. Спал. Или без сознания — Аомине не знал. В палате никого не было. В руки Рёты были вколоты капельницы, сердечный аппарат отсчитывал пульс. На голове, вопреки кинематографическим клише, не было бинтовой повязки.        — Аомине Дайки-сан? — он даже и не заметил, как вошла медсестра.        — Да, это я, — глухо отозвался он. Вся раздраженность и мрачность пропала из его голоса. Он не считал необходимым грубить людям, которые спасают жизнь Рёты.        — Мидорима-сан попросил пропустить вас. В это время даже в экстренном отделении посещения запрещены всем, кроме членов семьи, но Шуичи-сан сделал для вас исключение. И все же, я попрошу вас не беспокоить пациента.        — Как он? — Аомине, сначала даже не понявший, какое отношение Мидорима имеет к больницам, вспомнил, что его отец работал где-то на высокой должности. И сам он сейчас, кажется, был интерном. Надо будет поблагодарить этого очкарика. И никогда больше не грубить ему. Наверное, он не зря верил в судьбу и удачу и все-такое — сложилось же как-то, что Кисе попал именно в ту больницу, где работает отец Мидоримы.        — У него в двух местах сломана левая рука. Он потерял много крови. В целом, его состояние стабильно, он даже не повредил голову, хотя ударился ею. Отделался легким сотрясением и потерей сознания. Он должен проснуться к утру. Прошу вас, не беспокойте его, ему сейчас противопоказаны любые потрясения. Если можете — оповестите его семью. Хотя, возможно, Шинтаро уже сделал это.        Аомине кивнул. Медсестра взглянула на Рёту, после чего вышла из палаты. Дайки подождал, пока она отойдет, и пообещал себе, что он сейчас напишет семье Кисе. Только сам убедится, что тот жив и в порядке.        Он лежал, бледный, на больничной койке. Почти сливался с простынями. Размеренное пиканье аппарата, размеренно капающая капельница. Размеренно вздымающаяся грудь. Дышит.        Дайки не нашел в палате стула, поэтому, не раздумывая, присел на корточки возле постели Кисе.        — Идиот.        Кисе молчал.        — Придурок. Что ты делал так поздно ночью на улице?        Кисе все еще молчал.        — Почему с тобой вечно что-то случается? — Дайки уныло усмехнулся.        Кисе не отвечал.        — Зачем я тебя отпустил? Если бы только согласился выслушать меня тогда, — Аомине вдруг понимает кое-что. — Хотя бы сейчас ты не сбежишь от меня.        Он устал сидеть на корточках, поэтому присел на колени. Ему потребовался глубокий вдох, чтобы начать говорить.        — Ты всегда был таким идиотом, Рёта. Но еще больший идиот — я. Не знаю, что на меня нашло. Я бы никогда тебя не ударил. Даже тогда. Мне бы не хватило духу. Просто я… конченный придурок. Потому что я умудрился тебя потерять. А ведь… — он запнулся.        Никогда Дайки не считал, что он умеет обращаться со словами. Или с чувствами. То, что они сошлись, было делом рук Кисе — сам Аомине вряд ли сумел бы сделать что-то дельное. Просто признать свои чувства было тяжело. Он не умел подбирать слова, в отличие от Рёты, который справлялся с этим на ура, он не умел говорить красиво. Кисе, казалось, умел все. Он всегда казался Аомине слишком идеальным. По-честному, Дайки никогда не понимал, почему такой сияющий идеальный мальчик с обложки тогда, давным-давно, что-то в нем нашел. И как это чувство осталось в нем, несмотря на все, что происходило между ними, когда они были глупыми подростками со всеми этими кризисами пубертадного возраста. Как оно осталось с ним и после, когда они уже выросли. Не понимал как, но всегда был втайне этому рад.        — Ведь я все еще… люблю тебя.        Оказывается, это не так страшно произносить, когда ты уверен, что тебя не слышит никто.        — Я бы хотел все исправить, — добавляет Дайки, будто Кисе сейчас может его слышать. Тот остается безучастным, молчит, его грудь мерно поднимается и опускается, пиканье аппарата остается размеренным. Дайки снова усмехается.        — Я бы хотел сказать тебе это все. Ты, наверное, выдворишь меня из палаты, как только очнешься. Но все равно. Я тебя люблю, придурок, — на этот раз признание срывается с языка проще. До момента, когда Кисе проснется, у него есть еще несколько часов.        Часть этого времени уйдет на семью Кисе — Дайки собрал остатки совести и написал его сестрам. Не очень хотелось, но иначе было нельзя.        Рёко и Рён приезжают достаточно быстро. Они смотрят на Аомине с сомнением — знают, что они с Рётой расстались, но лишь благодарят за то, что сказал. Они хлопочут вокруг брата, расспрашивают медсестру, целуют его в лоб по очереди и уезжают, обещая приехать с утра вместе с родителями. Им еще нужно собрать его вещи для больницы. Дайки вздыхает с облегчением, когда младшая и старшая сестры Кисе уходят — они, кажется, не осуждали его, но ему все равно было перед ними почему-то стыдно.        Момои тоже обещала прийти с утра. Аомине написал ей, что вещи уже не нужны и что ей лучше взять пару его любимых книг, так же оставшихся на полках в квартире. Она забрала книги и пообещала приехать, после чего расспросила о состоянии Кисе и, обеспокоенная, ушла спать.        Светало. Кисе все так же спал. Бледный, истыканный капельницами.        Аомине вдруг замечает, что это не единственное, что беспокоит его во внешнем виде Рёты. У него под глазами синяки, будто он не спал неделю. Щеки впали. Дайки смотрит на его руки, на запястья, и понимает, что этот идиот заметно похудел.        Кисе часто забывал, занятый на съемках, поесть. Дома же он был слишком усталым, поэтому ел он исключительно из-за Аомине: тот ворчал и пилил его, когда он не ел, и готовил ему еду, когда он был слишком вымотан, чтобы готовить самому. Рёта всегда благодарил Дайки за заботу и обещал, что начнет нормально питаться. И снова забывал или не успевал поесть из-за съемок. Дайки часто ворчал, что без него Кисе свалится без сил от недоедания. Кажется, он не очень-то и ошибался.        На коленях сидеть надоело. Аомине сел на пол, спиной к бортику кровати Кисе, и взял его правую руку в свои ладони. Осторожно, чтобы не дернуть капельницу или что-нибудь еще.        — Какой же ты идиот. Ты опять не ел нормально, — говорит Дайки, держа бледную ладонь в своих смуглых. Из-за бледности Кисе контраст был особенно ярким, поэтому он не смотрел.        Когда за окном рассвело, лучи рассветного солнца застали Аомине заснувшим в самой неудобной позе на свете, держащим руку Кисе в своих руках. Как жаль, все было совсем не как в фильмах. Кисе не проснулся посреди чувственной речи Дайки, не зарыдал и не бросился на него, все простив. Он все так же спал, аппарат все так же пикал, раствор в капельницах все так же мерно капал в трубки.        Ранним утром приехал Мидорима. Зайдя в палату Кисе, он покачал головой и принес из соседней пустующей палаты стул. Аомине мог бы догадаться сделать это сам. Спать было бы гораздо удобнее. Впрочем, это не его, Шинтаро, проблемы. Он и так сделал все, что мог, для этих двоих.        Приехавший чуть позже Такао не понял, почему Аомине сел на пол, если в палате есть стул, и решил спросить об этом у Мидоримы, к кому и направился, зевая.        Обычно Кисе не просыпался рано. Он не был ранней пташкой, отнюдь — они с Аомине в этом были весьма схожи. Способность спать до ужина они разделяли. Но сегодня он почему-то проснулся рано.        Яркий солнечный свет, белые стены… Рёта не очень понимал, почему это, вместо занавесок на окнах и привычных обоев его комнаты. Он бы меньше удивился, окажись он в их с Аомине бывшей спальне…        Кисе попытался повертеть головой. Шея работала, но странно болела. Затекла? От резких движений кружилась голова. С запозданием дошло: он в больнице. Просыпаться было сложновато. Он слабо помнил, что случилось вчера. Помнил только, что не мог спать ночью и решил пойти прогуляться куда-нибудь.        От попыток вспомнить отвлек вид трубок, иглами уходящих в его вены. Впрочем, это было не единственное, что удивило Кисе насчет его рук. Чужие смуглые ладони, сжимающие его собственную. Аомине. Рёта даже на секунду обрадовался, прежде, чем вспомнил, что теперь между ними. Дайки, судя по всему, плевать на это хотел: спал на полу, облокотившись на его кровать, и сжимал его руку, будто это было самым дорогим, что есть в его жизни.        Кисе поморщился и попытался отобрать ладонь. Капельницы пугали и не давали особого простора для движения, поэтому успеха он не добился. Зато разбудил Аомине. Тот осмотрелся по сторонам, поерзал, потом посмотрел на Рёту. Мутный взгляд резко прояснился. Дайки нечитаемо сверлил его своими чертовски красивыми темно-синими глазами, и ему захотелось отвести взгляд. Вместо этого Кисе скептично вскинул бровь, смотря на Дайки более сурово.        — Аоминеччи?        — …Да?        Рёта хотел усмехнуться с того, как глупо звучал ответ. Но это все было не смешно.        — Что ты тут делаешь?        Аомине замялся с ответом. Он некоторое время подумал, прежде чем ответить.        — Жду, когда ты выгонишь меня из палаты.        Эти слова звучали очень глупо на фоне того, что его руки все еще сжимали ладонь Кисе. Кажется, инстинктивно.        — Хорошо, Аоминеччи. Что ты тут делал?        Дайки снова замялся. Что он должен ответить? Он предположил, что правду.        — Сидел. Всю ночь. Разговаривал с тобой.        — Разговаривал? — Кисе казалось, что это не с ним, а с Аомине что-то не так. Кажется, у него помутнение рассудка.        — Ты отказывался слушать меня, знаешь… тогда. Я говорил с тобой ночью.        Кисе нахмурился. Воспоминания все еще жгли, и жгли сильно. Он пару раз моргнул, не давая слезам даже показаться на глазах, и вскинул бровь.        — Ты знаешь, Аоминеччи, я тебя не слышал. Кажется, я был без сознания.        — Да, был. Но зато ты… не прогонял меня. Не сбегал, — Дайки неловко посмотрел на их руки, но не расцепил своих ладоней. — У меня не было другого шанса сказать, что…        Кисе подождал, пока Аомине продолжит, но тот, кажется, не собирался.        — Сказать что?        — Что… — он сглотнул. Ком в горле не способствовал его попытке объясниться. — Что я… идиот.        Отлично, Аомине Дайки, ты прекрасно справляешься, продолжай в том же духе! Дайки был готов врезать себе.        — С этим я согласен, Аоминеччи. Ты говорил мне, что ты идиот?        — И это тоже! Но я еще говорил, что, эээ… — он взглянул на их руки и нахмурился. — Сказать это тебе без сознания было проще. Я говорил, что… люблю тебя?        Последняя фраза звучала неуверенно, будто Аомине не помнил, действительно ли он такое говорил. Кисе смотрел на него широко раскрытыми глазами, словно впервые видел.        — Аоминеччи, ты…        — Еще я извинялся, — Дайки насупился, опуская глаза в белый больничный пол. Кисе молчал, но на этот раз не потому, что был без сознания. Кисе слушал. Внимательно слушал. С замиранием сердца.        Аомине продолжил сверлить пол взглядом. Почему-то, когда Кисе слушал, говорить было в миллиард раз сложнее. Как будто в горле не ком, а целая планета. Только понимание того, что это, скорее всего, его первый и последний шанс, не давало сейчас все бросить.        — Я не хотел того, что произошло тогда. И я не посмел бы тебя ударить, Рёта… я… ты… слишком красивый. Нет, не только это. Я бы все равно не смог. Я… я люблю тебя. В постели без тебя пусто. Не спится без тебя под боком. Возвращайся, Рёта… пожалуйста.        Дайки действительно был очень плох со словами. Совершенно не умел с ними обращаться. Он вывалил вот это все на Кисе, и был готов провалиться на месте, потому что, наверное, Рёта вряд ли будет впечатлен такими порывами. Сейчас он точно выгонит его из палаты и скажет никогда не возвращаться. Чёрт.        — Аоминеччи, это…        — Извини, Рёта, я не должен был этого всего говорить.        Ненадолго в палате повисла тишина. Аппарат, стоящий за койкой Кисе, пикал слишком часто. Дайки испугался и дернулся посмотреть на него. Кисе… плакал?        — Рёта, придурок! Тебе нельзя волноваться! Перестань реветь! Что за черт?        — Аоминеччи, замолчи! Я… просто пообещай мне, что такого больше не будет?        Дайки уставился на Кисе в немом удивлении. Тот испытующе смотрел на него внимательными золотыми глазами. Аомине был просто удивлен, что Кисе собирался согласиться? Только когда тот снова нахмурился, он понял, что слишком долго молчит.        — Я же сказал, я никогда не смог бы тебя ударить! Твою мать, Рёта, как я вообще могу? Я просто конченный придурок. Все это время я думал, что сгину без тебя.        Кисе сжал его ладонь в своей. Аомине не был хорош в таких сопливых сценах, и теперь не знал, что сказать… в палате снова повисло молчание.        Пик. Пик. Пик. Пик. Пик. Пик-пик-пик-пик…        — Кисе! Придурок, я же сказал, тебе нельзя!        — Поцелуй меня, Аоминеччи.        — Чего?        — Я сказал, поцелуй меня, Дайкиччи. Сейчас.        Аомине поморгал, глупо смотря на Рёту.        — Придурок, — вздохнул он, но потянулся, чтобы поцеловать его.        Кажется, сердечный аппарат сходил с ума. Наверное, скоро прибежит медсестра, и его больше никогда не пустят к Рёте в палату. Но он ничего не мог с собой поделать. Он не целовал Кисе уже почти месяц.        Они целовались… странно. Аомине был жаден до Кисе, но при этом очень боялся сделать что-нибудь не так. Он то целовал напористо, то совсем мягко, совершенно непривычно для Рёты. Рёта, в свою очередь, целовался немного… зло? Он кусал Дайки за губу, словно отыгрываясь за то, что по его вине они так много времени провели врозь.        Они бы, вероятно, целовались полдня, если бы не хлопок двери. Ни один член семьи Кисе не был тихим, как выяснил Аомине за все годы общения с Рётой и его сестрами.        — Думаю, нам можно снова звать Дайки на семейные обеды, — заметила Рёко, — Рёта, кажется, его все-таки простил.        Кисе отскочил от Аомине как ошпаренный. Дайки не сдержал смешка, повернувшись назад. В дверях палаты стояло все семейство Кисе, включая его родителей, и Момои.        — Не смешно, Дайкиччи! — возмутился Рёта. Очень хотелось отвесить ему подзатыльник, но мешали капельницы.        — Очень смешно, — ехидно заметил Аомине. — Здравствуйте, Кисе-сан.        Возможно, Мидорима с его дурацкими талисманами был в чем-то прав, думал Дайки, пожимая руку отцу Рёты. В конце-концов, он искренне верил, что у них с Кисе судьба такая. Иначе быть просто не может. Есть он, есть Рёта, и они не могут быть по раздельности. И в этом его удача.        Надо будет сказать Шинтаро спасибо.