О любви

      — Ю-юри! — позвал Виктор с чердака, пробираясь между коробок. — Ты уверен, что они где-то здесь?       — Ты их в прошлом году туда положил, — ответно прокричал Юрий из кухни прежде, чем заворчать на Макачина, заикаясь на каждом слове – его язык постоянно заплетался на выполнении этой задачи. Виктор хихикнул, представляя свой бесценный Катцудон тщетно пытающимся спасти тесто на печенье от их не по годам рослой собаки.       Виктор точно помнил, что коробку с Рождественскими гирляндами в том году он действительно затащил на чердак, но она сейчас обросла точно такими же коричневыми коробками, причём в огромных количествах, так что Витя стоял на распутье и не знал, с чего начать.       Он вздохнул, опускаясь на корточки перед первой коробкой, на которую пал его взгляд. Надо бы здесь когда-нибудь прибраться. Может, когда на чердак отопление проведут...       Он притянул с себе коробку и открыл, но гирлянд внутри не было. Бумага? Зачем там бумага? А, нет, не бумага. Постеры. Старые трофеи Юри.       Виктор улыбнулся. Это нагоняло на него ностальгию. Среди постеров были и с его изображением.       С надеждой найти побольше интересного, он повернулся к другой коробке... Ни дать ни взять старые костюмы! Вот этот, например, Юри надел на выступление под «Эрос». Он взял его в руки, созерцая его металлически-холодные отблески и размышляя о том, удастся ли ему уломать Юри снова надеть костюм. Юри с той поры немного поправился (как и сам Виктор), но оба всё равно были в более-менее хорошей форме и катались вдвоём в любой свободный денёк (обычно на выходные). Костюм был немного тесен, но Виктора это почему-то только обрадовало ещё больше. Счастливый, будто бы пьяный на вид румянец покрыл его щёки.       С детским легкомысленным любопытством он потянулся к следующей коробке и открыл для себя в ней ещё больше постеров. Он вынул несколько и продолжил рыться в коробке среди множества трофеев в поисках самых милых и ранних, ещё той поры, когда Юри только-только, будучи ребёнком, встал на лёд. И вот уже раздался тихий, восторженный визг – на одной фотографии двенадцати-тринадцатилетний Юри, с раскрасневшимися от холода щёчками и гордой улыбкой, стискивал в пальцах медаль, всящую у него на шее.       Слишком мило.       — Виктор! — позвал его Юри по полному имени, как всегда и делал, не взирая на просьбы того прекратить эту фамильярность под предлогом привычки. — Ты нашёл их?       — А... А, да, почти, — Виктор судорожно запихал содержимое коробки обратно, как если бы его засекли за чем-то нехорошим. Он схватил кучку постеров, которые, разумеется, почти сразу же вывалились из его рук и рассредоточились по полу.       И тут Виктор вдруг действительно посмотрел на них.       С каждого постера на него глядел... Он сам. С каждого! Без исключения. А на нижих уголках были, кажется, даты – чем старше, тем неряшливее написанные. Ну, или, во всяком случае, он почти был уверен в том, что это были даты. В конце концов, он довольно хорошо знал кандзи, но всё-таки не настолько, чтобы быть полностью уверенным в понимании написанного.       Особенно когда ещё что-то было нацарапано на обеих сторонах.       А самой последней в стопке была фотография семи-восьмилетнего Юри и пуделя, который был с ним почти одинаков в размерах. Он очень долго на неё смотрел, любуясь счастьем в юных, прищуренных от широкой улыбки глазах любимого, и почти видел, как пудель машет хвостом из стороны в сторону, через размытые очертания фотографии. Маленький Юри стискивал собаку в восторженных объятиях.       Улыбаясь, Виктор перевернул картинку и нашёл аккуратную, как под линеечку выведенную надпись – в отличие от надписей на других постерах.              勇利とヴィクトル              И всё-таки он не так плохо знал японский. Хотя как можно было не узнать рядышком имена его супруга и его самого, Виктора? Разумеется, он понимал, что это было имя пуделя, а не его, но было ощущение, что эти имена однажды были почти каллиграфиечским почерком выведенны вместе, повинуясь какому-нибудь странному, спонтанному желанию. Может, поэтому на глазах у Виктора проступили слёзы. Или, – не исключено, – от разочарования, что он не до конца разобрал надпись.       Глупые японские иероглифы.       Виктор вытер лицо рукавом рубашки и осторожно убрал постеры, рассматривая вариант своего размахивания постерами перед лицом мужа только ради того, чтобы увидеть, как вспыхнет его лицо.       «Ты так долго любил меня?»       Но нет, это прозвучало бы абсурдно, поэтому все постеры вернулись в свою коробку, кроме изображения юного Юри. Гирлянды после нашлись уже значительно быстрее: они были в коробке, в прошлом году помеченной (всё-таки он хоть немного порядка да навёл!) надписью «Рождество».       — Нашёл? — переспросил Юри, всё ещё размешивая тесто деревянной ложкой подобно старомодной домохозяйке, хотя у них и был миксер.       — Ага, — выпалил Виктор, приземляя коробку. Юри улыбнулся и пробормотал Макачину что-то ласковое по-японски. Может, слишком медленно или слишком быстро, а может, и так, и так, но только на слух Виктор фразу уловить не успел.       — Любимый, — обнял он супруга, подойдя со спины, памятуя о миске, которую Юри всё ещё держал в своих руках. — Смотри, что я нашёл, — Виктор повернул картинку так, чтобы они оба могли её видеть, и прижался лицом к его щеке.       Тёплая.       — Ты назвал свою собаку в честь меня? — в продолжительном умилении усмехнулся он.       Юри поставил миску на стол и взял фото в руки. Восхищение промелькнуло в его улыбающихся глазах.       — Ты тогда был моим вдохновителем... В плане фигурного катания.       — М-м, только тогда? — надул щёчки Виктор. — А когда я стал твоим тренером?       Юри на мгновение помедлил, с полуулыбкой глядя на картинку, прежде чем положить её на стол рядом с миской.       — Когда ты стал моим тренером, — повторил он, запрокидывая голову так, что их носы и взгляды соприкоснулись. — Ты больше не был вдохновением, ты уже был причиной.       Виктор опешил, его глаза расширились, но после мягко закрылись — это Виктор оставил поцелуй на щеке своего мужа.       — Тебе не стоит говорить в таком ключе, — предупредил он, не сдерживая озорного блеска в глазах. — Я могу заново в тебя влюбиться!       Юри лишь улыбнулся, поворачивая шею так, чтобы на этот раз Виктор мог поцеловать его в губы. Его карие глаза ярко сияли за стёклами очков, из уст вырывалось хихиканье, а пухлые щёчки теплели румянцем, когда он подавался за следующим поцелуем.       — Это было обещание?       И Виктору ничего не оставалось, кроме как улыбнуться, глубоко вдыхая и убирая чёлку назад, вытянув руки в попытке поймать щёки Юри.       — Да. — промычал он Юри в губы.