её воля огня

У ног веков нестройный рокот, катясь, бунтует в вечном сне. И голос ваш — орлиный клекот — растет в холодной вышине.

      Ослепительные языки алого пламени безжалостно жгут обессиленное тело молодой девушки.       Она совершенно беспомощная. Тесно связанная не только веревками, но и собственными бессмертными мыслями. Они, как те острые иглы, которые давно хотели проткнуть её хрупкое тельце, впивались пиявками в голову, в душу.       Страх…? Действительно, есть ли он? Реально существует ли это чувство у юной девушки? Можно ли смело назвать тот паралич, что возник до того, как ее арестовали, этим чувством? А безумное желание скрыться, сбежать далеко-далеко, в самый отдаленный уголок своей души? Можно ли назвать это — сильнейшим страхом?       А боль? Ощущает ли она её? Испытывает ли то давящие, совершенно невыносимое? Срываются ли с её алых губ безумные крики помощи, глухие стоны боли?       Девушка лишь раскаяние о том, чего не успела. Сожаление о том, чего не смогла.       А ведь она всегда страстно любила багряно-фиолетовый огонь… Когда она глядела на него, в ней постоянно рождались мысли о вечном и тленном, о бесконечном счастье и необъятном горе… Порой, они столь же безумны, как отчаянная пляска азартных языков пламени, а временами — грустны, словно приглушенный треск догорающих поленьев.       Она искренне уважала эту бушующую стихию. Горячо любила абсолютно все, что с ней было связано. В голове, бессрочно, когда она глядела на божественный огонь, всплывала фраза… «Постоянно смотреть можно вечно на три вещи: Как льется волшебная вода, как сияет вечерняя звезда на безоблачном безграничном небе и на багровый огонь». В её случаи это высказывание верно лишь на одну третью. Наруко никогда не любила воду, а алмазные звезды не увлекали и не забирали в свои крепкие объятия на целые аспидно-синие ночи.       Она всегда любила огонь… Безусловно. Он постоянно напоминал хрупкой девушке о том, родном человеке, что невольно заставлял делать бешеные кульбиты её сердце при одном беглом взгляде в её сторону. Он был для нее, как запретный плод, а огонь — его бесконечное разнообразие и противоречивость; душевное страдание и безграничное счастье что он легко мог принести лишь еще раз наглядно доказывали — огонь, природная стихия Учиха, его личная сила.       Был ли далек от неё тот высокомерный парень, с которым познакомилась еще в безмятежном детстве? Конечно. Но она питала слабость к нему.       Всегда. Но тогда за что? За что сейчас, её излюбленный огонь убивает её же? За что вечный мир так жесток?  — С чем связана твоя жизнь? — усмехнувшись, произнес мальчик. Уже сейчас в его сердце поселился огонек симпатии, когда он смотрел на нее… — С тобой, огнем и лживым миром… — губы завороженно прошептали, а голубые глаза, как само небо, что девочка видела каждый день, посмотрели с заботой, встретившись с глазами друга. — Сдохни, монстр! — разъяренная толпа и её визгливые крики. Последнее, что она услышит? Предсмертное, что надолго останется в её бессмертной памяти об этом бренном мире? Но она не жаждет… Она хочет ясно увидеть его лицо, услышать то, как он однозначно скажет, что желает, чтобы она жила. Испытать его полу-усмешку на себе, которая обязательно появится на тонкой линии бледных губ. Заметить чистые глаза Учиха, заглянув в самые дальние уголки его души — и окончательно осмыслить. Отчётливо понять то, что он глубоко сожалеет о ее безвременной смерти. Но… Как же так? Неужели, она гаснет? Неужели его пламя, такое неудержимое и хаотичное, смогло потухнуть с ней? Неужели… Неужели ее буйная и необъятная стихия теперь не может разжечь то пламя, что пылало в сердцах? — Прощай… — единственное, что прошептал одинокий парень, неподвижно стоя на пепелище. За эти долгие годы он смог безумно влюбится в эту бурю алого пламени, что всегда несла Наруко. Легко смог влюбится в непослушные, медно-рыжие волосы, что как и её ненаглядный огонь, развевались на безжалостному ветру в хаотичном потоке… Смог влюбится во все это. В ее волю огня.

В венце огня, Над царством скуки, Над временем вознесены — застывший Саске, сложив руки, пророк безвременной весны.