Свержение Государя

...Уже заканчивались приготовления для завтрашнего праздника, когда Император Пётр Фёдорович собирался идти во дворец. Но непонятно медлил он и вдруг сказал словами из Евангелия: — Кто имеет мешок, тот возьми его; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч. Ибо должно исполниться на мне этому написанному: «И к злодеям причтён». Приближённые все удивились и посмотрели на Царя с изумлением. Андрей Гудович, его адъютант, оповестил: — Государь! у нас всё готово. Пётр взглянул на его доброе лицо, встрепенулся, как ото сна, и произнёс: — А, ну да! пойдёмте. Шелестом отдавались на парковых тропинках шаги идущих, а те наслаждались шорохом листьев и травы. Так молча проходили они по Ораниенбауму, и вот уже открылась им потешная Крепость Святого Петра. Глядя на Почётные ворота, на обстрелянную мини-крепость Екатеринбург, все непринуждённо беседовали меж собой. Не знал Царь, что скоро дойдёт до него весть о заговоре. У дворца они остановились. Большая часть придворных зашла внутрь и рассеялась по комнатам, а сам Пётр вместе с любовницей Елизаветой Воронцовой, фаворитом Гудовичем, наставником Якобом Штелиным и фельдмаршалом Минихом отправился в садовую беседку. Там они уселись, отдыхая после подготовки к торжеству, и пока Император молчал, остальные лениво переговаривались. Они говорили о последних указах: о том, как разовьётся скоро Государственный банк, и о том, как пошёл на пользу монастырским крестьянам свободный труд на собственной земле. Старались точно определить число людей, которые будут завтра на тезоименитство Государя в Ораниенбаум, и Миних с лёгкой зевотой говорил, что сотен двадцать, а Штелин и Гудович уверяли так же лениво, что не более десяти. Вдруг раздался чей-то тревожный крик: «Ваше Величество!», и Пётр Фёдорович быстро поднялся. — Это гонец из Петергофа. Побудьте здесь, — сказал он и быстрыми шагами вышел из беседки, а затем вместе с гонцом направился к дворцовой церкви. — Куда это он? — удивилась Елизавета Воронцова. Гудович поднял голову и в тон ей ответил: — Не знаю. И, утомлённо зевнув, откинулся назад на спинку скамейки и затих. Стихли и другие, и вскоре усталая истома охватила их неподвижные тела. Сквозь приоткрытые глаза Гудович увидел кого-то и вдруг услышал голос, напоминающий голос Штелина: — Андрей Васильевич, ты спишь? «Ах, Яков Яковлевич, если б ты знал, как мне охота спать», — подумал Царский адъютант в полусне, но ему почудилось, что он сказал это громко. И не знал он, сколько прошло времени, когда внезапно выросла возле него фигура Императора и будящий оклик разом отрезвил и его самого, и его соседей: — Вы спите? Кончено! пришёл час — в Петербурге поднят мятеж, устроенный моей женой. Друзья быстро вскочили на ноги. Миних тотчас стал говорить о необходимости сопротивления, но Елизавета, Штелин и Гудович умоляли любой ценой избежать кровопролития. Видно было, что Пётр Фёдорович склоняется именно на их сторону. Наконец он сказал, что не собирается устраивать войну из-за трона и уже исповедался и причастился у священника в той самой церквушке. Но лицо его одновременно выражало растерянность: ведь он, внук Царя и племянник Царицы, никак не мог понять, каким образом его изменница-жена могла устроить переворот. И тут Пётр вспомнил Измайловский и Семёновский полки гвардии: как те злились, что он заставляет их исполнять положенный устав; вспомнил братьев Орловых, давно увивавшихся возле Екатерины; оживил в памяти тот вечер четырёхлетней давности, когда она допрашивалась его тёткой на предмет организации заговора. «Подлая предательница! Ах, проклятая! она ненавидела меня и ужалила насмерть!» — пронеслось у него в голове. Вышедший из беседки Миних вгляделся в горизонт и, увидев внезапно десятка два всадников, уведомил товарищей: — По-моему, это скачут сюда за нами. Вот толпа гвардейцев окружила их пятерых, и нервы у всех напряглись до предела. Впереди двигался Алексей Орлов и, зыркая во все стороны, разыскивал Императора. Нашёл его, на пару секунд остановил взгляд на его высокой тонкой фигуре и быстро шепнул подручным: — Арестуете его после моих слов. Остальных достаточно просто схватить. Но только быстро, слышите? Потом приблизился к ожидавшему молча Петру Фёдоровичу и погрузил свой яростный взор в его спокойные глубокие глаза. — Здравия желаю, Ваше Императорское Величество! — произнёс он, вкладывая странный и грозный смысл в слова традиционного приветствия. Но Пётр молчал, и приближённые его с ужасом глядели на мятежников. Торопливыми глазами окинул их Орлов, заметил бледность на лицах, трепет, но одновременно — силу духа; и понял, что эти четверо не предадут своего Государя. И на миг ожгла его сердце сильная скорбь, подобная той, которую Император испытал незадолго перед этим. — Орлов, — вымолвил Пётр Фёдорович и пронзительно посмотрел на него. — Алексей Орлов! ты явился арестовать законного Царя? Этим вопросом он на короткое время сбил с толку гвардейцев. Безмолвно и строго стоял «Алехан», а внутри него всё стонало, гремело и выло тысячью буйных голосов: «Да! этим приветствием я предаю тебя, голштинец. Я явился предать тебя на унижения, на истязания, на смерть! Водкой из Англии мы подчинили гвардейские полки — и вскоре вся Россия узнает о своём преданном и убитом Царе». И крику души его вторили крики и шум, поднявшиеся вокруг. С бесцеремонностью бунтарей несколько подчинённых Орлова уже оттаскивали от Императора его возлюбленную и товарищей, а самого Петра Фёдоровича хватали за руки и волокли к карете, принимая свою грубость за его нерешительность, а его безропотное покорство — за издевательство и насмешку над ними. Обернувшись, он успел бросить прощальный взгляд на сопротивлявшуюся гвардейцам «Романовну», прежде чем его втолкнули в карету.

***

Когда Государя увезли, освобождённый Гудович бессознательно направился в Крепость Святого Петра. Его товарищи тоже разбрелись в разные стороны. Увидев впереди женскую фигуру, молодой генерал-адъютант подумал, что это Воронцова, и окликнул её: — Елизавета Романовна, это вы? — А, это ты, камергер? — отозвалась та, остановившись, и по голосу Гудович признал в ней Екатерину. — Почему же ты, Андрей Васильевич, не поехал со своим Государем? Андрей отшатнулся и выпалил: — Отойди от меня, сатана! Екатерина довольно усмехнулась и исчезла с глаз. Утвердительно мотнув головой, она пробормотала: — Так! так, Гудович! Никому не уступай своего места возле Императора! И с этого часа до самой ночи Екатерина незримо присутствовала возле свергнутого ею супруга. Среди всех событий этого дня были только они двое: тот, кого предали на поругание и гибель, и та, кто его предал. Из одного кубка страданий пили они — преданный и предательница, — и огненная влага одинаково опаляла чистые и нечистые уста.

***

Пристально глядя на свет в окнах Ропшинского дворца и ёжась от дождя, Екатерина жалобно и хрипло бормотала: — Как холодно! Боже мой, как холодно! Вдруг от одного из окон раздались громкие голоса, крики и смех гвардейцев и хлёсткие удары по живому телу. Екатерина резко обернулась, до костей пронизанная мгновенной острой болью: это били Петра. Так вот оно! Видела, как Императора-пленника завели во дворец и установили караул. Ночь опустилась на Ропшу, а из дворцовой комнаты всё неслись глухие крики, смех и ругательства. Это избивали Петра Фёдоровича. Словно заблудившись, Екатерина проворно бегала возле стен дворца. Потом прилипала к окну, вытягивалась и жадно разглядывала, что делается там. Она видела просторную комнату размером где-то пять на пять метров. И человека, которого били. Его ударяли по лицу, по голове, по рукам и туловищу, толкали от одного к другому; и так как он почти не кричал и не сопротивлялся, возникало ощущение, что это и не человек вовсе. И если долго смотреть, то становилось похоже на какую-то странную бесконечную игру. Когда после одного сильного толчка человека швырнуло рикошетом о стену, поднялся сильный хохот, и Екатерина тоже злорадно заулыбалась. Ночь тянулась, и дождь ещё накрапывал. Екатерина отвалилась от окна и закуталась в плащ посильнее, хотя холода почти не чувствовала. И забормотала тоскливо: — Ах, больно, очень больно, Петер мой, Петер, Петер. Больно, очень больно!.. Потом опять прилипла к оконному стеклу и снова стала смотреть, как бьют её мужа. Один раз перед глазами Екатерины промелькнуло аристократическое, теперь обезображенное лицо Петра Фёдоровича в чаще спутанных белокурых волос. Но вот чья-то широкая спина загородила обзор, и больше ничего не стало видно. И вдруг всё стихло. Что это? Почему они молчат? вдруг догадались? Мгновенно весь мозг Екатерины наполняется тысячами взбесившихся мыслей. Гвардейцы догадались? Они поняли, что это законный Государь? — это ведь так просто, так ясно. Что там теперь? Стоят перед ним на коленях и плачут, шепча извинения. Вот Пётр выходит сюда, а за ним покорно тащатся его мучители — выходит победителем, властелином правды, Императором... — Кто обманывает Екатерину? Кто прав? Но нет. Опять крик и шум. Не поняли, не образумились и бьют ещё сильнее... ещё больнее бьют. А тучи уходят, и освобождённое от них небо постепенно светлеет. Это наступает утро. — Что такое утро? — спрашивает Екатерина. Вот всё загорелось, озарилось мягким золотистым светом, и небо уже не чёрно-синее, а розовое с голубым. Это восходит солнце. — Что такое солнце? — спрашивает Екатерина.