Сны перед пробуждением

Прошло уже очень много времени с тех пор, когда черноволосая дочь дома Тариниев танцевала. Более 30 лет, если точно. Тогда у нее были танцевальные тапочки: пары и пары танцевальных тапочек, все красиво расшитые и сделанные на заказ для ее маленьких, узких ног. Тогда, подобно тонкой нити шелка с изнанки прозрачных одежд, такая же уверенная в поступи, как газель, она час за часом старательно прослеживала запутанные шаги танца всякий раз, когда ожидался бал. Тем не менее только сейчас Крисания Таринская взаправду танцевала. Всегда босой. Несмотря на то, что она никогда не была незрячей здесь, некое несознательное желание всегда указывало ей, что подошвы ступней должны быть неприкрыты, чтобы чувствовать полированные пыльные доски. Всегда облаченной. В простое, белое и строгое, такое знакомое для нее, как вторая кожа, чистое в своей пронзительной белизне материала. Все свои старые, прекрасные платья, сделанные из шелка и бархата, она не поменяла бы на это простое одеяние. Ее волосы свободно падали вокруг плеч, и как обычно она носила тяжелый медальон Паладайна. Всегда одна. Дочь Паладайна держала сгиб своего платья в одной руке и плечо невидимого партнера в другой, танцуя одна с такой изысканной красотой, что любой увидевший ее почувствовал бы как разрывается сердце. И так было правильно, танцевать одной. Делая танцевальные па, которым она не следовала на протяжении многих, многих лет, Крисания танцевала под музыку, которую только она могла слышать. Зал, в котором она танцевала, был соткан из ее воспоминаний в струящемся мягком солнечном свете весеннего утра. Однако этот раз был особенным. Свет солнца сменился на ночную мглу, озаренную мигающими светильниками и пламенем свечей, наблюдающими за ее шагами. Она беспокойно спотыкалась, неспособная подхватить привычное течение музыки и покой танца, которые обычно приводили ее к... вместо этого появилось чувство растерянности от ощущения присутствия в комнате кого-то еще, неустановленного.... Крисания прекратила запинающийся танец ироничным утомленным реверансом своему долготерпеливому невидимому партнеру, и была выведена из задумчивости звуком хлопков. Ее кровь застыла, она почувствовала, как сердце сжалось. Был только один человек во всей вселенной, который мог заставить даже аплодисменты звучать одновременно саркастически и почтительно. "Изысканно", - прокомментировал Рейстлин Маджере, кривя губы. Крисания замерла на месте, смотря вдаль, надеясь, что тень ее воображения исчезнет. Пятью минутами позднее оглянулась украдкой, тем не менее, он по-прежнему, был там в черных одеждах, шепчущих вокруг его коленей. Она повернула лицо прочь вновь и уставилась в землю, адресуя более доскам пола, нежели кому-либо еще: "Зачем ты вернулся? Чтобы дразнить меня?" "Ты подразумеваешь, что я мертв, Праведная Дочь?" "Много лет". "Тебе следовало бы знать, что я никогда не умру". Один за одним светильники гасли, пока не осталось только два, чтобы освещать ее путь. Теперь Рейстлин был облачен не только в свои одеяния, но и в тени; она могла видеть его глаза, блестящие, пронзающие ее душу. "Не живой," - горько ответила она, - "Зачем ты так преследуешь меня? Зачем ты должен и далее мучить меня? Ты питаешься моей болью, Рейстлин?" Он отодвинулся еще далее в тень, и жрица отвернулась от него, желая быть в тысяче лиг отсюда. "Ты действительно хочешь, чтобы я ушел?" Его шепот казалось пришел издалека, и в то же время он словно говорил ей прямо в ухо; трепет пришел непрошенным, пока она пыталась очистить сознание и продумать... продумать здравые мысли... "Я ненавижу тебя" - тускло озвучила она, затем добавила более пылко, - "Я проклинаю тот дурацкий день, когда я тебя встретила! Не проходит ни дня с тех пор, чтобы я не содрогнулась при мысли о тебе!" А затем он был аккурат тут, подкрадываясь вокруг, чтобы как следует стать перед ней с золотыми глазами, пылающими ужасным голодом. "Вы разумеется понимаете, миледи", - он прошипел, - "Это просто означает, что вы думаете обо мне каждый день". "Убирайся прочь от меня", - попросила она дрожащим голосом. Его рука накрыла ее лицо прикосновением подобным святому огню. "Ты не хочешь этого, Крисания, и ты знаешь это. Или я единственный, кто знает, что ты шепчешь в тишине своей души?" "Ты ничего не знаешь о моей душе", - возразила резко Крисания, глаза горели синим и тело трепетало подобно осеннему листу. Слишком легко могла она вырвать свое лицо из его хватки, но ее сердце билось слишком сильно для любого противодействия ему, кроме того, чтобы отвести глаза от его взгляда. "Я знаю достаточно". Рука Рейстлина внезапно упала с мягкой бледной кожи ее лица. Он отвернулся от нее, и она отступила на шаг. Когда он заговорил вновь, его голос был едва ли сильнее шепота, но в тихой безжизненности бальной комнаты он звучал громче чем крик. "И возможно это я должен просить об освобождении, чтобы ты оставила меня; ты сводишь меня с ума, Праведная Дочь". Он начал яростно расхаживать, бормоча больше себе самому, чем кому-либо еще. "Почему ты? Почему твое лицо заклеймено под моими веками? Почему ты преследуешь каждое мое спокойное движение?!" Воцарилась триумфальная тишина, робкие отголоски слов шатались под потолком среди высоких стропил. Крисания стояла, словно пригвожденная к месту, уставившись на свои руки, будто изумляясь, почему они все еще дрожат. Рейстлин, казалось, собрался в своей злости, так как он более ничего не сказал. Жрица успокоилась — лишь немного — и сжала руки вместе, глядя вдаль. Неожиданно ее руки были разнесены порознь и одна была схвачена его рукой, вынуждая ее посмотреть ему в лицо, приближая ее опасно близко. Он положил ее трепещущую руку поверх своего плеча и взял вторую, дразня глазами и улыбкой: "Ты скучала по мне, Праведная Дочь?" "Словно по чуме", - резко пронзила она взглядом в ответ, но уже не могла не положить голову на мягкий бархат его плеча, прячась от него и привечая его в тоже время. "Словно по солнечному свету", - продолжила она шепотом. "Солнечный свет переоценивают, Крисания". Сколь часто он обращался к ней по имени? "Да, я все еще скучаю по его теплу". "Разве ты не можешь чувствовать солнце без меня?" Его голос был таким же ироничным, как обычно, но он прижался плотнее к ней, словно боясь, что она вдруг испарится. "Нет", - ответила она тихо и искренне, - "Сколь долго ты со мной, Рейстлин?" "Слишком всепрощающе", - пробормотал он ей, - "Всегда слишком всепрощающе. Навсегда. Ни на сколько. Лишь на мгновение; сколь продолжительны сны?" Ее объятия сжались. Она скучала последние годы без него, только воспоминаниями удерживая свой рассудок; как сможет она продержаться, помня его, стоящего так близко? "Я люблю тебя", - прошептала ему Крисания, - "Помоги мне Паладайн, я люблю тебя. Н-не оставляй меня", - она запнулась. Его ответ был в поглаживании ее спины, попытке успокоить в том, в чем он не мог. "Однажды, возможно, Праведная Дочь. Когда ты в конце концов поймешь, чего ты хочешь". "Ты меня любишь?" - она напряглась, выпрямляясь, почти пытаясь собраться перед психическим ударом, который, она была уверена, она получит. Он накрыл ее подбородок рукой и приподнял ее голову вверх к своей, разом захватывая ее душу, чеканя ее своей печатью. "Ты уже знаешь ответ" - выдохнул Рейстлин и поцеловал ее так, словно никогда более не поцелует вновь. К этому времени она уже почти плакала, ее слезы касались его щек, принимая его так безмолвно и с таким желанием, как она только знала. Слишком быстро они отстранились друг от друга; его рука по-прежнему накрывала ее заплаканное лицо. "А теперь ты слишком долго спала, Крисания. Рассвет зовет". "Погоди" - закричала она, - "Рейстлин!" Но все уже расплывалось и темнело, и она обнаружила себя по-прежнему пытающейся прохныкать его имя. Все было серым вновь, и незримым; это было как после нескольких драгоценных секунд жизни снова стать мертвой... это было пробуждение. Она подняла свою руку к щеке, и та была мокрой от слез.