Убежище

Судя по имеющейся у них карте, до побережья было уже рукой подать — до того побережья, где заканчивались пределы обжитых земель, и за кромкой воды начинается Тёмный континент. Гон с Киллуа проделали уже долгий путь по дикой, почти безлюдной местности, и оказались на плоскогорье — ровном, словно толстая книга, с отвесным спуском вниз — таким же высоким, как пропасть, почти бездонная с виду, похожая рисунком слоистой породы на книжные страницы толстенного фолианта. Но оказалось, дно есть, и вначале путь вниз — до такого же края «обложки» — ровного, покрытого пылью, мелкой каменной крошкой и скудной растительностью, был легким, даже чем-то похожим на игру. Но к концу спуска они так измотались, что даже их тренированные тела стали давать осечку, пальцы с трудом находили опору, ноги сделались неустойчивыми, постоянно соскальзывали. Киллуа изменил тело, чтобы ногтями цепляться за крохотные, едва различимые выступы, но, к своему позору, именно он сорвался первым — когда до земли оставалось уже не так уж много, но первым. Он не издал ни звука, ничем не привлек внимание Гона, следовавшего за собой, и не уловил момента, когда тот оттолкнулся от отвесной стены и прыгнул за ним. Это было совершенно не обязательно — Киллуа бы не пострадал, не расшибся бы, сумел бы приземлиться с минимальным ущербом, но, лежа на распластанном на земле Гоне, не мог издать ни звука. Пульс часто бился у него в голове, и кровь все сильнее приливала к щекам, пока он пытался проанализировать свои чувства к Гону, ухитрившемуся сделать в воздухе сальто, обнять Киллуа и перевернуться так, чтобы самому оказаться лежащим на спине. Киллуа подогнул ногу и приподнялся, опираясь одной рукой о землю. Подогнул, словно пытался удобнее расположиться на Гоне, и заглянул тому в лицо. Гон улыбался: легкомысленно, беззаботно, словно гордясь своим идиотизмом, но его зрачки, слишком узкие для человека в спокойном состоянии, то немного увеличивались, то снова сжимались до точки, выдавая сильнейшее внутреннее волнение. Киллуа коснулся его шеи — слишком порывисто, забывая о том, что его ногти все еще острее ножей, но Гон словно не обращал внимания на то, что они, острые, словно бритвы, скользят по коже прямо над сонной артерией. Лишь коснувшись безумно пульсирующей под кожей жилки, Киллуа убрал их, опоминаясь. Тогда он скользнул пальцами к кадыку, повернул шею Гона на бок, обхватив его за горло. Гон не прекращал улыбаться, продолжая относится ко всем действиям Киллуа с предельным доверием. Он даже расслабился, и его дыхание стало гораздо ровнее. Тогда Киллуа спустился рукой к его ключицам, к груди, грубовато, но ловко тиская чужое тело, чтобы проверить — цело ли то. — Ты напугал меня, — пожаловался Гон, когда Киллуа закончил. И Киллуа передумал сердиться и чем-то поддевать его, к тому же, он уже довольно тщательно ощупал Гона свободной от опоры рукой, да и согнутой ногой — тоже. Рюкзак смягчил падение, и, похоже, Гон даже не ушибся, хотя — кто знает, следует потом самому осмотреть его без одежды, чтобы просто убедиться, что все в порядке. Не хотелось бы тут застревать из-за того, что Гон по дурости сломал себе спину, пусть даже и пытаясь уберечь от такой же участи его, Киллуа. Пусть на Гоне все и заживает очень быстро… Но так же нельзя! Или… можно? Можно забыть о том — кто Киллуа такой, на что он на самом деле способен и кидаться спасать его, очертя голову, при малейшей опасности? Нельзя, черт возьми. Гон все еще не вполне вернул себе способность использовать нэн. Он просто идиот, который не должен себе позволять забывать о том, что в этой нелепой, нужной на самом деле лишь Гону экспедиции дуэтом, Киллуа его оберегает, а не наоборот. И в тоже время поступок Гона льстил Киллуа, поскольку показывал, что Гону он сейчас дороже собственных жизни и безопасности. Киллуа скатился с него, освобождая от своей тяжести, и осмотрелся по сторонам. Все вокруг казалось мертвым, словно выжженным когда-то огнем, на бесплодной земле не росло ни травинки. Но почти у самого горизонта, там, где небо начинали застилать темные, словно тушь, тучи, виднелась волнистая кромка леса. Киллуа снова перевел взгляд на Гона и улыбнулся ему, стараясь не обращать внимания на то, что ток крови в его теле стал куда сильнее положенного даже после выплеска адреналина с тех пор, как он совсем недолго полежал на нем. А потом он протянул Гону руку, чтобы помочь подняться, и тот немедленно за нее обхватился, но, прежде, чем воспользоваться помощью и встать, несколько раз провел большим пальцем по тыльной стороне его кисти, лаская кожу. После этого незамысловатого проявления совсем не дружеской симпатии Киллуа опомнился окончательно. Он как-то позабыл, что после поцелуя у кромки макового поля их отношения с Гоном переменились. С тех пор они не повторяли произошедшего и не обсуждали его, два дня двигались вперед без передышки на отдых и ночлег, словно оба пытались оттянуть момент, когда придется лечь рядом. Но сейчас Гон четко давал понять, что настроен повторить то, что тогда произошло. Очень серьезно. Гон облизал губы, и смущение Киллуа стало почти паническим. И тогда он сказал — больше для того, чтобы отвлечь их обоих: — Извини, — произнес Киллуа тише, чем следовало бы, и оно потонуло в колючем порыве ветра, щедро сдобренном крупным острым песком, в который стихии превратили некоторые из каменных осколков. Гон выглядел разочарованным, словно Киллуа отнял у него что-то бесконечно нужное, но, тем не менее, легко овладел собой, крепко стиснул пальцы на ладони Киллуа, подтянулся и сел. Может быть, он правда не расслышал попытки извинения, потому, что сказал: — Я снова чувствую запах дождя. Кажется, теперь будет буря. Нужно найти укрытие, — он оценивающе сощурил глаза и огляделся, а потом взмахнул рукой на уже замеченный Киллуа лес. Следующий порыв ветра был еще сильнее прежнего — от него хотелось прикрыться руками, но Киллуа не стал, мелкий мусор, получивший ускорение от воздуха пощекотал все еще пылающие щеки, так встрепал челку, что она кольнула в глаза, и поэтому Киллуа пропустил момент, когда Гон встал на ноги, он лишь почувствовал его потому, что Гон действительно оперся на него, поднимаясь, что сделал бы, только если серьезно пострадал. Но тут же, противореча этой догадке, он бросился бежать, не отпуская руки Киллуа. Они неслись вперед так быстро — насколько позволяла накопившаяся усталость, и ветер бил им в спины, помогая бежать. Сзади был он, а впереди не только лес, но и лохматые тучи, разрастающиеся с каждой минутой. Кроме свиста ветра по каменному полю, их шагов и дыхания в окрестностях не было больше ни одного звука. Лес начался с редкого перелеска, и тогда стало ясно, что деревья тут вовсе не такие, к которым Гон с Киллуа привыкли. Тут и там, на большом расстоянии друг от друга росли суккуленты, о которых Киллуа как-то смотрел образовательный фильм. Голые, мясистые стволы, испещренные длинными шипами, казалось, выпили всю жизнь из почвы, на которой росли. На кончиках раскидистых ветвей дрожали крохотные листочки. Они не могли дать укрытия от дождя. Киллуа уже устал изгибаться, лавируя между ними, и был вынужден отпустить руку Гона, чтобы им было удобнее передвигаться, а темнота над ними все сгущалась, и первые капли дождя уже упали на землю. Вот-вот должно было хлынуть как из ведра, но тут мертвый лес из странных деревьев кончился, сменившись зарослями раскидистых не очень высоких деревьев с густыми волнистыми кронами. Киллуа привалился к стволу одного из них и чуть не потерял из виду Гона, когда ветер вдруг резко, как не описывают в ученых книгах, сменил направление и начался ураган. Ветер рвал все вокруг — уносил с собой листья, даже сучья, заполнял воздух пылью, он словно решил ополчиться против всего живого, что встречал на пути, и поставил целью задушить, уничтожить, поднять и сломать все, что ему попадалось хрупкого, неустойчивого, чтобы остаться единственным, кто царит в этих местах. Ветер словно решил доказать, что они с Гоном никогда не вернутся обратно — откуда пришли, он лишний раз подтвердил, что люди не хозяева в этих краях, где все будет против них. Киллуа подумал о своем прадеде Ззигге, который был на Тёмном континенте и, судя по семейной байке, вернулся оттуда не в себе. И тогда Киллуа подумал — а смогут ли они с Гоном остаться вменяемыми и сохранить нынешние чувства, и вернуться к цивилизации вместе? И тогда на Киллуа навалилось опустошение, какое бывало у него, когда он ощущал на себе давление родных, когда ему четко и бескомпромиссно указывали на то, что все его планы, все мечты и затеи заранее обречены на провал. Ветер все крепчал, подтверждая, насколько такая мелочь, как люди, ничтожна перед ним. Ветер шумел, как толпа умирающих — он свистел и стонал, гремел, обламывая ветви, меняя направление все густеющего дождя. И появившийся прямо из ветра Гон так заорал, пытаясь перекричать его шум, что у Киллуа заложило уши. — Я нашел укрытие!!! Скорее! Киллуа послушно позволил вести себя по влажным камням, прикрывавшим теперь жирную, красную, словно кровь, глину. Киллуа послушно позволил подсадить себя, словно он был беспомощным человеком, который правда требует заботы. Укрытие оказалось дуплом, высоко расположенным над землей, сперва Гон подсадил, а потом Киллуа, переступивший через рваный, словно рана от укуса, проем, подал руку Гону и с изумлением понял, что, если бы тот был не способен словно зверь взбираться даже по мокрой коре, Киллуа бы сейчас едва хватило сил, чтобы втянуть его внутрь. Но неожиданный приступ неуверенности, породивший секундный упадок сил, тут же схлынул, когда Киллуа прочувствовал — насколько дупло велико. Дерево было по-настоящему грандиозным, в таком дупле без преувеличений можно было бы не только переждать непогоду, но и жить. Можно было стоять во весь рост и даже сделать несколько шагов. Но Гон не дал долго осматриваться, он тяжело привалился и обнял, вжимая во внутреннюю твердь ствола, вынуждая замереть. Киллуа слабо провел руками по его спине, обнимая в ответ и пытаясь ее прощупать, но рюкзак мешал, а Гон, как назло, усилил захват. Было так темно, что глаза не сразу сумели привыкнуть. В дупле не было по-идеальному сухо, ноги вязли в чем-то мягком — видимо, животные натащили сюда листьев и сучьев, обустраивая гнездо, а теперь те влажно перепрели, поэтому садиться, несмотря на смертельную усталость, не очень хотелось, хотя Киллуа и понимал, что скоро придется. Но пока Гон и не дал бы присесть — он слишком грузно навалился собой, и оттолкнуть его в таком узком пространстве не представлялось возможным. Киллуа понял, что Гон так отдыхает — коснувшись горячими, обветренными губами чужого уха и часто выдыхая в него жаркий воздух. Это было слишком волнующе и нечестно — вдавливаться, словно Киллуа его собственность. Киллуа перестало хватать воздуха, и он шумно вдохнул, пытаясь восполнить его дефицит. Пахло прелью и немного сырой настоящей землей, а еще было до безумия тесно, но не потому, что места было так уж мало, просто место было не самым приятным, и казалось почему-то, что толстенная многовековая кора выдыхает на них испарения, пахнущие старой смертью. И, если бы не горячее тело Гона, тесно вдавленное в свое, не его шумное, почти судорожное дыхание, можно было поддаться игре воображения и начать думать, что дупло похоже на могилу, старательно углубленную в почву. Но тут Гон завозился, притерся собой, в тоже же время буря снаружи обезумела, редкие капли, что ветер протащил по косой, вырвав из ровного душа дождя полетели им на голову сквозь кривое окошко дупла, капли были на удивление холодными, пара попала на ладонь, Киллуа, будто пытаясь уклониться от них, хотя его почти всего прикрывал собой Гон, непроизвольно мотнул головой, натыкаясь ртом на чужие губы. Гон тут же прихватил их своими, его язык мягко обвел каждую, и шум собственного сердца начал перекрывать для Киллуа раскатистый шум дождя. А Гон, не теряя времени, раздвинул языком его губы, погладил внутреннюю сторону щеки, а потом принялся грубо толкаться им туда-сюда, доставая кончиком аж до заднего неба, заполняя весь рот, не давая сглотнуть слюну. Он уже знал, как жадно Гон умеет целоваться, но прежний опыт не шел ни в какое сравнение с тем, что происходило сейчас. И в прошлый раз Киллуа был волен отстраниться, если хотел. Сейчас, впрочем, тоже, но тогда ему пришлось бы только использовать против Гона нэн — иначе никак. И схватка в тесном дупле, покуда снаружи настоящий шторм, была бы самым глупым, до чего Киллуа бы додумался в жизни. Киллуа, по правде, совсем не хотел ее, лишь желал, чтобы Гон продолжал. И Гон продолжил — запустил руку его под кофту, чуть отстранился, властно оглаживая живот, ребра, подобрался к соску, стиснул пальцами и оттянул, смял, а потом снова спустился к животу, попытался просунуть руку под пояс штанов, но оставил эту затею и принялся жадно ощупывать Киллуа, как тот недавно щупал его, но только уже без всякого намека на невинность и беспокойство. За время пути руки Гона стали шершавыми, покрылись заусенцами, огрубели от весел, от мачете, которым он рубил ветви для шалаша, и Киллуа сейчас чувствовал каждую неровность на его коже. Чувствовал и наслаждался каждой из них, оттого, что они добавляли ощущений. Ноги Киллуа сделались ватными, он бездумно и медленно двигал губами, даже не пытаясь поймать скорый и страстный ритм поцелуя Гона. Киллуа согнул ногу в колене так, что та постоянно касалась чужого набухшего члена, это было совсем не умно, потому что мешало ему самому получать удовольствие от коротких, быстрых толчков Гонова таза. Но Киллуа совершенно забыл, что на свете существует такая вещь как мысли, забыл о том, где они находятся, что пережили совсем недавно, что еще им предстоит испытать, о сложностях, о неприятных запахах в дупле, о том, что за пределами дерева бушует буря. Он позабыл даже свое имя, впервые познавая, что такое не просто доверять, а отдаваться чужой воле целиком, без всякой оглядки на самого себя. Он крепко зажмурился и тихо, но звучно стонал, почти всхлипывал, его тело дрожало, тряслось, словно в крепкой неисцелимой лихорадке, которая, казалось, никогда не пройдет. Но она кончилась, когда Киллуа прошил оргазм, словно электрическая волна, слишком мощная даже для его тела. Он услышал довольный, единственный стон Гона, понял, что он означает, как и то, что теперь лучше не говорить ни о чем, не объясняться, не открывать глаз. Киллуа на мгновение показалось, что он снова теряет опору и летит вниз, но на этот раз пропасть просто бездонная, хотя на самом деле они лишь опустились на дно дупла, чтобы все-таки сесть. Киллуа удобно устроился на коленях у Гона и заснул, так и не разлепляя век. Ему приснилась старая сказка о чудовище, в брюхе которого жили люди, а оно медленно пожирало их — по капле выпивая жизнь, о том, что они с Гоном ночуют в таком вот брюхе, откуда нет выхода. В брюхе пахло могильной землей и прелью, а еще — кровью, Киллуа хорошо различал ее запах. Киллуа перестал понимать, что спит, потому что Гон даже в чертовом брюхе неведомой твари целовал его так, словно у них, черт возьми, еще вся жизнь впереди. А потом мир сотряс грохот, такой, от которого вздрогнул весь мир, и брюхо чудовища влажно лопнуло, выпуская их с Гоном наружу. Киллуа не успел перепачкаться в ошметках его внутренностей и крови, так и не успел насладиться свободой. Он проснулся. Их дерево дрожало потому, что под ним тряслась земля. Киллуа очнулся, сидя на рюкзаке, и сразу напрягся, отодвигаясь от ствола, на который опирался. Дупло теперь было вовсе не похоже на брюхо чудовища: оно было даже уютным и не таким уж сырым. Гон нависал сверху, и в его руке дрожал фонарик. Гон был раздет до пояса, в его зубах были зажаты иголка с ниткой, поэтому он не мог ничего сразу сказать, если бы захотел. Киллуа видел его бок — крепкую задницу и рельефные мускулы на пояснице, перечеркнутые глубокой длинной раной, которую он просто не мог проморгать! Но вот сделал это. Между тем пугающая вибрация прекратилась, и наступило затишье. Полоска крови перепачкала и зеленые штаны Гона. Может, вся штука в том, что такие ранки не больше царапины, но расходятся при дополнительном напряжении, как будто их дополнительно прорезают. Эта группа мышц не получает особенной нагрузки во время бега, так значит, это когда они… Киллуа даже не помышлял о разбудивших его шуме и тряске, только о Гоне. О его нелепой попытке зашить рану иголкой, которую они берегли для штопки вещей, и обычной нитью. Гону бы и в голову не пришло такое проделать, если бы повреждение ему ничем не мешало. — Идиот, — сказал Киллуа, сводя брови. Тогда Гон вытащил иглу изо рта и быстро, скороговоркой попытался оправдаться. — Я думал — ты хочешь, Киллуа. Мы же с тобой… Ведь было хорошо! — Гон развернулся к нему так, чтобы смотреть в глаза. Быть может, фонарь давал такой эффект, но лицо Гона было настороженным, на него стремительно набегала тень, какую Киллуа видел лишь однажды — когда Гон узнал о потери Кайто. Пусть даже и скудный свет виноват, только Киллуа уже уяснил, что их отношения значат много не только для него одного. Поэтому он поспешил объясниться, стараясь быть как можно мягче: — Да я не об этом… — Киллуа почувствовал, что краска снова заливает щеки. — Ну, кто так делает! У нас, если что, пластырь есть и антисептик… Гон улыбнулся, словно у него отлегло, и сделал жест рукой — мол, ерунда, а Киллуа так и не успел договорить. Послышался густой веский всепоглощающий шум, совсем не похожий на беснование ветра или дождя. Шум стремительно нарастал, словно к ним приближался разом целый рой рычащих чудовищ, а затем дерево тряхнуло так, словно в его основание вонзился гигантский тесак, способный перерубить громадный ствол, как отточенный нож режет масло. Гон свалился на Киллуа, и фонарик выпал из его рук. Гон сгруппировался, и Киллуа по этому действию ощутил, что Гон желал стать ему живым щитом, хотя как бы это помогло, если дерево действительно бы упало? Но то — устояло. Лишь некоторое время внутри него ощущалась шальная вибрация. Некоторое время они не шевелились. Потом Гон нехотя отдалился и поднял все еще прекрасно работающий фонарь. В дупле пахло теперь иначе, чем раньше — сырыми камнями, как на плоскогорье. Гон высунулся из дупла, посветил фонарем во вне, а потом спокойно сказал: — Лавина сошла в горах. Теперь дупло на уровне земли. Повезло. — Гон рассмеялся, но смех его был взволнованным, деревянным. А у Киллуа все похолодело внутри, когда он представил себе, как поток грязи и камней летит вниз с книжки, а потом со скоростью звука несется по бесплодной долине сюда — к странному лесу. Если бы они были неженками, которые мешкают, если бы сделали привал чуть раньше, чем в этом дупле — поток в мгновения ока изломал их, заживо похоронил. Но им повезло. — Если по сели нельзя идти, — продолжил Гон, — несколько дней поживем в дупле, пока он не застынет. Туалет на улице, воды и пищи нам на некоторое время хватит… Киллуа понял, что у него пересохло во рту, но потянулся не за водой. Ворча и ругая Гона для порядка, он лично обработал его рану. Ее не пришлось зашивать, но Киллуа почему-то представлял, как он втыкает иглу в смуглую кожу Гона, как продевает ее столь ловко, что ни одной капли крови не выступает над поверхностью шва, и ему становилось жарко и стыдно одновременно. Но Гон больше не лез к нему с проявлениям чувств. Он был сосредоточен и даже печален, несмотря на напускную веселость. И Киллуа угадывал — о чем тот думает. О том же, о чем Киллуа думал в бурю — что они могут никогда не вернуться домой, но сейчас Киллуа не хотелось, чтобы Гон брал ответственность за их предприятие только лишь на себя. Не зная пока — как, но Киллуа твердо решил, что сумеет убедить его в том, что он пошел с ним на Темный континент потому, что хотел этого больше всего на свете. Быть рядом. Спустя какое-то время они подкрепились и утолили жажду — все в полной тишине, но они постоянно соприкасались — будто бы случайно. О том, чтобы переменить перепачканное семенем, отсыревшее от дождя и пота белье не было и речи. Где-то там впереди, их ждет целое море, где можно будет помыться. Скорее всего, в ближайшее время они все-таки доберутся туда. Жить в дупле им не пришлось, совсем скоро рассвело и стало ясно, что наносы почти такие же твердые, совсем такие же, как та почва, по которой они бежали вчера. Но местами они все-таки напоминали болото, для путешествия по подобной почве нужна была предельная осторожность. Но мир вокруг переменился. Солнце было приветливым и горячим, оно быстро сушило носильные вещи и от мокрых камней под ногами шел парок. Деревья-суккуленты, те, что устояли, не поломались, превратились теперь в кустарники, но между редких листочков расцвели душистые большие цветы, похожие на кремовые пирожные. Они возвращались к исходному маршруту медленно, словно нехотя, даже сам Гон, так торопившийся на Темный континент, едва плелся. Киллуа сам взял его за руку и переплел их пальцы. Они вернулись почти к изножью горы, с которой вчера спускались. Книга сильно поредела за ночь, словно вандал старательно вырывал из нее страницы, долина под ней теперь сама напоминала холм. Он был неровным, чем-то похожим на брюхо гигантской твари, сюда падали последние камни, те, которые не смог протащить с собой подталкиваемый грязью поток. Пока они медленно обходили его, Киллуа вспомнил свой сон. О чудовище, что ему приснилось, он где-то слышал или читал. Кажется, его звали Левиафан. И, вроде бы, жертвы даже не знали, что обречены стать его кормом, что живут в чьем-то брюхе, и за то, сколько они проживут, отвечает только удача, определяющая очередность смертей. Этот мир — не только дикий, в который они теперь попали, а и тот, который они хорошо знают, пожирает их по капле, делая с каждым днем все старше, и все более не похожими на себя прежних. Он постоянно вокруг них, он как чудовище питается их днями, приближая старость и смерть. Так стоит ли тратить драгоценное время на сомнения и мысли о том, что правильно, а что нет, если они вот сейчас есть друг у друга? — Гон, тебе будет хорошо, обещаю, — внезапно повторил Киллуа столько раз слышанные от Гона слова, но теперь адресуя их ему, а потом приблизился на расстояние дыхания, заглянул в глаза и, неуверенный, что у него с первого раза получится блестяще, крепко и жарко поцеловал, обняв руками за шею.