Шанс забыть обо всём

-Вот сука. Чёрный самсунг летит в соседнюю стену. Арс скрипит зубами от злости и ебучего непонимания, так блять сложно было ответить ему на сообщение? Так блять сложно было позволить ему увидеть дочь? Этот концерт в Омске и так дался ему не легко. Вот кафе, где они с Леночкой познакомились, вот гостиница, где они первый раз потрахались, вот роддом, где Леночка родила ему ребеночка. А вот и ебучий ЗАГС, где они с Леночкой сначала поженились, а потом со скандалами развелись к херам собачьим через три месяца. Очень приятные воспоминания, если честно. И обязательно так себя сейчас вести? Когда прошло уже семь гребаных лет? Семь лет прекрасного раздельного существования, лучшие семь лет в его жизни. Конечно это он во всем виноват. Это ведь он трахнул её лучшую подругу на диване в гостиной, а потом, когда она стала предъявлять ему за измену, хлопнул дверью и уехал. Уехал в Питер, стал актером и забыл Леночку навсегда. Парадокс. Он ведь никогда не чувствовал себя виноватым во всем этом дерьме, потому что он ничего и не обещал Леночке. Кроме содержания дочери конечно же. На улице холод такой, что можно сдохнуть, но Шастун задумчиво курит на крыльце в своей пидорской черной мантии, сжимая синий честерфилд между тонких пальцев с бесконечными кольцами: -Можно? Шастун даёт сигарету, даже не глядя на Арсения, безразлично дергает костлявым плечом, лезет в глубокий карман, шарится там пару секунд, и тишина прерывается дебильным звоном многочисленных фенечек на нелепо длинных руках. -Что-то случилось, Антон? -Нахрена ты носишь это кольцо? -Чего? -Обручальное кольцо, -пара огромных и непривычно озлобленных глаз уставились из-под капюшона, -вы давно развелись, а ты его носишь. -Тебе-то что? -Ничего. Ты просто ебешь по десять телок за день гастролей в нашей гримерке, куда из-за этого никому не войти. А потом надеваешь это колечко и делаешь вид, что все в порядке. И сейчас. Приехал в родной город и ходишь злой как чёрт. Может ты успокоишься? Антон был прав. Арс ненавидел кольцо, жену, Омск и все, что было с этим связано. Он даже не был уверен, что действительно хочет видеться с дочерью. Она была так похожа на Лену, что сука казалось, что Арс вообще не прикладывал участие к её зачатию. Леночка справилась сама, как и всегда: -Меня просто замучила ностальгия, не обращай внимания, -Арсений улыбается вымученно и как-то тускло. И конечно же глупо думать, что Шастун не заметит неискренности. -Ты уже фильтр обсасываешь. Пошли. Арсений молча следует за Антоном. Непривычно грустным, непривычно резким и непривычно взрослым. Он открывает дверь в гримерку, пропускает Арса вперёд, жестом указывает на кресло: -Выпьем? Арс кивает. Увесистая бутылка Джека решительно достается из тумбочки. Антон оживляется: -Прекрати киснуть, Арс, мы уже завтра улетим отсюда нахрен, и все будет как обычно! Но как обычно не будет. У Арсения такие голубые глаза, что хочется плакать. Антону во всяком случае точно хочется. Потому что он не привык видеть эти глаза такими грустными, влажными и блестящими от подступающих слёз. Антон привык слышать звонкий голос, чувствовать его руки в самых неожиданных местах, как ежедневный ритуал их крепкого дружеского общения, привык отговаривать от нелепых и безумных идей, терпеть его счастливые пьяные рассказы о смачно отсосавшей фанатке и звонки в шесть утра якобы по ошибке. А вот видеть его страдания он не привык и привыкать не хотел. -За тебя, Антоха. Арс отхлебывает мощный глоток из горла. Резко наклоняется к шее Шаста, занюхивает влажным от дождя капюшоном мантии и отстраняется, -чудесно пахнешь! Слава богам, Арс возвращался. Закатывал рукава синего свитера, обнажая болезненно белую кожу на руках, вальяжно закидывая одну из них на плечо Антона, -давай, студент, -поднося бутылку к его губам и властно призывая, -тоже бухни как следует. Антону много не надо. Тот отхлебывает и приятое тепло расходится по телу. Губы и небо жжет от терпкого и крепкого виски. Антон запрокидывает голову и глубоко вздыхает. Арс выдаёт: -Ты когда-нибудь любил? -Ну что ты мне сейчас будешь настроение портить? Не знаю я, понятия не имею. Арсений опять молчит. Долго и пристально смотрит в глаза. Отворачивается. Прикладывается к бутылке: -Вот и я не имею. -Это разве обязательно кого-то любить? В смысле женщину. Я ведь конечно люблю маму, папу, друзей из Воронежа, тебя, Сережу, Поза… -Меня? -Ну да, ты же мой друг. Арсений усмехается, резко поднимается с дивана и как-то обиженно выплевывает: -Это Дима-твой друг. Я-нет. -А кто тогда ты? В Шастуне таилось то потрясающее воображение очарование, которое Арсению доводилось так редко видеть в людях. Он был худой, нелепый и смешной, чудовищно длинные ноги, с острыми как сталь коленями, худые руки, увешанные непонятно чем, музыкальные пальцы, большие, ужасно большие и насмешливые глаза, улыбка, открытая, искренняя, самая настоящая, какую только видел Арсений, и эта прекрасная, просто ебанически красивая шея. Шея из-за которой у Арсения сбивался сердечный ритм. -Я никто. Я человек, лапающий тебя за жопу в красной комнате. Антон смеется, хотя ему совершенно несмешно. Он всегда смеется, когда шутит Арсений, или не шутит, но кажется, что должен шутить. -Тебе ведь нравится, Шаст. Нравится, иначе ты бы давно это всё прекратил. Ты ведь видишь, что я веду себя так только с тобой, понимаешь, что из-за этого про нас пишут всякую ахинею в интернете, чувствуешь, как я прижимаюсь к тебе своим стояком, когда мы играем на сцене. Чувствуешь и нихренулечки мне не говоришь. А знаешь почему? Потому что тебе это чертовски мать твою нравится. Антон молчит. Просто ахуевает и не верит собственным ушам. Надо же, он решил об этом поговорить? Вот это блять поступок. -Ну, блять. Может ты легковозбудимый или у тебя стоит на самого себя. Ты ведь все время творишь какую-то ебалу, устраиваешь перфомансы, строишь из себя ахуенного. Откуда ж мне знать, что всё это ради меня? Арс ухмыляется. В секунду минует расстояние от двери гримерки до Антона, в ярости сжимает блядски желанную шею: -Это блять не ради тебя. Это ИЗ-ЗА тебя. Арсений впивается в тонкие мягкие губы, и пол под ногами плывёт, и мир вокруг расплывается, растворяется и исчезает вовсе. Антон такой…такой нежный и… маленький? Да, именно это слово. Арсений чувствует его, известного, молодого, цветущего и желаемого всеми девочками от четырнадцати, как угловатого подростка, который пахнет сигаретным дымом, сникерсом и дешевым одеколоном. Пахнет так, как никогда не пах, старающийся казаться крутым и взрослым, Арсений. -Ненавижу эту ебучую мантию, -шипит Арсений, -сука, неужели наш первый раз будет в сраном Омске. Антон только и может, что нервно смеяться, пока Арс пытается разорвать дурацкую толстовку чуть ли не зубами. Кажется, он счастлив, но принять это счастье не может. Не хочет пока. Слишком уж ненадежный, призрачный, зыбкий этот Арсений. А тот тем временем, словно подхватил горячку. Его лихорадит. Глаза, бешеные, выпученные и какие же сука манящие, пожирают Антона. Зубы, острые, белые, впиваются в длинную шею, язык оглаживает кадык нежно и требовательно. Арсению почему-то страшно, словно это первый секс в его жизни, но желание, желание заглушает и страх и остатки здравого смысла. Антон сидит перед ним. Такой, какой есть и каким был всегда, опьяняюще и раздражающе настоящий. Широко раздвинув свои красивые колени, оперевшись худой жилистой спиной на спинку дивана, запрокинув свою светло-русую голову назад, мечтательно прикрыв глаза с длинными ресницами. Сейчас Антон принадлежит ему. И можно бесконечно перебирать и облизывать тонкие пальцы, прикасаясь к каждой венке, к каждой косточке, можно вонзиться пальцами и пересчитать острые ребра, можно водить кончиком языка по оттопыренной нижней губе, сопеть в маленькие ушки, прижиматься к костлявой груди. Не можно, а нужно. И ему нужно решительно всё. Ширинка расстегивается почти беззвучно и невероятно умело. Арс сжимает в руке член, кажется впервые не свой, и тело Антона словно пробирает судорогой. «Как же.он.блять.прекрасен.»-проносится в голове. Антон стонет. Тонко, почти музыкально. И так невинно, господи прости. Арсений ритмично надрачивает, опускает голову, проводит языком во всей длине. Антон такой мягкий, податливый и расслабленный, ангельски красивый. Задыхается от подступающей волны наслаждения, впивается ногтями в плечо Арсения и, наконец, кончает. -С.спасибо -Не за что. -Арс, у тебя такая красивая задница. -Чего? -Твоя задница. Можно мне потрогать её? Арсений улыбается. В этой просьбе столько Антона, в этой фразе столько Антона, что просто сейчас расплескается и выйдет из берегов. Антон смело хватает за ягодицу. Ощупывает её долго и мучительно сладко. Плавно стаскивая синие брюки вместе с полоской черных боксеров. -Ты такой, -Антон вновь задыхается, -красивый. -Я знаю, -как-то непривычно смущенно говорит Арсений, а потом еще более робко добавляет, -ты тоже. И задница у тебя тоже красивая. -Правда? -Правда. Когда Арсений втрахивает Антона в диван, тот дрожит как осиновый лист и заходится в агонии. Кричит так громко, как только может, рвет ногтями и зубами обивку дивана, грязно матерится. Арсений в ахуе. Просто в полном восторге. Он чувствует, что ему снова двадцать четыре, да нет же. Ему снова шестнадцать. А Антон самый красивый на свете мальчик, мальчик о котором он мог только мечтать. И мечта наконец исполняется. Когда Шаст кончает, он глубоко вздыхает и как-то стыдливо смотрит в те самые небесно-голубые глаза. Арсений поражён и обескуражен, тронут до глубины души, умиляется, словно только что не ебался с ним, а кормил с ложечки овсяной кашей. Арс нагибается, целует его в висок, обнимает так крепко, что невозможно отодрать силой и шепчет на ухо: -Клянусь, я еще никогда не был так счастлив в Омске.