Дом там, где твоя душа

Как же бесконечно глуп был тот человек, кто искренне сообщил всему миру о якобы правильной психологической картине семнадцатилетнего подростка, заканчивающего школу. Сидя сейчас на бесконечном и унылом уроке литературы мистера Пабэлла, Миша как-то не ощущал в себе резкого осознания своей причастности к взрослому миру. Ему по-прежнему было фиолетово, зачем какому-то идиоту мог присниться именно такой страшный сон и какое он значение имел для целой главы. Коллинз искренне считал, что половина всех бед героя от несварения желудка автора в тот самый день, а сам герой – взлелеянная детская фантазия этого автора, крайне обиженного жизнью. Видимо, в среде таких же обиженных такой исход событий был бы принят на «ура», ровно как и в стане необиженных – для них это было сродни сказке. Миша чувствовал себя прекрасно на золотой середине. На уроках он слушал совсем другое. - Я слышала, его отец в тюрьме за убийство, - с первых рядов, известная хранительница сплетен и подруга-заучка, не отличавшиеся красотой и оттого нашедшие себя в других областях жизни. - Давно это было, лет десять назад, - кивнул им подхалим с искренне противной улыбкой на лице, перегнувшись через парту и склонившись к сплетнице. Та поправила волосы и визгливо хихикнула. Как же противно. - Какое дурацкое имя, - кривились парни с задних парт. – Девчонка натуральная. Обойтись бы с ней как положено… Не обойдутся. Миша знал это идеально. Амплуа полного морального урода он знал в совершенстве. Притащив в школу складной остро заточенный нож, он объяснял всем непонимающим видом, что спит с ним под подушкой, а что в этом странного? Он иногда подумывал углубить свою роль и придумать каких-нибудь неведомых существ и связать с убийством, чтобы к нему не лезли вовсе. Мол, подумает этот больной, что ты Теневада с планеты Гангриу, а ножеукалывание здесь не любили. Хотя, конечно, многие из этих сплетен основывались на желании ему верить. У них хватало мозгов не воспринимать это всерьез, и хотя на передовую они трусливо не лезли – ножик был вполне материальным – они считали своим долгом обсуждать, насколько он странный. - Да он вообще педик, что с ним церемониться, - раздалось традиционно-заключительное. Иногда Миша представлял, что бы он сделал с не в меру сахарным Романом. Когда Коллинз только перевелся в эту школу, еще ни для кого неизвестный, но даже не думающий скрывать свою натуру, этот маленький чересчур сладкий мальчик просто поливал его похотливыми взглядами. Миша ребенка пожалел и решил вывести на разговор, объяснить, что вот как раз такие его не интересуют, а тот, стоило зажать его в маленьком закоулке, мигом заорал «насилуют!». Это была почти подстава, трудно было не понять. Мигом рядом оказался весь преподавательский состав и едва ли не вся школа с его классом в первых рядах. Ему пришлось вытерпеть целую лекцию, суть которой сводилась к простому факту – геев здесь не любят. Да вообще нигде не любят. Свободная внешне страна, она истребляла в таких вот школах любую странность как могла до тех пор, пока имела над детьми власть. После их оставляли в покое. Тогда же и узнали об его отце. О том, что мистер Коллинз уже пять лет сидел в тюрьме за убийство его лучшего друга. Расследовать даже не стали, а все по той же самой причине. Однако публично мистер Коллинз об этом не заявлял. Все это было как-то быстро, обыденно и так отвратительно. Он быстро остался один, да и не сходился вовсе ни с кем, а потом привык слушать о себе все это. Отличаясь от других, тяжело понравиться всем остальным, но отличаясь вдвойне, ты вызываешь ненависть от непонимания. Вся школьная система – это повторы одного и того же, и если это не система «спортсмены-лузеры», то обязательно «старенькие-новенькие» с отличительным знаком гомофобии. Безусловно, они вызывали только жалость. Миша многое успел перенять от своего отца. Когда в одиннадцать лет его разлучили с единственным родным человеком, а затем отправили к весьма добродушной, но излишне интересующейся им тетушкой, перестав проверять его уже через месяц, и только спустя год удосужившись сообщить, что его отец погиб в тюрьме, он не злился. Отец говорил, что злость – хуже опухоли. Она накапливается и разрывает человека изнутри, заставляет его перегореть, терять смысл жизни. Великие дар, по его словам – это дар прощать людей за их ошибки и заблуждения. Он простил и тетку, что говорила о неправильном воспитании и неправильном отце, простил и безмозглых племянниц, как попугаи повторявших друг за другом слово «гей» за маминой спиной, простил и ушел, собрав вещи в один рюкзак. Он вернулся домой, там, где в заброшенном и пыльном доме давно никого не было. Его и не искали. И он был бы рад испытывать жалость по отношению к ним. Сперва он не мог не отвечать, безусловно, раздражаясь на каждый вызов или слово о его отце, о котором они не знали ничего и не имели права знать. Потом его слова потеряли пыл, но обрели почти взрослую иронию. Так он встретил нового соперника – Дженсена Эклза. Он был тем, кого зовут обычно «золотым мальчиком». Он был красив, как только может быть красив парень в семнадцать лет, он был идеально сложен и прекрасно обучен всем возможным дисциплинам, был круглым отличником и непобедимым спортсменом. И, как выяснилось, идеалистом. Он не был снобом, как это обычно бывает, но считал себя обязанным быть матерью Терезой для всего класса, оберегая в нем покой и возможность обучения. Он стал лидером, который прекрасно организовывал внешкольные мероприятия, следил за конфликтами и каждую неделю снимал со своей шеи до пяти девушек. Он был первым, кто впечатал Коллинза в стену и посоветовал заткнуться, когда он читал лекцию о взращении комплексов одной особенно противной девчонки из компании владелицы всех сплетен. Пока она грела уши у учительской, Миша сообщил ей о том, что так она успокаивает свое внутренне эго, обиженное невниманием со стороны мужской половины класса. Та была сплошь футболисты, тот высший сорт, где не встретишь даже ботаника, а вот психов – пожалуйста. С одним из них как раз посадили Коллинза на самую заднюю парту. Словом, девушку он довел до неестественных слез, и за это получил пару синяков от железных рук Эклза, которому даже не пришлось мять свой дорогой костюм и подвергать опасности дорогие очки. Он лишь придушил его слегка, до черных точек и гудения в голове, пообещав оторвать голову в следующий раз, когда тот вздумает нарушать заведенный порядок в их классе. Страшен тот зверь, чья власть на его же территории была подвергнута сомнениям. Но Миша дураком не был и в политические игры не лез, оттого «заведенный порядок класса» означал для него совсем не то, что для остальных. И, конечно, его не могли обойти вниманием другие классы. Те не имели относительно спокойного лидера, поэтому, когда Миша полетел в первый раз в сторону железных шкафчиков, стукнувшись головой о покрашенное железо, он уже знал, что это будет не единственный раз. Добравшись до мужского туалета и осмотрев разбитый в кровь висок, он не помнил слов тех, кто угрожал ему. Он помнил боль. И помнил, что отец говорил и о ней. Боль станет исцелением для того, кто примет ее правильно. Он исправно попадался на глаза раз в три дня местным авторитетам, этаким амбалам под два метра ростом, пока однажды они не отволокли его на футбольное поле и не избили сразу же после уроков, на глазах тех, кто уходил из школы. Они отворачивались и закрывали глаза. Отец учил прощать, и он простил. Они показывали ему, что он один против всей школы. Отец оставил его одного, и более это не пугало Мишу. Будучи одним, он был сильным. Тогда добираться до туалета было значительно сложнее. Но он сделал это, смыв прежде с лица уже начавшую высыхать кровь, чтобы не вызывать паники у того, кто вдруг зайдет в этот момент. Он уставился на свое взлохмаченное и помятое отражение в зеркале и улыбнулся самому себе. Улыбка, она лечит так же, как принятие боли как таковой. - Ты псих? – почти с истеричными нотками в голосе спросили его, и, повернувшись лицом к двери, он увидел излишне нервного Дженсена, который сейчас как никогда выглядел подростком, а не молодым заносчивым бизнесменом. - В данный момент на учете в психдипансере не состою, - счел своим долгом сообщить ему Миша без малейшей злости в голосе. - Почему ты не переведешься отсюда? – вопрос поставил бы его в тупик, если бы он и сам не думал об этом. - Скорее, это будет проявлением слабости, - вежливо разъяснил ему Миша, отряхивая пыльную футболку. - Ты уже слаб, ты не отвечаешь им, - совсем уж нелогично и на высоких нотах сообщил ему Эклз, беспокойно двигая руками. Видимо, сказать он хотел больше, чем мог. – Любой был бы слаб, ты ничего не сделаешь. - Я силен в том, что не уподобляюсь им, - пожал плечами Миша и поднял футболку, изучая уже темнеющий синяк на левом боку. Дотрагиваться было больно, больнее, чем было бы дело в порванных капиллярах кожи.- Я прощаю их каждый раз. - Ты из секты какой-нибудь? – ему показалось, что он догадался, но глаза испуганно блестели, завидев размеры синяка. – Тебе надо в больницу. - Я не принадлежу сектам и не поеду в больницу, - все так же ровно объяснял ему Коллинз, спокойно оставаясь на месте и ожидая, пока их староста расскажет, зачем пришел. Ведь он определенно приходил за чем-то. Он уезжал из школы на машине раньше всех, торопясь заняться взрослыми делами. Это было понятно, каждый хотел стать частью большего, чем сам он. - Да ты больной, - с каким-то странным облегчением выдохнул Дженсен и снял очки, повесив за дужку на нагрудный карман пиджака. Правильно, больным надо и можно помогать, это ведь так правильно в глазах общества. – Почему бы тебе не перевестись, - скорее сам себе задал вопрос он и подошел к недвижимому Мише. Тот с интересом посмотрел на него, не собираясь инстинктивно отодвигаться или еще чего. В каждом из них есть хорошее начало. Неважно, как глубоко оно залегает. – Пойдем со мной. Он не боялся. Боятся те, кому есть, что терять. Миша не имел ничего и больше никого, потеряв отца, он даже не был на его похоронах, а мать он никогда и не знал. Он владел только собою, и только себя он приводил в бесконечную чистоту, которую может быть наводил еще и в доме, тогда, когда было нечем заняться. Он слушал музыку и читал книги так, как в детстве – воображая. Он обладал хорошей памятью и бесконечной добротой к людям, которой гордился. Ее было тяжело каждый раз сохранять после такой стычки, но он пытался, а затем вознаграждал себя вкусным фруктовым салатом. Он был открыт перед собой и перед другими, и может быть где-то в глубине души верил, что все, что толкает людей на плохие поступки, можно исцелить. Ему был интересен каждый противоречивый человек, и если амбалы из футбольной команды не несли в себе ничего, кроме инстинктивной злобы, то Дженсен определенно был неплохим человеком. Глубоко несчастным, раз он искал реализации себя, но неплохим. Дженсен едва касался его, ведя в медкабинет. Он был погружен в себя, волновался непонятно чему и поглядывал на часы. Доведя до пункта назначения, велел снять футболку и внимательно осмотрел, не трогая. Как только его руки коснулись стеклянного шкафчика с различными предметами первой необходимости, он успокоился разом. Это было потрясающее превращение. Мигом заинтересовавшего Мишу. Он наблюдал за тем, как Дженсен, сняв пиджак и закатав рукава белой рубашки, осторожно обращается белыми ампулами, как быстро складывает бинт и щедро поливает его прозрачной жидкостью. Найдя в сумке прозрачный полиэтиленовый пакет, он положил его вместе с остальным на железный доисторический поднос и подошел к нему, Мише, и опустился на колени, заставив повернуться к себе полубоком. Темнеющая клякса могла напугать кого угодно, и она, очевидно, заставляла волноваться Дженсена, хмуриться так, словно он решал, нужно или не нужно делать что-то. А потом вздохнул и положил Мишу на кушетку, предупреждая, что будет очень больно. В боли Миша разбирался, не раз попадая в переделки в бурном детстве. Не раз получая за свои странные слова, которым научился у отца. За отца. За проступки и опять за слова у тетушки. Дженсен пытался почувствовать пальцами хоть малейшее уплотнение, свидетельствующее о кровоизлиянии, как если бы были повреждены близлежащие органы. Он смотрел на свои руки, изучая бок, но не услышав ни единого вздоха или стона, уставился на совершенно спокойного Мишу. Как будто его не касались вообще. - Почему тебе не больно? – растерянно спросил Эклз, вновь одевая очки. - Мне больно, но почему это должны видеть остальные? – вопросом на вопрос ответил Миша, а потом сел на кушетке, поеживаясь от прохладного воздуха медкабинета. – Знаешь, ты очень несчастный человек, Дженсен. Который думает, что всю жизнь может прятаться за необходимым профессиональным равнодушием врача. Но на самом деле ты просто хороший актер. Дженсен дернулся, но промолчал, осторожно прикладывая насквозь мокрую повязку на потревоженное место, удерживая поверх нее разорванный пакет, а затем перевязал за другой бок, для надежности одну лямку протянув через плечо, в другую пропустив вокруг спины и живота. - Синяки сойдут, а за органы я не отвечаю. Могу дать обезболивающего, если не боишься доверить мне укол, - сообщил ему Эклз, убирая следы их пребывания здесь. - Почему-то ты думаешь, что тебя нельзя быть тем, кем ты являешься. Но при этом ты прекрасно понял, что лучше защищать кого можно, принимая их недостатки такими, какие они есть. Ты же знал, какая Лиза стерва, - спокойно продолжал он рассуждать, болтая в воздухе ногами и прислушиваясь к внутренним ощущениям. – И да, тебе нравится уметь то, что не умеют другие. Хоть в чем-то быть свободным. Что же держит тебя, Дженсен Эклз? - Одевайся, я отвезу тебя туда, где ты живешь, - бросил ему через плечо Дженсен, моя с мылом руки. - Домой, Дженсен, я живу дома, - улыбнулся Миша и послушно оделся. Когда-то в детстве у него была большая книга загадок, ребусов, кроссвордов и совсем простеньких раскрасок. Отец долго не давал ее ему, объясняя, что тот не поймет ее ценности, угадав и решив все в первый же день. Вещи должны держать в себе воспоминания, потому что на то не способна человеческая память, хранить вечно. Она может хранить отсылки, но сами воспоминания лежат так глубоко, что человеку и не достать их самому. Маленький Миша обижался, плакал, убегал, ведь отец не давал забыть про нее. Когда же Миша получил книжку, проснувшись утром и найдя ее на своей подушке, он испытал самую сильную радость в своей жизни. Открыв ее, он обнаружил размашистую надпись на первой странице. «Только ожидание открывает истинную ценность». Он тогда не очень ее понял, но решил, что раз он ждал столько, то эта книга точно не отделается от него так быстро. Он начал с того, что обводил красивые буквы карандашами. Над каждой загадкой он думал гораздо дольше обычного. Его интересовал не результат, а возможные варианты, сколько может придумать человеческое сознание по одной или нескольким деталям. Сознание может придумать многое. Для каждого в классе он был своим образом, бывало даже, что и романтичным. Он никогда не давал о себе много деталей, только к исходу полугодия начав получать удовольствия от того, кем же его считают. Он с радостью мерил эти роли на себя и выдумывал пути, пройдя которые, он мог бы стать таким, каким его считают. Но подобраться к Дженсену Эклзу было не так просто, а его мнение было одним из самых интересных. Он наблюдал за ним. И отдавал себе отчет в том, что по первому взгляду его сознание определило его как «золотого мальчика». Но вряд ли тот в самом деле был таким. Защищая и объединяя всех и вся, он никогда не бывал с ними рядом, наблюдал издалека, знал о всех недостатках одноклассников, которые видел и сам Миша. Принимал он или нет, сказать было сложно, но он как-то менял их. Пусть в пределах одного класса, но он научил их стоять друг за друга, насколько они вообще могли делать это. Это сигнализировало о том, что хоть где-то Дженсен хотел получать поддержку, даже от неблизких ему людей, не знающих о нем ничего. Он часто потирал запястья, морщась тогда, когда думал, что его никто не видел. Эта боль была нервной, она воздействовала на сосуды, заставляя их сжиматься, и это причиняло скоротекущую ноющую боль. Это было легко встретить у проживших многое людей, от стресса, но не у подростка семнадцати лет. «Золотые мальчики» не заморачиваются нервными делами. Они клеят девчонок. И у Дженсена была девушка. Тихая Тиффани из класса младше, она была настолько незаметной, что о ней часто забывали находящиеся рядом. Она была очень красивой в своей еще детской красоте, очень миниатюрной и изящной, трудно было поверить, глядя на нее, что она росла без матери. Так же, как и сам Миша. Но для девушки это, наверное, было много тяжелее. Она позволяла Дженсену обнимать себя, но побывавший везде, где только, Миша понимал, что так обнимают только сестер. Он понимал, что скорее всего при нынешних проблемах Дженсен вряд ли стал бы заниматься делами амурными, а факт наличия девушки был необходим для того, чтобы его считали нормальным. Поэтому он заботился о ней так же, как и об остальных, иногда допуская в личное пространство. А в светлых глазах Тиффани не было любви. Была в ее жестах благодарность, была жалость, было сочувствие, но и она уже не могла сократить того расстояния личного опыта, которое отделяло Дженсена от всех. Меж ним и остальными была практически черная дыра. И у него не было друзей. Все это было так несложно заметить. Они ехали в машине молча. Машина была, безусловно, дорогой, если Миша хоть что-то успел узнать от отца, что работал в ремонтной мастерской, но безликой. Магнитола была едва тронутой, на заднем сидении не лежало никакого одеяла или подушки, которые появляются всегда, независимо от того, ездите ли вы далеко. Глянув вниз двери, там, где было небольшое углубление, он заметил множество самых разных тряпочек и баночек. Да, машина была слишком чистой. - Зачем тебе нож? – нарушил молчание Дженсен, не отводя взгляда от дороги. Он водил идеально, останавливался ровно по стоп-линиям и ехал исключительно двадцать миль в час. – И почему ты не пользуешься им, когда тебя избивают? - Нож – то, над чем люди не властны, когда он не в их руках. Ножа боятся. Как и я сам. Я готов устрашать им, но пользоваться не хотел бы, - а вот Миша на Дженсена очень даже смотрел. Удивительно, как много люди упускают, считая неприличным смотреть напрямую на собеседника. – Почему Тиффани? - Что, прости? - Ты чем-то помог ей. Чем? - Я не обязан рассказывать тебе. - О, я думал, мы играем в игру, где задаем друг другу вопросы. Я ответил, а ты нет, -Миша улыбнулся, заинтересованно тыкая в мокрую футболку на месте краев повязки. – И я не сказал тебе спасибо. Спасибо, Дженсен. - Почему ты постоянно повторяешь мое имя? - Потому что это твое имя, Дженсен. И почему-то ты откликаешься на него гораздо слабее, нежели положено человеку при звуке своего имени. - Мы приехали, - нахмурился Дженсен, разглядывая маленький домик с облупившейся краской на стенах. Миша проследил за его взглядом и вздохнул. Он, безусловно, понимал, как выглядит его дом со стороны. С пришедшим в запустение садом и фасадом, он так и остался выглядеть заброшенным, хотя с обратной стороны дома он навел порядок. Оказывается, думать гораздо легче, когда ты занимаешься прополкой или посадкой. Заботиться о растениях, потому что больше заботиться не о ком. Он бы даже понял, почему домохозяйки так любят свои растения, если они помогали думать. Соседке, миссис Пиггз, думать было явно нечем. Об этом Миша всегда думал с жалостью. - Ты не один живешь? – просил Дженсен, сощурившись, высматривая кого-то за кустами. Миша немедленно выскочил из машины, оставив в ней впопыхах сумку. Он бы не хотел, чтобы кто-то вторгался в его дом и выяснял, что он живет один, вызывал службу опеки и отправлял его обратно к тете. Но, выбежав из-за кустов, он обнаружил на ступенях самое красивое создание, которое только видел. Это была шестилетняя девочка, очень худенькая и давно немытая, с лохматыми волосами и в явно большой ей куртке. Она была черноволосой, тот совершенный черный цвет, который достался самому Мише от отца. А когда она подняла на него огромные синие глаза, он уже понимал бессознательно, что больше не один. Она сжимала в руках маленький измятый листок бумаги, но не собиралась вставать. Даже больше, она боялась его. А он улыбнулся и опустился на корточки. Помахал ей, но не приближался. Девочка несмело улыбнулась и помахала в ответ. Тогда Миша решился подойти к ней поближе и сел совсем рядом, изучая до боли знакомый прямой, хотя и очень маленький еще, носик и похудевшие щеки. - Кому-нибудь следует знать, в каких условиях ты содержишь сестру,- раздалось холодным тоном сзади. Сестру. Она была так похожа на него. Она, если бы не длинные волосы и длинные ресницы, напоминала бы мальчонку, то это определенно была его сестра. Даже если отец никогда не говорил о ней. Вообще о каких-либо их родственниках. Они отцом жили в своем тесном мире, куда изредка наведывался друг отца, о котором совсем бы не стоило вспоминать сейчас. Вряд ли тогда бы Миша спокойно воспринял появление кого бы то ни было еще. Она протянула ему бумажку. «Алекс! У меня нет сил и денег кого-либо отправлять с ней. Боюсь, мне совсем плохо, а здесь о ней некому позаботиться. Ждать ответа я тоже больше не могу. Я тянула слишком долго». Для него не было загадкой наличие еще одного ребенка. Его отец был потрясающе красив, и каждый раз эта красота приносила ему неприятности. Пройдя через них, он многому научился, ровно как и захотел сына. Он одинаково любил и мужчин, и женщин, но только первые сгубили его. Когда он позволил дружбе перерасти в отношения. Малышка глядела на него огромными глазами, а потом, широко улыбнувшись, вскочила со ступеней и обхватила ноги Дженсена с громким «Поймала!» и последующим смехом. Дженсен, читавший записку через плечо Миши, растерянно взирал на девочку и Мишу попеременно. - Вот теперь я начну ее содержать, - улыбнулся Миша, вернул записку и убрал ее в карман. – Отпусти серьезного дядю домой, он и так уже многое сделал, - и он осторожно взял на руки новоявленную сестру. - Как ты собираешься с ней…? – неопределенно взмахнув рукой, спросил Дженсен, разглядывая царапину не щеке малышки. Та надула щеки и разглядывала в ответ его. – С характером, - не удержался он, а потом спохватился, словно не должен был делать этого. - Да справимся как-нибудь. Главное, что ты можешь успокоиться. Никого больше не будут избивать на твоих глазах, - он пощекотал подбородок сестры, а та обняла его за шею. – Выяснить бы имя. - Ти, - отозвалась немедленно девочка. – Меня зовут Ти. - Иногда забываешь, что такое шестилетний ребенок, - восхитился Миша и потрепал ее по волосам. – Ну привет, Ти, нам теперь вместе жить. Я… - Ты Ми, мне рассказывали о тебе, - с важным видом кивнула она. – Покажи мне, пожалуйста, туалет. - Если бы я знал, чем тебя еще кормить, - вскинул брови Миша и отправился открывать дверь. - Я знаю того, кто точно знает, - сам себе сказал Дженсен. – Я позвоню от тебя, если ты не против. - Обувь снимай, - донеслось из глубины дома. Дженсен ступил туда, куда совсем не нужно было тому, прежнему Дженсену. *** - Ну вот и все, не беспокойся, дети едят все то же самое, - Тиффани улыбнулась и потрепала Мишу по плечу. – Она очень устала, хотя не рассказала, где была. Она будет спать так несколько дней. Помимо этого, ее нужно будет отдать в первый класс, нельзя упускать момент. Мне кажется, она еще не училась. - Спасибо, Тиффани, - поблагодарил ее Миша, когда они все вместе сидели за круглым столом на маленькой кухне Коллинзов. – Не то, что я не знал бы, что делать, но я очень рад помощи. - Ты очень странный, но милый, - кивнула ему девушка. – Хорошо, что тебя не нужно учить правильному питанию и прочему. В доме очень чисто, а в саду уютно. Ты определенно странный, но я бы доверила тебе ребенка. - Он спит с ножом, - вклинился Дженсен, с удивлением разглядывающий собственную девушку. - А ты не спишь вообще, - не растерялась она и потрепала его по волосам. – Я даже не знаю, кто из вас страннее. Но мне пора. - Я отвезу… Тиффани даже не слушала его, подхватила на удивление чистый плащ и выбежала на улицу, подставив лицо дождю. - Она не любит ездить в машине, Дженсен, - заметил Миша, убирая со стола разномастные чашки с отбитыми ручками и аккуратно складывая их в мойку. Он повернулся к нему спиной, включая теплую воду. - Ей нужны были деньги на операцию. Болезнь постепенно делала ее инвалидом. Ее с детства возили на машине. Что-то связанное с мышцами, которые в конечном итоге бы полностью атрофировались без ее ведома, - глухо рассказали за его спиной. – Я дал ей денег, а в ситуацию не вникал. Я попросил ее изображать за это мою девушку. - Я знаю, - мягко намекнул Миша, аккуратно ставя чашки в железную сушилку. – Потому что, видимо, кто-то требовал от тебя полного соответствия чему-то. - Когда у тебя нет времени разбираться в самом себе, ты не можешь найти того, в котором обязан будешь тоже разбираться, - неожиданно быстро выдал Дженсен. Разговор совершенно точно был для него непривычен. - Разбираться в себе – это неправильно. Нужно смириться с собой. И я не прошу тебя рассказывать мне все тайны первым же вечером, - он облокотился о кухонный стол и с хитрой улыбкой посмотрел на Дженсена. - А кто сказал, что он будет не единственным? – мгновенно ощетинился Дженсен. - Тебе физически необходимо чувствовать, что ты помогаешь кому-то, что у тебя есть возможность сделать что-то для кого-то другого, когда не можешь сделать чего-то для себя, это ясно как день, - он глянул на дождливую улицу. – Ну, не буквально. В каком же концлагере ты живешь, Дженсен? - Я живу в своей семье, - мрачно отозвался он. - Интересная у тебя семья, Дженсен. *** Он с удивлением отметил факт того, что просыпается. Пахло свежестью, природной, было прохладно и уютно одновременно, подушка была непривычно мягкой, а одеяло – нетяжелым. Он оглядел линялый пододеяльник и местами протершуюся простынь и подумал, что он спал. Всю ночь, без сновидений, он проспал около двенадцати часов, когда вчера в девять вечера, обнаружив, что с машины сняли все четыре колеса, а до дома ему не добраться, Миша предложил ему остаться. Это не было претензией на личное пространство или что-то в этом роде, они лишь перебросились парой слов и отправились по комнатам. Это было детское время, думал Дженсен, когда ложился в широкую двуспальную кровать в чьей-то комнате наверху. А затем он отключился, как не делал очень и очень давно. Он просто давно уже не спал. Было еще очень рано. Дженсен с легким смешком подумал о «разутой» машине и о том, что идти ему сегодня в школу явно не в чем. Что задания на дом он не сделал, да и дома не появлялся, за что он совершенно точно получит. Оставив сообщение дома на автоответчик, он сообщил, что остался у одноклассника, не объяснив причины. Это сняло большую часть оков с его сердца. Свобода почему-то пахла кофе, свежестью после дождя и хлопковой простыней. Ощущая легкость в голове, он подумал о том, что таблетки остались дома, да и не нужны они были сейчас. Он не думал о том, в чьем доме лежал, он просто наслаждался моментом. - С возрастом теряется этот навык. Дженсен поднялся на локтях, разглядывая фигуру против солнца. Миша раздвигал пошире шторы и выглядывал в окно. - Ты имеешь в виду, наслаждение моментом? – правильно понял он мысль одноклассника. - Да. Подростки умеют, но не ценят. Взрослые ценят, но уже некогда. Это как заколдованный круг, - он улыбнулся. – Доброе утро. Я люблю вставать пораньше и ловить эти моменты. В конце концов, жизнь не в деньгах. - Деньги безжизненны, - произошедшее вчера казалось сном. Что он нарушил заведенный порядок и остался у человека, которого считал психом. Но, возможно, он был нормальнее, чем все, кого видел Дженсен до того. - Спасибо, я подобрал тебе свою одежду и оставил на стуле, - и он отправился еще выше, на мансарду, очевидно, там и была его комната. И он сказал это вслух. Не успев покраснеть от неловкого момента, он опустил ноги с кровати и зажмурился, когда солнечные лучи упали прямо на него. Где-то снизу громко кричали мультяшные герои, за стеной по лестнице сбегал Миша, а он сам почему-то не чувствовал, что вот он пойдет в школу сегодня. Это было удивительно. Как и то, насколько правдиво расскажет о человеке его собственный дом. *** Отмытая малышка, так и не признавшаяся в своем имени, разглядывала телевизор с открытым ртом, пытаясь одновременно уделить внимание и до желтой корочки зажаренному тосту. Когда Дженсен пытался найти ванную, он заметил на плите сковородку, а на столе уже много-много коробочек и баночек. Меж этим бегал сосредоточенный Миша, то и дело отлавливая стремящуюся сползти со стула Ти. Она очень хотела смотреть телевизор, сидя на ковре. Когда Дженсен поднимался наверх, картина не изменилась, разве что сковородка теперь медленно остывала. Слегка сомневаясь в том, стоит ли ему одевать чужие вещи, он услышал снизу: - Дженсен, пожалуйста, спустись к завтраку. Он испуганно схватил черную рубашку, такие же штаны и натянул пыльные уже ботинки. Ему показалось что-то страшное и предвещавшее в имени, столь громко прозвучавшем в чужом доме. Он, глянув на себя в зеркало, отвращением посмотрел на висящий на спинке стула костюм. А затем сбежал вниз с твердым намерением сказать, что завтракать, как обычно, не будет. Когда он перевел взгляд с подпрыгивающей на своем стуле в такт мультяшке на экране Ти, так и не сказавшей полного имени, на тарелки, его живот издал самый неприличный звук, который Дженсен от него только слышал. Он покраснел стремительно, а Миша даже не обернулся на него, махнув в сторону второй тарелки, где лежала яичница с двумя темными полосками бекона, на отдельной тарелке парой тостов, слегка подгоревших, и полусъеденная банка клубничного джема. - Ти, я тебе обещаю, ты досмотришь, как только доешь, - и Миша переключил канал, найдя какие-то новости. Он поставил перед девочкой синюю глубокую миску с теплым молоком и подтолкнул огромную цветастую упаковку хлопьев, обещавшую игрушку внутри. Дженсен, доедая к моменту, когда девочка после долгих споров запустила в коробку руку, яичницу и запивая ее самым вкусным кофе, который только пробовал, глянул на часы и обомлел. Радостный визг Ти, сжимавшей в руках значок шерифа, прошел для него задним фоном. Миша со смехом забирая у нее ловко значок и усаживая обратно кушать, непониманием взглянул на него. - Мы опаздываем в школу, - едва ли не по слогам сообщил ему Дженен, не отводя взгляда от часов. - Да нет, это они на час вперед спешат, мне никак не залезть и не починить, - отмахнулся Миша, пытаясь одновременно поесть сам и намазать тосты джемом для сестры. – Хотя я сегодня прогуляю. Нам нужно найти что-нибудь приличное. «За те деньги, что мы можем себе позволить», закончил мысленно за него Дженсен, пусть даже Миша и не имел в виду именно это. Потерявший на время свою привлекательность тост вдруг снова показался очень вкусным, несмотря на то, что в джеме практически не было настоящей клубники. Он ощущал себя героем какой-то странной истории, в которую попал совершенно случайно, но она настолько отличалась от его обычного утра, что он против воли хотел узнать, как пройдет такой день и более свободный вечер. Он не думал об ответственности и обязанностях перед семьей, которая наверняка будет ждать его дома в полном составе, чтобы отчитать за вчерашний вечер, но кто мешал ему до того побыть еще немного плохим парнем? Он посмотрел на измазанную Ти, внимательно слушающую диктора новостей и не понимающую ни слова, не очень охотно доедающую хлопья, посмотрел на Мишу, тянущегося со стула к полотенцу около раковины, достаточно выцветшему и порванному в одном месте, и прикинул, сколько же можно купить вещей на сумму, которую заплатили за его костюм. Неужели он на самом деле чего-то стоит? Когда маленькой девочке приходится носить футболку старшего брата, затянутую ремнем. Звонка в дверь не ожидал никто из них. Миша, удерживая в зубах тост, вытер руки полотенцем и отправился к двери, что была видна из кухни. Заинтересованный Дженсен, допивающий кофе, едва не выплюнул его обратно, завидев на пороге Тиффани с мешком в руках. Миша забрал его, благодарно кивнув, а потом спросил что-то. Так Тиффани присоединилась к ним, с улыбкой разглядывающая Дженсена, сидящего перед пустой тарелкой. Он чувствовал себя застигнутым на месте преступления. Она поблагодарила Коллинза за тарелку с тостами и по-хозяйски придвинула к себе баночку с джемом. - Я вчера позвонила твоей сестре и сказала, что ты задержался и ночевал у меня, потому что машина отказывалась заводиться, а было уже поздно, и мы поздно приехали из школы, потому что занимались в библиотеке. И моя мама радостью прикроет тебя еще столько, сколько ты захочешь, - быстро рассказала она Дженсену, который даже и не предполагал, что его девушка умеет столько болтать. Она завязала мешающиеся волосы в хвостик, и, не дожидаясь от него ответа, принялась расспрашивать Мишу о том, как сегодня с утра чувствует себя его сестра. Когда Миша, извинившись, отошел к телефону, а Ти радостно убежала за ним в надежде получить разрешения вновь забрать игрушки, Дженсен склонился к Тифанни и спросил ее тихо: - Почему ты думаешь, что меня будет нужно покрывать еще? - О, я думала, тебя заденет эта фраза немного по-другому. В смысле, ты же так негодовал, что у вас в классе гей, из-за которого все пошло наперекосяк, а теперь ты переночевал в его доме, отлично выспался, согласился на завтрак и одел его одежду, - она состроила страшные глаза. – Это такое преступление, правда? Он настоящий злодей. - Так а где ответ на вопрос? – немного растерялся Эклз, снова краснея. - В части «отлично выспался и согласился на завтрак». Все дело в твоем чертовом доме и твоей семье, Дженсен. Они психи, а не Миша, и ты знаешь это гораздо лучше меня, - она пожала плечами и поправила сползшую лямочку чудесного белого кружевного сарафана. – Почему-то твое «я» думает, что здесь ему безопасно. Ведь ты не можешь делать так и у меня дома. Ты даже никогда не оставался у меня. Все дело в том, каким тебя принимают в домах тебя друзей. А здесь от тебя не ждут вообще ничего. Поэтому ты спишь и ешь, а то, что таким человеком оказался тот, кто вызывал твое негодование… Это уже вопрос ошибочного мнения. И она вышла из-за стола прежде, чем Дженсен успел ей что-либо ответить. Она ахнула, увидев Ти в сарафане наподобие своего, и тут же увела ее наверх, причесывать и укладывать волосы. Дженен остался наедине с Мишей, чье присутствие теперь вызывало стеснение. Он против воли думал о том, как выглядит тот факт, что он провел ночь в доме гея. В голове рождалась в противовес мысль «геи тоже люди». Миша не выглядел так, словно собирался на него набрасываться, он собирал посуду и ставил ее в раковину. Джем отправился на свое место в холодильнике, ровно как и кувшин с молоком, хлопья – на правую полку, рядом с плитой. - Я могу так хоть весь день, это не меня разрывает от желания сказать что-то, - намекнул ему Миша. – То есть, конечно, можешь не говорить, но я не стал бы заставлять, если бы не знал, что тебе действительно нужно с кем-то поделиться. И я не обещаю, что я буду терпеливой жилеткой, я не умею жалеть сильных людей. - Я не сильный, - грустно усмехнулся Дженсен, зачем-то вставая рядом с Мишей у мойки. Тот, не глядя на него, сунул ему в руки вафельное полотенце. - Сейчас ты утомлен, да, - согласился с ним Миша, выглядывая в окно над мойкой. – Не полить нам сегодня цветы, миссис Пиггз опять выкачала всю воду. Что за женщина… - Скажем, я просто долгое время не мог заснуть в моем доме, а сегодня… выспался, - признание далось ему легче оттого, что Миша не смотрел на него и признаков заинтересованности не проявлял. - А я не говорю, что ты утомлен физически, - перебил его Миша, хотя совершенно точно придал должное значение его признанию. – Ты утомлен морально, многие не выдерживают и года, занимаясь тем, что не делает их самими собой. А сколько вынужден терпеть ты? Когда осознал, что они неправы? - Я не… - Не осознавал, верно. Ты сомневаешься, кто же прав. И тебе тяжело говорить обобщенно, потому что ты не можешь выйти за рамки своей клетки и посмотреть на ситуацию с другой стороны. Тебе кажется, что твоя семья всемогуща, Дженсен, но на самом деле никто не имеет над тобой власти больше, чем ты. Когда-то я думал, что тебя держат деньги, но ты с легкостью променял костюм на поношенную одежду, а значит тебя удерживает одиночество. Это страшная сила, Дженсен. Примени ее во благо. - Посмотрите, кто у нас теперь мисс Апрель? – и Тиффани вывела в свет причесанную и приодетую Ти, смотревшую на нее теперь обожанием. - Хорошо, чего я не умею, так это создавать женские прически, - фыркнул Миша и опустился на колени перед сестрой. – Я падаю ниц перед вашей красотой, барышня. - У тебя нет белого коня, следующий! – и она вызывающе посмотрела на Дженсена. Тот, оглядевшись, жестом попросил вcех подождать и сбегал на улицу. Оттуда он принес Ти букет сорванных роз. Миша недовольно зашипел на него и специально поцарапал, забирая с таким трудом взращенные розы. - Ладно, это вы сегодня свободны, как ветер, а мне еще грызть гранит науки. Расскажете потом, что купили, - она помахала им рукой и скрылась за дверью. - А Джен идет с нами? - А как он сам решит, так и будет, - Миша отыскал брошенную вчера в ворохе других дел куртку и встал рядом с сестрой, ожидая его решения. Ему неважно, будет ли с ними Дженсен или нет, хотя они, безусловно, были бы рады его присутствию, и черт знает почему. - Только если у тебя найдется пара солнцезащитных очков, - ответил Дженсен. Никто и никогда не звал его «Джен». *** Миша повел их дворами к неприглядному магазинчику, где окна были занавешены очень красивыми, хотя такими же застиранными шторами; где для толпившегося там народу стоял подавленный диванчик, на котором тут же уселись местные бабушки; где хозяйка радостно помахала Коллинзу и тут же принялась знакомиться с Ти, которую такое количество людей ничуть не смущало. - Если нужно ее приодеть, то мы враз сделаем из нее принцессу! – загорелась идеей помощница хозяйки, полная светловолосая женщина с обилием украшений на руках и шее. - Только… - посмотрел на нее долгим взглядом Миша. - Да со скидкой как родным, - отмахнулись от него женщины и увели девочку к многочисленным вешалкам у дальней стены. - Я мог бы… - заикнулся Дженсен, снимая очки. Он уже понимал, что в обществе, где рады Мише, он никогда не встретит тех, кто его уличит в страшном деянии. - Оставь их при себе. Мы оба знаем, чьи они, и как бы тебе не хотелось избавиться от них побыстрее, я не приму их, - покачал головой Миша и уселся на второй диван в глубине магазина, наблюдая за тем, как девочку меряют со всех сторон. – Я думаю, она вырастет красавицей. Дженсен промолчал. Для него было что-то иррациональное в том, что он сидел рядом с человеком, которого по идее все нормальные, как он раньше думал, ребята считали психом. Да, безусловно, он странно говорил и рано взрослел, но в его словах было больше веса, чем в любых других. Наверное, он был разумнее всей его безумной семьи, помешанной на статусе и деньгах. Когда всем принесли лимонад, Дженсен спокойно принял стакан из рук Миши, на секунду задержав взгляд на его лице, пытаясь понять, что же из виденных им сторон правда. Коллинз, внешне абсолютно невозмутимый, наблюдал за ним исподтишка, а Эклз наоборот. Как будто они оценивали друг друга. Стакан был холодным, а лимонад – самым вкусным, который он пробовал. Он в изумлении посмотрел на сестру хозяйки, а та со смехом похлопала его по плечу. - Да наш лимонад даже богатеньких удивит, - и все в магазине одобрительно зашумели. - Как вы узнали, что я… - он удивленно хлопал глазами. - А я Роуз, - протянула ему руку хозяйка магазина. – Приходи к нам, когда захочешь. У нас тут служба поддержки стариков, детей и Джонса. Ой, да ты еще не видел Джонса! Это наше местное зрелище… В общем, хочешь, мы тебя приоденем не хуже всяких Диоров? Он даже не понял, в какой момент кивнул. Его захлестнула та волна дружелюбия людей в этом магазине, которого он еще не испытывал. Как будто он пришел в гости к какой-то большой и дружной семье, о существовании которой даже не подозревал. Его поставили так же, как Ти, перед большим зеркалом и заставили раскинуть руки в стороны, записывая его данные. Миша, нагло завладев его лимонадом, отсалютовал ему им и оценил первый наряд Ти. На той была рубашка в синюю клетку, подделанная под блузку, и такая же синяя юбка, сделанная из какого-то легкого и полупрозрачного материала, ложащегося слоями. Ей подобрали даже темно-синие туфельки-лодочки, которые она радостно расстегивала и застегивала. Они были на липучке. - Ну что, берем? – спросил ее Миша, отставляя стакан в сторону. Девочка стеснительно кивнула головой, а хозяйка – Нэнси, подготовила пакет, чтобы сложить туда эти вещи. Ти вновь утащили выбирать куда-то за вешалки, а из примерочной тем временем вышел Дженсен, чувствующий себя достаточно неудобно в рубашке с короткими рукавами и джинсах, которые ему дома запрещали носить. Миша на диване, проморгавшись, фыркнул и спрятал лицо в ладонях. Дженсен устремил на него испепеляющий взгляд. Подумаешь, он не отличался прямыми ногами! - Да это он от зависти, смотрите, какой у нас тут красавчик, - похлопала ему Роуз под одобрительный гул сидевших у окна. Дженсен разглядывал себя в зеркале. Светлая рубашка в тонкие зеленые линии, обозначавшие опять же клеточки, очень необычно смотрелась на бледной коже. Дженсен никогда не загорал, сколько он себя помнил. В костюмы его наряжали с детства. А теперь ему было почти неприлично появляться перед людьми в достаточно облегающей рубашке, которая, впрочем, была не заправлена в джинсы, а полы ее свободно прикрывали какой-то очень стильный ремень. Он не узнавал самого себя, а потом улыбнулся отражению. Сзади вновь изобразили одобрительный гул, и он повернулся к ним лицом. Когда Миша успел подобраться к нему так близко, он не знал. Сейчас он просто разглядывал чуть раскосые глаза с темно-синей радужкой, почти лучики, идущие от глаз, высокий лоб и кожу темнее, чем у него. Дженсен «очнулся» тогда, когда Миша снял с него очки и отошел в сторону в полной тишине. У всех разом поменялось выражение лица. Он с противным ощущением где-то внизу желудка разом почувствовал себя здесь совсем чужим, как, наверное, чувствовал себя Миша, придя в их класс. О классе вспоминать не хотелось. Коллинз опустился на одно колено и разорвал ему джинсы сначала в колене, а затем на другой ноге сбоку. Низ одним движением ножниц распушился так, как будто на его ноги напала кошка. Затем Миша вновь поднялся на ноги и протянул руки к пуговицам на горле. Дженсен едва не отшатнулся. Миша, безусловно, это заметил, но все-таки продолжил начатое и расстегнул ему две пуговицы, обнажив шею и чуть-чуть ключицы. А вместе с ними и шрам. Дженсен отвел глаза. Миша промолчал, а другим не было видно. Коллинз попросил что-то у Роуз и вскоре повесил это на шею Дженсену, аккуратно продев через голову. Дженсен задумчиво изучил металлические пластины: - Армейские? - Ну, это теперь модно и смотрится красиво, - пожал плечами Миша, скользнул взглядом по цепочке и отошел в сторону. И вновь раздался этот одобрительный гул, из чего Дженсен заключил, что выглядит он хорошо. А самому… Самому ему было настолько необычно, что он заплатил за все чуть больше положенного, да так и вышел из магазина, где его уже ждали Ти и щурящийся на солнце Миша. Он задержался, чтобы попросить подобрать ему для девочки какое-нибудь милое украшение, а лучше разу для двух. Спрятав мешочек в кармане джинсов, на редкость удобных, он наконец вышел из магазина. И понял, что не представляет, что будет дальше. Ти дергала за рукав Мишу и спрашивала у него шепотом что-то. Дженсен, сделав вид, что он не с ними, давая возможность поделиться секретами, огляделся и с удивлением поймал на себе заинтересованные взгляды девушек явно старше школьного возраста. Это были две подруги, темноволосая и светловолосая, с кукольной красоты личиками и достаточно взрослой фигурой. Одетые в короткие летние платья, они пили сок за столиком уличного ресторана и поправляли волосы так явно, что, считай, просто его позвали. Дженсен не почувствовал ничего, глядя на них. Ни на длинные загорелые ноги, на высокую грудь и длинные ресницы. Все это для него было яркой и пустой обложкой. Миша, растолковав его взгляд неправильно, тихо сказал о том, что пора бы идти домой, потому что малышка проголодалась. Дженсен, увидев вывеску на другой стороне улицы, склонился к Ти и спросил ее, хочет ли она посмотреть, что такое пиццерия. На все возмущения Миши о денежном вопросе Дженсен заткнул его, приложив палец к его губам и показав на засиявшего ребенка. Миша кивнул, и Дженсен убрал руку, испытывая странное смущение. Он не хотел, чтобы их прогулка заканчивалась так быстро. Он всегда ненавидел шопинг. Когда его сестры и мать отправлялись за покупками, то снимали помещение магазина на несколько часов, и в итоге там никогда никого не было. Маленький Дженсен, которого они тогда таскали с собой, страшно скучал и глядел на болтающих подружек с пакетами, которые ели дешевое мороженое, на строгих матерей с парнями-подростками, носившими рваные джинсы. Удивленно разглядывал, как они идут по лестнице пешком на второй этаж, вместо того, чтобы подняться на лифте. Их семья всегда ездила на лифте, стараясь не напрягать ноги лишний раз. А сегодня он вышел из магазина в самом деле с легким чувством голода, но никак не усталости. Они включили какую-то странную заводную музыку, и Ти, менявшая наряды просто ради веселья, танцевала с Роуз и Нэнси, ставшими сразу очень подвижными. Затанцевал почти весь магазин, а Дженсен никак не мог понять, что же это за музыка такая. Мишу вытянула его же сестра, и тот танцевал пусть и совсем плохо, но зато от души. Сам Дженсен не представлял, как двигаться под нее, а затем узнал, что окрестили ее поп-музыкой, популярной. Она была достаточно быстрой. Последним, естественно, вытянули его, и он успел перетанцевать со всеми женщинами в круге, хотя понятия не имел, как это делается. Просто в один момент Миша, оказавшись у него за спиной, шепнул ему «чувствуй музыку». Наверное, тот маленький Дженсен был бы счастлив. Взрослый же Дженсен был не просто счастлив, а неприлично счастлив. Он не хотел бы уходить. - А еще мне подарили просто так цветочек, смотрите, - Ти вытащила из кармашка хрупкую явно поддельную серебряную цепочку с синим цветком. – Они сказали, что я буду таким же красивым цветком. - Я же просил не принимать подарков, - хотел возмутиться Миша. - Вот и они сказали, чтобы я показала вам уже дома, - смутилась Ти и хотела прятать цепочку в карман, когда Дженсен мягко отобрал ее и застегнул на шее младшей Коллинз. - Ты определенно будешь таким цветком, - он потрепал ее по волосам и поднял тут же руки в защитном жесте. – Прическу не испортил! Они болтали о какой-то совершенной ерунде, подглядывали за людьми на улице и смеялись, спорили о том, кому же все-таки пиццу доедать, когда Ти возвестила о неспособности больше ходить, спорили о шариках мороженого и вновь смеялись, когда обнаружили, что Миша совершенно наглым образом ворует из их вазочек фрукты. И вновь скатерть была в клетку, на этот раз – в бело-красную, и она была самой уютной скатертью, которую только видел Дженсен. - А та официантка уронила салфетки, когда ее подруга показала на тебя, - сообщила Дженсену Ти доверительно и по секрету. – Ты стал красивым, Джен. Ходи так всегда. - Хотел бы я, - улыбнулся Дженсен и попросил у той девушки счет. Они все усмехнулись, когда девушка изобразила слабость в ногах. - Не встречайся с ней, Джен, она противная, - заключила Ти так, чтобы девушка ее слышала. Та вспыхнула и зло посмотрела на невинно болтающую ногами в воздухе Коллинз. Безнаказанной официантка не ушла - Миша сам одарил ее подобным взглядом. Они вновь вышли на улицу, где день был в самом разгаре, и Дженсен забыл надеть очки. Он опустился на колени перед порозовевшей Ти и попросил ее руку. - Когда я спросил, что бы хотела носить юная девушка, такая, как ты, они посоветовали мне этот браслет, - Дженсен застегнул на ее худеньком запястье цепочку с такими же синими цветами. - Разбаловали мне девочку, - недовольно покачал головой Миша, смотря на Дженсена бесконечно долгим и грустным почти взглядом. – Подарки означают обязательства, Дженсен. Дженсен поднял на него взгляд и очень бы хотел ответить, что обязательства для него все. Но проехавшая мимо машина остановилась. И прекрасный мир с яркими красками разбился в тот же момент. *** - Дженсен, - тихо позвали его с улицы. Он был под домашним арестом. Ему запрещали видится даже с Тиффани. Нет, особенно с Тиффани. Когда отец с замершим лицом говорил о том, что у него нет права убегать из семьи к Мише Коллинзу, чей отец погиб в тюрьме, отсиживая срок за убийство, что он обманул доверие семьи и что это впредь не должно повторяться. У него отняли купленную одежду, которую мать сочла отвратительной, а сестра разорвала цепочку, на которой был кулон с бежевым цветком, который он хотел отдать Тиффани. И ему посоветовали найти другую девушку, когда закончится домашний арест. А пока ему было наказано готовиться к поступлению в виду наступившей весны. То, что Дженсен был готов давно, их не интересовало. – Дженсен, открой, пожалуйста, окно. Он встал с кровати и открыл обе створки. На широкой ветке напротив его окна сидела Тиффани, бог знает как залезшая дерево. Глядя на нее, трудно было поверить, что когда-то она не могла ходить. - Привет узнику! – она улыбнулась и перебралась по ветке к нему в комнату, тут же сильно обняв его за шею. – Как же долго мне отказывали в просьбе увидеть тебя, прежде чем я поняла, что нас с тобой кто-то сдал. - Извини, я не переодевался, - невнятно пробурчал Дженсен, как можно осторожнее обнимая Тиффани. – Как здорово я поплатился за то, что сделал. - Но ведь, если подумать, ты не сделал ничего, - возмущенно и со слезами в глазах ответила ему подруга. - В нашей семье даже ничего стоит денег, - грустно ответил он ей, потрепав по светлым и мягким волосам. – Ты сегодня очень красивая, Тиффани. - Он мне сегодня тоже так сказал, - улыбнулась девушка, вытирая слезы. – Как быстро он учит называть людей по именам, Дженсен. - Потому что в имени человека половина его сущности, - он поцеловал ее в макушку. – Я рад, что ты пришла. Мне кажется, что от скуки я готов сойти с ума. - Неужели кто-то следит за тобой и в школе? – предположила Тиффани, а потом, спохватившись, достала из сумки свернутый бумажный пакет. – Ти сегодня училась готовить, она очень просила, чтобы я передала это тебе. И она протянула пакет. Он не знал, что случилось дальше. Кажется, он потерял сам над собой контроль. Следы ремня на его спине все еще горели, напоминая о вечном рабстве перед своей семьей. Ему казалось, что каждое напоминание о том, что он видел на свободе, вновь на осколки бьет его сердце. Он понимал, что без влияния и денег своей семьи он вряд ли поступит в университет, потому что не создан для такой науки как химия. Отец порол его каждый день, и каждый день Дженсен, давясь слезами, когда-то давно, пытался понять эту химию. С ним занимались лучшие учителя, но все это было абсолютно бесполезно. Он был никем без своей семьи. Будучи с детства натаскан, он не представлял, как это – с головой ринутся в авантюру. И как это – уйти из семьи. Он наорал на Тиффани. Он здорово обидел ее. Но он просил забыть ее и передать девочке, что его лучше забыть. Что через несколько месяцев он уедет отсюда навсегда, и они будут жить как жили, без данных им обязательств. Он выбросил бумажный пакет на улицу, даже не раскрыв его, а когда Тиффани молча ушла, он упал на кровать и отключился. Не заснул, а просто отключился. *** Он ходил неделями по школе подобно зомби. Он не видел никого и ничего, и в его душе росло что-то непредсказуемое. Когда он натыкался на огромные синие глаза, без какого-либо выражения смотревшие на него, в его сердце то-то обрывалось. Он не мог представить себе, какую моральную травму причинил ребенку, не восприняв его подарок, но и сам не мог пережить желание попробовать то, что она испекла. Это был тот ребенок, который вряд ли видел что-то хорошее за шесть лет жизни со смертельно больной матерью, и он хотел помочь сделать ее счастливой, несмотря на то, что один брат у нее уже был. Миша приходил в школу с яркими завязанными ленточками на запястьях, собственноручно собранной из ярких безделушек цепочкой, с изрисованными цветочками тетрадками и забытых в сумке игрушках. Над ним смеялись. Он улыбался. Игрушки его сестры выкидывали из окна, а он молча шел и поднимал. Его спрашивали, с кем же он играет в свои ролевые игры, а он снова улыбался. Его цепочку рвали, а он ждал, пока все уйдут, и собирал с пола маленькие детальки. Но в тот день он пришел с яркой радужной лентой на руке. Все знали, что обозначает радуга. Это была как красная тряпка для быка. Злость копилась целый день. Все понимали, что под конец учебного дня будет что-то грандиозное. За то, что именно в этот день Миша пришел с радужной лентой на запястье. И он тоже это знал. Дженсен пребывал в странном оцепенении. Откуда-то в памяти всплыла дата, и он был уверен, что эта лента – не признание ориентации. Она как память о том, что когда то в этот день погиб отец Миши. Но эти идиоты не стали бы слушать. А Коллинз не стал бы рассказывать. Никто не имел право знать о его отце. Когда он вышел из здания, все уже закончилось. Бессознательный Миша лежал на земле за углом школы, разбитым и опухшим лицом, с исцарапанными и залитыми кровью руками, он совершенно точно не собирался сдаваться просто так. Ведь он обещал больше не быть избитым ради сестры, которая наверняка сейчас волнуется. Он опустился на колени рядом с распростертым на земле Коллинзом. Вдалеке валялась истерзанная лента. А на шее, животе и бедрах, что были видны сквозь разодранные джинсы, виднелись уже знакомые кровоподтеки. Дженсен спрятал ленту в карман ненавистного пиджака, поднял на руках бессознательного Мишу и просто посмотрел в сторону явившихся зрителей. Он не хотел ничего им сказать. Кажется, он научился прощать. *** В медпункте так ничего и не изменилось. Миша очнулся тогда, когда Дженсен закончил смывать кровь с его лица и рук, и теперь в нерешительности терзал оставшиеся целыми пуговицы. - Ти, - выдохнул он, смотря без единой эмоции в сторону самого Эклза. – Она будет волноваться. - Я попросил Тиффани посидеть с ней, - ответил Дженсен, чувствуя, что все сделал правильно. Он позвонил родителям и соврал с чистой душой о том, что ему нужно работать над проектом и он задержится. - Тебе же нельзя быть здесь, - нахмурился Коллинз, поднимаясь на руках и едва слышно болезненно выдыхая. - А ты обещал больше не попадать так, - парировал Дженсен, решаясь и укладывая его обратно. - Я обещал не быть избитым на твоих глазах. Били не меня, бил я, тебя там не было, все честно, - объяснил Миша, разглядывая белый потолок. – Мне жалко их, этих ребят. У них достаточно узкий кругозор. - А я соврал, что я не здесь. Все честно, - повторил Эклз и снял с него рубашку, отложив ее в сторону. – Тебе нужно все-таки что-то сделать с этим. Или не валять дурака и не показывать быкам красную тряпку. - Это было не свидетельством ориентации, а памяти об отце, - вспылил Миша. Это был первый раз на памяти Дженсена, когда тот потерял свое равнодушие. - Я знаю, - просто кивнул ему Эклз. И потянулся к ремню. Миша беспрекословно подчинился. Он выглядел намного хуже, чем в тот, первый раз. - Это почти традиция, да, - невесело ухмыльнулся Коллинз и охнул, когда Дженсен надавил на бок. – Ух ты, док, на этот раз вставляет. - Уймись, - бросил ему Дженсен и осторожно за плечо перевернул, осматривая спину и бедра сзади. – Только не говори, что тебя били… - Ты сам это подумал, - вежливо заметил Миша, вновь разглядывая его в излюбленной манере. – И нет, Док, тебе же лучше поставить примочки куда можешь, а с остальным я тебя смущать не буду. Все равно для меня это не имеет такого значения, как для этих обделенных амбалов. - В смысле? – Дженсен нахмурился, изучая полость под гребнем подвздошной кости. Миша кривился и пытался уйти от прикосновений. - В смысле для меня не важен секс, - пожал он плечами. - Это такой же орган, как сердце, к примеру, - тут же возмутился Дженсен. – Имеет прямое воздействие на общее здоровье организма, идиот. При чем тут секс! - Тебе виднее, - кивнул Миша. – Но я не хотел бы, чтобы на тебя это как-то потом повлияло. - Я справлюсь, - мрачно заверил его Дженсен. И попросил его самого снять белье. Миша, состроив гримасу «я же предупреждал», послушно стянул черные боксеры к щиколоткам. Дженсен с ужасом в глазах посмотрел на лицо Миши. - Лечим геев, Док, - невесело хмыкнул он. *** Когда они добрались таки до дома Миши, то Дженсен практически закончил перечень того, что нужно будет сделать Мише. Тот кривился, ругался, подкалывал его и краснел от каждого слова. Практически дойдя до дома, Миша остановил Дженсена, и тот без любых слов отпустил его, отойдя на шаг назад. - Нет, я не запрещаю. Я понимаю гораздо больше, чем ты думаешь. Просто там нам нужно будет поговорить, хорошо? – он внимательно посмотрел на лицо Дженсена. Тот, подумав, кивнул и вновь принял вес Коллинза на себя, дотащив его до самых дверей. Взволнованная Тиффани тут же усадила его за стол и с вопросом посмотрела на Дженсена. Тот с едва слышным «прости» сильно обнял её. Она улыбнулась и похлопала его по спине. Миша сделал вид, что крайне умилился, а потом украдкой потер внутреннюю сторону бедра. - Ти спит, с трудом уложила ее раньше, пообещав, что с тобой все будет хорошо. И Дженсен… Я надеюсь, все обойдется, - она взглянула на каждого из них, а затем скрылась за дверью вихрем, прихватив сумочку. - Я рад, что она спит. Она не увидит меня таким, - Миша улыбнулся и стянул рубашку через голову, метко кинув ее в корзину для грязного белья. Дженсена накрыло ощущением, что он вернулся домой. Что вот эта тесная кухня, освещенная приглушенным светом, и есть то самое «дома», которое у него никогда не было. Он в растерянности опустился на табурет, не понимая, как такое может быть. Как может дом чужого человека казаться ему родным? Он смотрел на потемневшую белую скатерть, выслушал сбивчивые объяснения Миши, что он как раз собирался сегодня устраивать большую стирку на дворе, а заодно помыть эту свинку Ти, смотрел на молчавший сейчас телевизор и пушистый ковер с подушками, смотрел на разбросанные игрушки… Наверное, он просто не знает, что такое дружба и как ее заметить вовремя. Миша развернулся, чтобы убрать чашку со стола. Он был перебинтован почти весь, в этом Дженсен постарался. А еще он знал, где не следует касаться. Через секунду он уже обнимал Мишу так крепко, как только позволяли ему знания о синяках, хотя все равно почему-то получилось, что это Миша его обнимает. И, наверное, теперь у него был друг. Кто-то заводит дружбу через драку, кто-то просто так, а у них вот традиция посещать медпункт вместе. Он чувствовал, что Миша гладит его по волосам, и расслаблялся, хотя понимал, что заботиться должен как раз он. Он открыл глаза. Прямо на шее под самым ухом темнел еще один синяк. И это был, совершенно очевидно, никак не удар. - Они тебя…? – он вновь не смог договорить, отстранившись. - Господи, нет, я же не зря нож с собой ношу! – преувеличенно бодро заявил Миша, отворачиваясь от него к мойке. - Я могу засадить их за это, - прошептал он на ухо новоявленному другу и погладил по спине, надеясь хоть так поддержать. - Я переживу, Джен. *** - Окей, давай сделаем вид, что я этого не видел, - он указал на ведро краски и фон для завтрашней школьной фотосессии. – Потому что за это полагается наказание. - Понимаешь, когда Ти казала, что нужно отомстить, а я объяснял ей, чем плоха месть, то она предложила показать их истинную сущность, - Миша помахал кистью. – Сядь на стул. Дженен пожал плечами. Заинтригованный, он был готов на все ради своего любопытство. Хотя в школе уже никого не было, он то и дело посматривал на дверь спортзала. Уже было довольно темно для вечера, и яркая вспышка фотоаппарата ослепила его. - Вот, держи, - с улыбкой протянул ему Миша фотографию, на которой Дженсен жмурился. А за его головой вились красивые рога. - Даже не козлы, олени! – отсмеявшись, воскликнул Дженсен, размахивая фотографией. Они сидели у стены. - Только не спали, умоляю, - улыбнулся Миша. – И не ржи сильно, а то все поймут, что ты знал. Громко хлопнула дверь. Послышала звук замка, а потом быстро удаляющихся шагов. Дженсен первым бросился к двери, усиленно молотя в нее кулаками. Из-за двери донесся смех и громкое: - Приятной ночи, педики! Дженсен сполз по стене, понимая, что другого выхода отсюда нет. Он слишком хорошо изучил спортзал, пока занимался здесь. Подошедший Миша осмотрел замок и пожал плечами, а после сел рядом, уставившись на потолок. - Хорошо, что я попросил Тиффани уложить сегодня Ти и не ждать меня, - сказал он в звенящую тишину. - Мне кажется, следует заплатить Тифф за ее труды, - задумчиво ответил Дженсен. – Не скажу, что здесь будет удобно спать. - Я не буду спать, можешь использовать меня, как подушку, - предложил Миша, откидывая кисть подальше. – Такая вот забавная шутка получилась. - Слушай, зачем ты вообще сюда вернулся? – задал вопрос Дженсен, тихо туча головой по стене. – То есть, вообще перевелся в эту школу? Где тебя скоро все равно узнали бы? - Я думаю, тебя больше интересует не это, - мягко заметил Миша. – Хотя я рад, что я все-таки скажу, что мой дом – твой дом. - Я не могу поменять свой дом, даже бы если очень этого захотел. Я вообще никуда не могу от них деться. - А что тебя удерживает? - Я не могу набрать баллов по химии. Я просто не могу выучить ее. Даже вызубрить. Для меня все это такая пустословная чепуха, что я просто в нее не верю. - Разве нужно врачу знать, что есть морфий по составу? - Не я об этом сужу. Они проговорили несколько часов, не очень охотно, почти лениво, когда Дженсен начал засыпать. Темный сумрак зала больше не казался опасным, скорее, наоборот, а голос Миши усыплял. Сквозь сон, с удивительным постоянством завладевающий им в присутствии Коллинза, но никогда – дома, он чувствовал, как его куда-то склоняют и гладят по голове, как ребенка. Он заснул спокойным сном без сновидений. *** Он честно рассказал семье, что его заперли в зале. Сказал, что одного. Сказал, что случайно. Он вообще научился хорошо врать. А затем скрылся в своей комнате, обставленной по последнему дизайнерскому вкусу, оттого более ненавистной для него, чем костюм. Почему-то идеальной ему казалась комната, вертикально обитая досками и покрытая краской красивого темного оттенка. Где на окнах висят чистые яркие занавески, а не жалюзи. Где по утрам он чувствует запах еды и принимает участие в готовке. Где есть Ти, которая бесцеремонно залезет на колени и начнет рассказывать про первый день в школе, а потом, свистнув со стола что-нибудь, убежит на ковер смотреть мультики. Она обещала, что когда-нибудь сама станет их рисовать. Где за обеденным столом часто сидят Миша и Тиффани и обсуждают какие-то неведомые психологические заскоки, потому что Тиффани хочет стать психологом в один день. Миша посмеется ее вопросу о его будущей профессии и сообщит, что хочет писать сказки. Иногда они все вместе выбирались на задний двор поливать из шланга друг друга, и только потом уже цветы. Потом ложиться на шезлонги, в создании которых тренировались одним жарким днем Дженсен и Миша, и о чем-нибудь болтать, хотя бы о моде или музыке. Она теперь звучит в их доме каждый день. Все это создавало контраст с молчаливой и мертвой комнатой. Ни один плакат не делал ее ярче, чем брошенный у телевизора плюшевый пони. Он осмотрел свою комнату. Сплошные книжные полки, чистый стол и кровать, на которой он не мог спать. Мертвая тишина за окном и никакого солнечного света. Он почувствовал себя, как в могиле. Он больше не мог этого выносить. Он схватил куртку и выскочил на ту самую ветку, с которой, как оказалось, было очень легко спрыгнуть. Дверь он запер. Это их задержит. Он больше не мог жить там. Он увидел свет в окнах еще в конце улицы. Заглянув осторожно на кухню, он увидел Тиффани в больших очках в черной оправе, которая зачитывала какие-то мудреные слова, и Мишу с Ти, лежавших на ковре и собирающих подаренный паззл. Приглушенный свет и легкие разговоры вновь накрыли его толстым и пушистым одеялом. А когда Миша заметил его и широко улыбнулся и Ти бросилась на шею, то и вообще предложили остаться навсегда. Он очень хотел бы сделать это. В последнее время его часто мучили мысли о том, как можно желать остаться навсегда в чужом доме? Может, в доме друга, хотя он и не знает, что на самом деле значит друг. Он хотел бы, чтобы к ним приходила Тиффани. Но сам приходить он не хотел. Он хотел жить, и это было настолько странно, что он пошел только в одно место, где создали такую семью. Он пошел в магазин Нэнси и Роуз. Спустя час он, одуревший от чая и домашнего печенья, выслушавший сплетен больше, чем за всю жизнь, рассказал робко о том, что его гложет, а они… Они только улыбнулись и сказали, что это придет. И он чувствовал, что приходило. На самом деле приходило, росло и удобно устраивалось в нем, пушисто сворачивалось, постепенно убирая слепоту, которой он поддался с самого начала. Он сидел с ними за ужином, смотрел телевизор вместе с ними, по очереди таскал с других тарелок, как и они, и чувствовал себя почему-то настолько счастливым, насколько вряд ли можно было описать словами. Когда они закончили ужин, самый простой, что можно было изобразить, и оттого самый вкусный, Миша, словно вспомнив о чем-то, позвал его наверх. Там, на когда-то его кровати лежал бумажный сверток с короткой надписью «Мы собрали заново. Надеемся, пригодится, Н и Р». И он достал оттуда рубашку, джинсы и железные пластины. Все это вызвало настолько широкую улыбку, причину которой он так и не выяснил. Обернувшись, он встретил прямой взгляд Миши, опиравшегося на косяк со скрещенными на груди руками. Этот взгляд ничего не скрывал. Да, в общем-то, Дженсен прекрасно понимал, что и тогда, в медпункте, то была не просто реакция на касания. Он не помнил, кто из них первым к кому подошел. Он запустил руки в черные мягкие волосы и позволил себя загипнотизировать синим глазам, позволил облегченно выдохнуть, когда чужие губы коснулись напряженной шеи, позволил обнять себя так, как не позволял никому – с силой и проявлением власти. Его целовали, и он целовал, целовал так, словно наступил последний день, извинялся за то, что не мог ничего сделать раньше. Что не мог понять и принять раньше. Что дом там, где твоя душа. А твоя душа с кем, кому она доверилась. *** «- Какой твой самый любимый кофе? - Наверное, тот, что я впервые сварил сам. Я делал это без отца, надеясь удивить его, показать, что я взрослый, что я могу сам. У меня ничего не получилось. Когда пришел с работы отец, я походил на бледную тень, потому что сломал кофеварку. Я думал, он убьет меня, потому что очень любил кофе. А он посадил меня за стол, налил того, что сварил я, а потом тот, растворимый. Он сказал, что физические данные – далеко не все, что стоит внимания. А осознать то, что ты сделал это сам, пусть с ошибками, но у тебя хватает храбрости в этом признаться – это много слаще, чем ты думаешь. Я выпил и тот, и другой. Мой оказался лучше. Я до сих пор помню его вкус…. А твой? Ты наверное все сорта перепробовал. - Да. Но твой был все равно лучше. - Это обязательство, Джен. - Звать меня Джен – тоже обязательство».