Морфий

Мандос редко выходил из дома. Ему, в связи с слабым здоровьем, вообще было сложно покидать эти два жилых этажа, но при этом он каждый вечер выбирался на балкон, открывал окно и впускал в комнаты уличный воздух. Только здесь он мог почувствовать себя частью мира. Ну может быть иногда на кухне или в праздники, когда довольно много людей собиралось в их с братом доме и тут становилось довольно шумно. Намо всегда с нетерпением ждал таких дней, хотя никому никогда этого и не показывал. Он не хотел быть один, но был вынужден жить в одиночестве, чтобы никого не пугать бледностью и редкими приступами, причину которых никто из врачей так и не смог выявить. Поэтому все его общение в будни дни заключалось сиделкой, которую он никак иначе как бабушкой не называл и братом, который довольно часто звонил, но работал в больнице и поэтому не так часто мог бывать дома. По брату Судья скучал. Скучал больше чем по кому-либо. Только Ирмо всецело понимал его и никогда не спрашивал и не говорил ничего, что могло бы расстроить. Мандос всегда не понимал, как и когда между ними образовалась такая плотная связь, но даже с Ниенной ему не было настолько легко. Каждый приход среднего Феантури был сравним с десятком приходов гостей, с сотнями веселых и жизнерадостных праздников, с несколькими лесными прогулками. А уж что, а прогулки в лесу Намо всегда любил. Запахи леса, шепот деревьев и пение птиц… в доме подобного не было, а до леса приходилось всегда добираться на машине, а потом еще какое-то время идти или, в первые дни после больницы, ехать в коляске. Пусть даже с такими ограничениями, но он все равно улыбался этим воспоминаниям, когда можно было не бояться вдыхать чистый лесной воздух, наполненный ароматами трав — так же пахло от волос брата. Сегодня же был один из таких особенных вечеров. Выходной день, когда Лориен, наконец, приедет навестить его. Возможно, даже привезет еды из города и можно будет съесть что-нибудь сладкое, а не думать над тем, что можно, а что нельзя. Сегодня можно будет до поздней ночи сидеть внизу у камина и слушать рассказы брата про то, как прошла неделя, какие операции он провел и сетования на счет того, что гонщики совсем чувство меры потеряли. Мандос будет только молчать, расчёсывать волосы, а внутри радоваться подобному теплу. Старинные часы, на которых никогда не было лишней пыли, указывающей на их древность, медленно отмеряли время. Слишком медленно. Всегда хотелось подойти и перевести стрелки вперед или раскрутить маятник, чтобы он поторопил минуты. Хотелось, чтобы это вечное ожидание наконец-то закончилось. Тик-так…тик-так… Какой же иногда это противный звук, но вот его перекрывает тихий шелест гравия под шинами, заглушенный двигатель и легкий хлопок дверцы. Приехал. Наконец-то он здесь. Наконец-то можно выдохнуть спокойно и принять более спокойный и немного серьезный вид, чтобы не выдать ничем своей радости, своих чувств. Игра это или нет, они уже давно перестали разбирать. Просто так повелось, что они соблюдали подобные правила поведения, раз за разом и никогда не отклонялись от нормы. Разве что во время приступов, но тогда и правила совсем другие. Звук шагов. Ирмо стоит у двери в поисках ключей, а Мандос едва ли дышит, пытаясь уловить мельчайшие звуки из гостиной. Звон ключницы и скрежет замка. И вот в дом входит родной человек, принося с собой запахи листвы и немного больницы. — Я дома! — довольно громкое и жизнерадостное, а ключи он, как всегда, бросает в блюдечко на тумбе близ зеркала. Так легко угадать его движения, так спокойно на душе от этого. Сапоги ставил под скамью, а оттуда достает тапочки, которые скроют его дальнейшие шаги по полу, поэтому нужно будет считать. Всегда ровно на 30 счет Ирмо кладет руки на плечи, а потом целует в макушку. Такой привычный ритуал, который заставляет каждый раз вздрагивать. И от этого Лориен обязательно будет дуться минут пять, говорить, что он же поприветствовал и, если Намо так занят своими мыслями, он может и вовсе не приходить. Правда все равно через какое-то время забывает о своей обиде, тащит на кухню пакеты с продуктами и готовит горячий шоколад, попутно жалуясь на пробки, ментов и людей, которые совсем не умеют решать конфликтные ситуации. Для старшего из братьев эти минуты, особенно дороги и он запоминает всю эту пустую болтовню брата. Тембр голоса, интонации, каждое слово. Возможно, спроси его посреди ночи, и он перескажет все слово в слово. Удивительная память — обратная сторона его болезней. Мандосу не нужно ничего говорить. Иногда достаточно просто сидеть рядом или заниматься каким-либо делом, чтобы Ирмо выговорился. Иногда это начинает утомлять, но Феантури знает, что пока Лориен не выговорится, то не замолкнет. Это тоже одно из негласных правил — слушай, пока слова не закончатся. Ну, а потом они будут сидеть у огня, пить горячий шоколад, есть приготовленное печенье и слушать тиканье часов. Иногда и музыку включали. В этот раз обошлось как раз таки без нее. Не хотелось ничем портить момент. Мандос рисовал, устроившись на толстом ковре в объятиях пледа и брата, который долго возмущался, что сидеть на полу холодно из-за сквозняков и поэтому нельзя, но потом смирился и решил для себя, что будет изображать кресло и защиту от этих самых сквозняков до конца вечера. Долго сидел, не двигаясь, а потом просто уткнулся в плечо и задремал. Так что на этот раз настал черед и Намо замереть, чтобы не разбудить. Хотя это крайне сложно в таком положении, когда довольно дорогой для тебя человек дышит в шею и так обнимает. Может и не спит вовсе? Посмотреть шансов не было, но ровные удары сердца чувствовались отменно. Поэтому сомнения постепенно ушли, оставив ощущение тепла и защищенности. Можно было расслабиться и тоже попробовать поспать пусть и в таком непривычном положении. Уже на грани, в полудреме, Мандос почувствовал, как прохладные пальцы коснулись щеки, а уже после волосы опали на плечи. Ирмо вероятно вытащил из волос заколки, позволив тяжелым белым, почти седым, прядям свободно опасть вниз. Возможно, это и было для кого-то красивым, но, учитывая угловатые плечи Феантури и его резкие черты лица, эта эстетика была несколько изощренной. Но все же имела место быть. Проснуться заставил легкий холод от спущенного с плеча пледа, а следом за ним обжигающий во всех смыслах поцелуй. Казалось, там останется ожог навсегда, но, к сожалению или к счастью, этого не произошло. Правда в воспоминаниях он все же останется. Сердце колотилось, но нельзя было подавать вида, что сон ушел. Если хотелось узнать чуть больше, если не хотел вспугнуть… Судья только чуть повернулся в его руках, устраиваясь удобнее и тем самым маскируя свое пробуждение. Пусть лучше думает, что это лишь наваждение. Так будет лучше. Хотя все же где-то глубоко внутри Намо чувствовал жуткую потребность в том, чтобы ощутить подобный ожог еще раз в своей жизнь какой бы долгой или короткой она не была. *** Утро. Тихое и спокойное. Начинало казаться, что ночное происшествие это всего лишь сон. Просто всплеск больного воображения. Разве что плечо от воспоминаний снова отозвалось горячим и таким приятным ожогом. Довольно легко выбраться из теплых объятий, правда перед этим можно немного погреться, запоминая это ощущение, которого не будет еще пару недель. Ирмо вечером уедет, а там снова потянутся вечера с сиделкой и долгие часы ожидания. Это всегда грустно, но не будь разлук — не было бы такой высокой цены у подобных выходных. — Лориен… Ирмо, вставай. Уже почти обед, — легонько потрясти за плечо, выводя младшего брата из состояния сна, а потом упасть рядом, повинуясь законам физики. Нельзя дергать за рукава с такой силой. Эти действия заставляют улыбнуться и раскинуть руки в стороны. Волосы запутались и в беспорядке обрамляли лицо, лезли в глаза и рот, но почему-то не было желания их поправлять. Почему-то на душе было очень легко. Сегодня какое-то особенное утро. Так хорошо он себя еще никогда не чувствовал, пусть и понимал что подобное не надолго. — Ирмоооо, — медленно, растягивая гласные, произносит почти шепотом, вслушиваясь в дыхание рядом. — Мм? — Я есть хочу. Короткий диалог. Редко когда Намо говорит так много, но сейчас он говорил. Общался как нормальный человек, не заботясь о привычной маске, которую нужно надевать. Ирмо еще спит, поэтому вроде как он еще не совсем здесь и можно не соблюдать упомянутые выше правила. Можно немного позволить себе эмоций. Пара минут и тело под боком зашевелилось, перебралось ближе и над Мандосом нависло лохматое, сонное, с мешками под глазами нечто. Внимательные гетерохромные глаза изучили лицо, останавливаясь ненадолго на губах и подбородке, потом убрали в сторону светлые пряди и только скептично поджатые губы выдавали легкое недовольство ситуацией. Первый признак того что Лориен обиделся и что ничего не будет делать еще какое-то время пока не добьется извинений в какой-либо форме. Знакомо, не раз проходили. Приходится извиняться. Обнимать, роняя на себя. Тяжело, но что уж поделать. Такова нелегкая доля старшего брата. Им куда проще немного подурачиться вдали от посторонних глаз, нежели забыть обо всем и снова изображать каменные статуи, как это было когда-то очень давно еще до болезни Мандоса. *** Обед выдался спокойным и без особых инцидентов. Правда перед ним пришлось долго отмокать в ванной и терпеть пока Лориен не распутает все волосы и не заколет их излюбленными заколками-спицами, чтобы не мешались. Это украшение — подарок сестры на прошлый день рождения. Вещь красивая и относительно удобная, да и в случае чего как оружие можно использовать. Все же охраны в доме никакой не предусмотрено. Разве что сигнализация, да хорошие двери. Потом еще дожидаться пока еда готовится и слушать тихое мурлыканье брата у плиты, грея руки о чашку. Странно спокойно. Хотелось плюнуть на все и обнять, сунуться под бок, но как-то внутренние стены не позволяли. Заставляли просто сидеть и смотреть на то, как руки ловко орудуют ножом, нарезая овощи, как переворачивают грудку в сковороде и помешивают рис. Смотреть как обрезанные до плеч волнистые волосы, с убранными только передними прядями, переливаются всеми оттенками пшеницы в свете по-осеннему холодного солнца. От этого вида появляется желание зарыться в них пальцами и проверить такие же они на ощупь, как солнце, или нет. Глоток остывающего чая прячет полуулыбку, а пар из кружки заставляет прикрыть глаза. Стук ножа прерывается и еще чуть-чуть и можно уже физически ощутить на себе взгляд внимательных глаз. Изучающих, запоминающих каждую делать, каждый изгиб лица и тела, распускающий, как ночью, волосы… Но стоит отставить чашку и снова поднять взгляд на Ирмо и все. Наваждение исчезает, ибо он снова нарезает овощи, а до этого просто сбрасывал их в большую миску. А может все же и смотрел. Просто успел отвернуться. Обедать с кем-то намного веселее. Можно слушать очередной рассказ из жизни, намеренно упущенный вечером, чтобы было чем развлечь сегодня. Только если вчера в голосе всегда было негодование или усталость от происходящего то сегодня он вспоминал только хорошее. Ирмо умел подбирать слова и истории. Мог стать хорошим писателем, если бы захотел, но как-то так вышло, что он пошел на медицинский, чтобы найти лекарство для близкого и дорогого сердцу существа. Но пока не нашел. Пока. Хотелось в это верить. *** Вечер. Пора уже прощаться, но так не хочется. Намо едва ли не молит часы остановится, замереть маятник, чтобы задержать брата чуть дольше, хотя он понимает, что если тот уедет позже, то попадет либо в сильную пробку, либо придется добираться по темноте, а это опасно и еще страшнее. И все бы хорошо, если бы во время прощание уже почти на крыльце не случился приступ. Мир поплыл. Голос брата, будто сквозь ватные наушники. И все медленно погружалось во тьму, полную боли и невозможности дышать. Он всегда боялся подобного состояния, но ничего не мог с ним поделать. Просыпаться пришлось в больнице, под капельницей и надоедливым писком машин жизнеобеспечения. Дышать все еще сложно, но нужно. Не в первый раз. Выберется и сможет снова слушать рассказы Ирмо. Волосы, по ощущениям, затянуты в тугую косу и не мешают. Никогда не любил такие прически. Скорее бы обрезал, но ведь младшему они так нравятся. Медсестры, врачи, какие-то приглушенные разговоры и процедуры. Постоянные лекарства, незримое присутствие брата и запах его волос и тепло чуть более сухих рук. На работе он часто протирал их спиртовым раствором, чтобы соблюдать стерильность, да и перчатки на операциях сушили кожу. Дома то он всегда кремом пользовался, чтобы не пугать прикосновениями. Хочется улыбнуться и как-то подбодрить, но получается лишь смотреть иногда сквозь ресницы и слушать тихие рассказы о только что прошедшей операции, об успехах в создании лекарства и том, что еще немного и он добьется нужного результата. Больно осознавать, что Ирмо все равно не успеет. Хочется попросить остановится и побыть подольше рядом, хочется остановить, сжав руку и не позволить бежать спасать чужих людей, но… сил на это нету. Нет возможности даже пошевелиться, и только морфий, приглушающий адскую боль, глушит снова сознание. *** Конец оказался даже ближе, чем предполагалось. Ближе чем когда-либо. И вот, вечно радостный, старающийся улыбаться каждому, Лориен носит траур. Прячет лицо за полупрозрачной тканью от всех на похоронах, чтобы не пугать мертвой бледностью и глазами без прежнего блеска, а после плетется до дома. Там пусто, тихо, нет того кого он привык обнимать и кто бы его выслушал, но все же это пока единственное место где он может побыть в спокойствии. Ирмо знал, что Мандос хранил свое последнее письмо. Он его уже даже читал. Знал, что оно не поможет справиться с болью. Но все же читает его снова. Читает, а потом оставляет несколько слов для сестры и от себя. Они больше никогда не увидят друг друга. Он понимает всю тяжесть происходящего, но боль, которая застилает глаза — она убивает и разум. Лекарства, которые ранее помогали Намо теперь лежат рядом. Капельница с физ. раствором, а в ней доза морфия. Так нельзя, но он ведь снимает не только физическую боль. Окно открыто, впуская в дом свежий воздух и осенние листья. А на кровати, надолго уснул один из лучших врачей. Он нашел лекарство для своей души. Сейчас он там, где может распустить Его волосы и целовать Его плечи. Там, где уже не важны их маски.