Frailty

      Поздним вечером в одном из переулков Йокогамы, тускло освещенном рыжеватым цветом фонарей, скрипнула дверь одинокого бара. Колокольчик на входной двери жалостливо запиликал, оповещая бармена о новом посетителе. Небольшой и почти пустой зал в оранжево-коричневых тонах, мебель и барная стойка из красного дерева и приглушенный свет люстр в красноватых абажурах. Мужчина лет тридцати в черной жилетке с галстуком-бабочкой, подчеркивающей его статный вид, уныло натирал тонкое стекло бокалов. Когда он увидел своего клиента, мягко улыбнулся.        — Здравствуйте, Накахара-сан. Что желаете пить сегодня? Чуя кивнул головой и медленно снял свой плащ. Он присел за стойку, кинув верхнюю одежду на соседний табурет. Накахара Чуя был частым посетителем этого маленького бара в глубине портового города. Заведение находилось на территории, которую контролировала мафия, поэтому гражданские, обычно, сюда не сунулись бы из-за боязни. Однако бар от этого не беднел, напротив — имел надежную опору в лице членов Портовой Мафии, которые обеспечивали стабильность в этом районе.        — Начну, пожалуй, с вина.        — Какое желаете? Накахара внимательно рассматривал стеллажи с поблескивающими бутылками позади мужчины, изучая каждую этикетку. Ему не требовалось вчитываться в то, что на них было написано — он узнавал каждую марку алкоголя лишь по очертаниям этикетки и формам тары. Чуя хорошо разбирался не только в вине, но и в спиртном в целом, поэтому многие коллеги в мафии всегда спрашивали у него совет при выборе напитка. Он даже имел свой небольшой погреб, где хранил драгоценную коллекцию. Драгоценную в прямом смысле этого слова — все его скляночки с жидкостью стоят целое состояние. За них, пожалуй, можно было бы купить небольшой домик на берегу моря. Коллекцию пополняли и мафиози, приносившие дорогие и редкие вина в качестве подарка на день рождения.        — Петрюс*, — Чуя устало выдохнул, достал мобильный из кармана брюк и положил на лакированную столешницу. — И подготовь еще что-нибудь покрепче. Мужчина вскинул бровью и внимательно посмотрел на своего клиента: уставшее лицо, ни разу не испустившее ухмылки за все время, что он сидел здесь. Обычно Чуя много ухмылялся, рассказывая о ежедневных заданиях и сложностях, естественно, не раскрывая секретной информации. Бармен кивнул и пошел за нужными бутылками на склад: вино для этого гостя он всегда доставал из погреба, словно специально приберегал каждый напиток для него. Мужчина вернулся с бутылью в руках, поставил ее на стол. Сверкающий фужер звонко стукнул по дереву стола, скрип деревянной пробки о стекло смешался с тихой джазовой музыкой, которая доносилась из старинного автомата с пластинками, что одиноко стоял в противоположном углу помещения. Чуя обхватил тонкую ножку фужера пальцами и пододвинул его ближе к бармену. Мужчина медленно налил жидкость, кивнул головой и отпустил бутылку. Он заметил, что его клиент совершенно не настроен на разговор, посему докучать не стал. Он взялся за привычное для бармена дело: взял тряпку и начал полировать каждый стакан.        Накахара задумчиво болтал фужер, колыхая красноватую жидкость. Каждый перелив вина отдавался в его голове громким звуком, словно морские волны шумели внутри него. И он не мог перестать слушать этот шум, едкий и противный шум, образовавшийся из чужих криков и чьего-то дикого смеха. Это раздражало. Чуя встряхнулся и залпом выпил содержимое бокала, громко стукнув им по столу. Он хотел, чтобы звон стекла заглушил какофонию звуков, разрывающих его голову. Шум медленно спал, оставшись едва уловимым. Накахара взял в руки телефон, проверил время, задумчиво посмотрел на него пару секунд и с раздражением шмякнул о столешницу. Подвинул бутылку ближе к себе, налил еще полбокала вина и также быстро выпил, не успевая распробовать вкус напитка. В этом не было нужды, Чуя итак помнил оттенки этого букета, которые мягко разливаются внутри, разнося тепло и хмель по телу. Отголоски грохота и криков вновь напоминали о себе. Чуя понял, что вином их не смыть. Быстро справившись еще с одним бокалом вина, он попросил бармена о чем-нибудь крепком. Чуя ненавидел другие алкогольные напитки, хотя и разбирался в них. Предложенный мужчиной коньяк был ужасно противен и жгуч: он нещадно драл горло, заставляя Накахару морщится. Бармен предупредительно посмотрел на клиента, прежде чем оставлять бутылку Энси** в его свободное пользование. Печальные голубые глаза, уже затянутые хмельной дымкой, убедительно просили оставить их наедине. Мужчина обреченно вздохнул и пошел в комнату для персонала. Чуя жадно поглощал стакан за стаканом, противясь омерзительному ощущению во рту и горле. Его лицо покрылось хмельным румянцем, голубые глаза помутнели, не излучая блеска. На смену омерзительному шуму пришли обрывочные воспоминания, детские смех и плач. В голове его мелькали образы рыжеволосого мальчика, который приклеивал пластырь на щеку своего друга, лицо которого наполовину было скрыто бинтами. Следующий обрывок был о все тех же мальчиках, немного подросших. Лицо рыжего искривлено гримасой страха, на его белой рубашке — кровь. Много крови. Второй мальчишка, с бинтами на глазу, гладит своего друга по волосам.

«Все будет хорошо»

Чуя злился еще сильнее, ощущая, как чувства, которые он тщательно запер за семью замками, смогли просочиться сквозь трещины. Трещины, что выжжены спиртом. Он осушил еще один с половиной стакан. Его мутило: мысли в голове плыли, смешивались, блекли и вновь гулко взрывались. И везде был именно он. Дадзай. Он всегда рядом с ним: вот его отражение в оставшейся в стакане жидкости коньяка, а вот и голос, тихий, бархатный, иллюзионно звучал в его разуме. Чуя ужасно пьян, он не мог контролировать слайдшоу в своем мозгу. Накахара опустил голову на стол. Он не мог ничего поделать с собой. Он хотел, чтобы ужасающий шум исчез, но на его место пришли черно-белые картинки. На них Дадзай, улыбающийся, режет свои бледные руки — и красная кровь дает изображению цвет. Пугающий цвет, а за ним колющее чувство, поразившее область сердца. Отвратительно больно: иллюзорный клинок вонзился в плоть, заставляя ныть все тело. Чуя что-то громко выкрикнул. Что-то непонятное из-за «заплетенного» алкоголем языка, но грубое и чересчур раздражительное. Он резко схватил свой смартфон, с силой и злостью нажимая на сенсорные кнопки. Соединение. Долгие гудки.        — Алло?        — Ты, мерзкий ублюдок, не дай бог ты пытаешься себя убить прямо сейчас. Я сам тебя воскрешу и убью в миллионы раз больнее, урод, Дадзай. Ненавижу тебя. Сдохни, — гневно и пьяно проорал Накахара, а после кинул трубку. Спустя пару минут еще один звонок.        — Да? Чуя долго молчал, но человек по ту сторону терпеливо ждал.        — Меня слышно? Алло?        — Дадзай, — медленно и неуверенно начал Накахара, допив оставшийся в стакане коньяк, — я ненавижу тебя, очень сильно. Ты нужен мне, — тихо добавил он, спрятав свое лицо за рукой. Его голос дрожал, фразы были еле различимы, но последняя была самой ясной. Дадзай удержал минутную паузу, чтобы скрыть удивление и волнение. Чтобы сдержать шипение от свежих ранок.        — Ты где? В ответ — лишь молчание.        — Значит там, где и всегда. Скоро буду.        Осаму положил трубку и облегченно вздохнул. Какая ирония — прямо перед звонком Чуи — у него не было ни единого сомнения, что это звонит именно он, пусть даже номер был другой — Дадзай развлекался старыми, давно забытыми методами: резал свои руки, на которых, казалось, уже не было нового места для ран.

***

       Легкий звон у входной двери вновь оповестил бар о новом клиенте. Перед Дадзаем все то же небольшое помещение, практически пустое, одиноко освещаемое приглушенным светом. Вдали ретро-автомат, из которого доносилась тонкая джазовая мелодия, заполнявшая это пустое место каким-то духом старых кабаре, в которых красивые женщины в ослепительных платьях исполняли песни под джазовый аккомпанемент. Взгляд остановился на барной стойке: на полупустой бутылке Энси, которая красовалась рядом с такой же неполной бутылкой Петрюса, паре стеклянных пустых сосудов. Рядом на табуретке — небрежно кинутое пальто. За стойкой на соседнем табурете — сгорбленное маленькое тело. Рыжие пряди виднелись из-под вечной спутницы-шляпы, ладонь в перчатке, крепко сжимавшая телефон. Дадзай тяжело вздохнул: он всегда знал, что Накахара легко напивается. А еще он знал, что тот не пьет коньяк, если не случается что-то плохое. Коньяк для Чуи — это как средство, чтобы забыться и отключиться. Нормальные люди для этого используют специальные медикаменты, но этот придурок не искал легких путей — просто предпочитал мучить свое горло и организм отвратительным пойлом, а на утро ненавидеть весь мир из-за сокрушающих его головных болей. Накахара считал, что это стоит того. Такую цену он готов платить за то, чтобы забыть ужас, который ему приходится видеть на своих заданиях.        Осаму медленно подошел к нему и коснулся его плеча. Забрал мобильный из его руки, скованной кожей перчатки, и положил рядом. Дадзай держал Накахару за запястье и аккуратно дергал его, чтобы тот хотя бы обернулся.        — Опять ты не знаешь, когда остановиться, коротышка, — расслабленным голосом протянул Дадзай, тормоша его за руку.        — Я н-не к-коротышка, — неразборчиво и медленно пробубнил Чуя, повернув голову. Его глаза широко распахнулись и, казалось, на мгновение, ярко блеснули под тусклыми лампами. Рот приоткрылся от удивления, губы едва заметно задрожали. Его взгляд напоминал взгляд маленького растерянного и испуганного мальчика. Именно таким Дадзай увидел впервые своего будущего напарника.        — Ты, правда, п-пришел, — прошептал Накахара. Дурацкая ухмылка Дадзая в ответ. Он повел плечами.        — Ну, ты же сам попросил, дурачок. Давай, пойдем домой, тебе уже явно пора, — Осаму аккуратно поднимает пьяного со стула, придерживая его за плечи. Чуя, не сопротивляясь, поддавался каждой манипуляции. И сам не заметил, как плотно прижался к Дадзаю, сжав ткань его светлого плаща. Он казался ему ненастоящим, иллюзорным. Лишь мгновение — и его образ рассыплется на мелкие монохромные частицы, которые будут нещадно терзаться порывами ветра. Исчезнет, как и четыре года назад. Дадзай просто растворился. Новость об его уходе далась Накахаре тяжело: одна эмоция сменялась другой, устроив незабываемый аттракцион чувств.        Чуя вновь вернулся в реальный мир из закоулков своего мозга и начал анализировать на нетрезвую голову. Он уже сидел на кожаных креслах и видел, как перед его глазами пролетали полосы ярких неоновых вывесок и фонарей. Неуловимый его слухом звук мотора, какая-то тихо игравшая песня, ее слова было трудно разобрать даже трезвому. Что-то на французском. В его голове все шумело и вопило, непонятное волнение и страх окутывали его грудь, давили на легкие. Мягкий голос, звучавший рядом, мирно подпевавший неуловимый мотив трека, был единственной путеводной нитью в реальный мир.        Машина остановилась. Осаму отстегнул ремень безопасности, забрал ключи и открыл дверь, чтобы выйти. Его остановила рука Чуи, резко ухватившая край плаща. Его голубые глаза пристально смотрели на клочок ткани, сжатый в ладони, рука предательски дрожала то ли от боязни, видневшейся в его глазах, то ли от алкоголя. Дадзай обернулся и посмотрел на Накахару. Что-то внутри него щелкнуло, сжалось.        — Не бойся, я никуда не ухожу. Хватка ослабла, ткань словно просочилась сквозь пальцы. Чуя повторял услышанную реплику в своей голове, разливая ее по своим обостренным нервным окончаниям, чтобы их успокоить. Сладко и мягко. «Лжец» Осаму открыл дверь автомобиля, который он позаимствовал у Куникиды, отстегнул чужой ремень и вытащил Чую из машины. Вздохнув, он шепнул ему:        — Обхвати мою шею руками и держись. Он закинул свои руки на плечи Дадзая, сомкнув их. Осаму поднял его и направился к подъезду. Чуя жил в логове Мафии, но у него имелась одна квартирка в центре, в которой он останавливался очень редко. Именно в дни, когда он хотел искоренить существование мафии из своей действительности. Они проводили ночи здесь вместе с Дадзаем, когда он еще был членом организации. Эта квартира была для них чем-то подобным личному логову, в котором можно было укрыться от внешнего мира и потеряться друг в друге.        Они вошли в дом. Первым делом Дадзай опустил Накахару на диван с предельной осторожностью, словно в его руках — драгоценная и хрупкая статуэтка. После вернулся ко входной двери, закрыл ее на замок. Сел в кресло, стоявшее напротив дивана, начал осматривать помещение. Оно все такое же неизменное, нетронутое временем. Разве что пылинки висели в воздухе и неприятно щекотали нос. Стены имеют способность сохранять в себе информацию; они были переполнены ею: вечерами с бутылкой вина, которая медленно растягивалась на двоих, какие-то отвлеченные разговоры, мелкие ругани и споры в клубах сигаретного дыма. Стены помнили все о них, и это знание давило на Дадзая. Что-то заставляло его нелепо ухмыляться.        — Ну и почему же ты так напился, Чуя? — произнес Осаму, нарушив ностальгическую тишину. Он сел на диван рядом с Накахарой и смотрел прямо в его глаза. Для этого ему нужно было немного склонить голову вниз. Чуя обернулся и молча смотрел на сидевшего перед ним человека. Он до сих пор не мог поверить в его реальность. В то, что Дадзай, сидевший перед ним — не хмельная галлюцинация, не подлая игра его больного и уставшего разума. Чуя резко схватил чужие запястья, с силой надавливая на них, словно проверяя, не сон ли все это. Осаму зашипел: Накахара явно не рассчитывал своих сил. Свежие раны открылись, окропив чистые бинты розовато-красными каплями. Чуя смотрел на них, и его губы кривились, ладони задрожали. Хватка ослабла.        — Не стоит так делать, Чуя.        — Ты идиот, — голос Накахары наполнился злостью и горьким сожалением. — Опять за свое.        — Я тебя притащил домой, а ты обзываешься. Ну и кто так отплачивает за доброту?! — отшутился он, пытаясь спрятать свои руки от взора голубых глаз, которые, казалось, сейчас разольются в отчаянных слезах.        — Не делай этого, — тихо произнес Чуя, медленно и почти неразборчиво. Говорить в таком состоянии очень трудно, но мозг желал лишь этого: излить все мысли сейчас, чтобы после, проснувшись утром, забыть об этом, забыть о нудящей и жгучей боли, распространявшейся по всему телу одинокими вечерами. Дадзай больше не мог по-идиотски улыбаться. Он видел, что Чуя, тот самый бесстрашный и сильный, сейчас дрожал от страха.        — На задании, — продолжил Чуя чуть громче, — я случайно убил мирных, — он выдохнул, подвинулся к Дадзаю и положил отяжеленную алкоголем и мыслями голову на его плечо, обвил руками забинтованное запястье, нежно водил по нему пальцами. Дадзай внимательно слушал; его взгляд стал серьезным.        — Я был так зол, ничего не видел перед собой. Мои руки ужасно болели, — Осаму взял его ладони в свои и снял перчатки. Чуя морщился от боли. Под черной кожей перчаток израненные ладони, сбитые костяшки, порезанные пальцы и круглые ожоги от сигарет. Дадзай гладил каждую ранку и тяжело вздыхал.        — Мне страшно. Я себя не контролирую.        — Все будет хорошо, Чуя, — прошептал он и, скинув шляпу с чужой головы, погладил рыжую макушку.        — Дадзай.        — Что?        — Если ты умрешь, — голос Чуи задрожал ее сильнее. Казалось, он заплачет, — то меня некому будет остановить. И я сорвусь. Совсем. И разрушу сам себя.        Осаму прижал его к себе, крепко. Он ненавидел себя за то, что так привязал Чую к себе. Неосознанно, совершенно без желания. Он был единственным, кто мог успокоить Накахару и избавить от страха. А потом он ушел. Чуя слаб и хрупок. Он выглядит всегда сильным, в меру жестоким и буйным, а по вечерам забивается в угол и бесшумно плачет. Плачет из-за того, что он не контролирует себя. Из-за того, что единственный, кто мог это делать, исчез из его жизни. Он слышал, как внутри Чуи бился хрусталь. Во всем этом Дадзай винил лишь себя. — Ты мне нужен. Пожалуйста, не умирай. «Я знаю» Почти беззвучный всхлип, голубые глаза, спрятанные под тяжелыми веками. На плече Дадзая так спокойно, страх уходил, дрожь унималась.        — Не бойся, — шепчет Дадзай ему на ухо, — в такие моменты я всегда буду рядом.        — Не умрешь?        — Не умру. Дадзай поднялся с дивана, взял Чую на руки и отнес в спальню. Бережно положил его на кровать, снял обувь и верхнюю одежду. Он накрыл его одеялом и присел на край постели. Сомкнув их ладони, Осаму сидел и наблюдал, как Накахара засыпал. Ресницы перестали вздрагивать, дыхание выровнялось. Лицо приняло спокойные черты, стерев с него все упоминания страха. Чуя почувствовал, как шершавые бинты чужих рук цеплялись за корочки ранок, нежное тепло медленно исчезало. Их пальцы разъединились, и тончайшие нити их касаний, привязанные к кончикам пальцев, разорвались. Скрип кровати говорил о том, что Дадзай встал. Он уйдет. — Лжец. Тихое, сквозь сон, бормотание. Печальная ухмылка, прикушенная губа и легкий вздох. — Я знаю.       Шум шагов по паркету и стук закрывшейся двери, как заклятье, мгновенно погрузили Чую в сон, в котором все еще висели обрывки тех самых нитей, которыми он и Дадзай оплетены с первого дня их встречи.