Люсиль уже и забыла

Люсиль никогда особо не понимала, почему женщин так ранят мужские измены. Она, конечно, не могла похвастаться тонкостью натуры и многострадальным закатыванием глаз при свете луны с его именем на искривленных от сладострастной боли устах. Но, как ей казалось, феерические разборки под гром разбитой посуды и нелепыми попытками расцарапать лицо сконфуженному муженьку, были, как минимум, мало презентабельными. Как максимум - недостойными. А Люсиль считала себя дамой достойной. Пусть и курящей, как паровоз. Наблюдая со втрого этажа за тем, как разъяренная и обманутая сестра гоняет по двору незадачливого бойфренда с отцовским мачете в руках, Люсиль только оставалось дивиться тому, как женщины могут не любить себя. В ее руках был самый крепкий в мире эспрессо и абсолютная свобода от этих утомительных житейских страданий. А когда испуганный до смерти отец стал носиться за ополоумевшей сестрой, чтобы отобрать свой мачете и не допустить шекспировского кровопролития в формате страданий шестнадцатилетней школьницы, Люсиль торжественно и с гордостью поклялась именем Джотто, что, если такое произойдет и в ее жизни, то уж она не станет превращаться в нечто подобное. Волосы сестры, развевающиеся от циклического бега по широкому дворику, явно делали попытки превратиться в шевелюру Медузы Горгоны. Люсиль слишком любила себя, чтобы позволить хоть кому-то сделать из себя неконтролируемую фурию. Снисходительной улыбки и абсолютного равнодушия более, чем достаточно. У нее была светлая комната на втором этаже их утопающего среди деревьев дома, новенькая кофеварка, варившая до звездочек в глазах крепкий эспрессо, и мечты об эксклюзивном и широкоформатном издании работ Рафаэля. Люсиль уже и забыла, что когда-то была такой. Едва ощутимое касание сухой руки скользит по щеке вниз к проступающим очертаниям тонкой ключицы. Горячие дыхание вновь смешивается с едва слышными словами о том, что она самая красивая женщина на свете, зажигая в агонирующем сознании острые осколки звезд. Горечь бренди затапливает едва освещенную комнату дурманом. Люсиль закрывает уставшие глаза и клянется, что это - в последний раз. Ниган прижимает ее к себе, зарывшись носом в густую копну жестких волос. Люсиль тесны его объятья. Горечь смешивается с тонким и едва-едва ощутимым ароматом сладких духов на сухих ладонях. Она закрывает глаза и клянется, что это - в последний раз. Прижимается к его щеке и, оставляя в назидание невидимые ссадины, обещает себе, что больше никогда не позволит ему касаться себя. Кофемашина ворчит важно и нудно, когда она обхватывает тощие ноги на высоком стуле своей утопающей в ночи кухне. Ниган спит наверху, в дурмане своей невыносимой свободы и аромате чужих женских духов. Люсиль берет в руки свой самый крепкий на свете эспрессо и, прикрывая воспаленные глаза, умоляет Джотто, которому когда-то страстно клялась, заставить ее, наконец-то, разбить всю посуду в шкафах, схватить отцовский мачете и носиться за ним по маленькому дворику, крича на всю улицу истеричным и срывающимся голосом, о том, что Ниган смел ей изменить. В очередной раз. Люсиль вымаливает у самой себя сил на то, чтобы стать той, кем она обещала никогда не быть. Люсиль мечтает вновь полюбить себя больше, чем его. Эспрессо горчит так, что даже у нее начинает першить в горле. Крохотная чашка остается на темной поверхности стола. Люсиль хочет бежать. Бежать что есть сил, разрывая узкую грудную клетку рваным дыханием. Как можно дальше, как можно недоступнее. Туда, где нет темных насмешливых глаз в обрамлении нереально густых и длинных ресниц. Туда, где нет сухих прикосновений сильных рук и пустых слов на ухо. Туда, где самый крепкий в мире эспрессо был лекарством от всех бед, а смотрящая вниз со своей светлой комнаты Люсиль не принадлежала никому. Туда, где ей не хотелось выть в тощие ладони от своей никому так и не нужной любви. Туда, где, скривив тонкие губы в презрительной усмешке, она окинет его снисходительным взглядом и уйдет. Прочь от своего бессилия. Прочь от его дурмана. Туда, где он не приносил к ужину на руках ароматы чужих женских духов. А Люсиль, накрывшая большой стол для него и их детей, рассматривая себя в зеркало, видела не тонкий горбатый нос и жесткие кудрявые волосы, а лицо, которое бы Ниган назвал самым красивым. Лицо, которое бы соответствовало плавным линиям его лица. Бежать туда, где ему бы не приходилось искать истинную и такую необходимую женскую красоту в тесных квартирах пропахших сладкими духами длинноногих барби. Кофемашина сонно и запоздало булькнула, и она вздрогнула от неожиданности, после чего поднялась и вытащила вилку из розетки. Люсиль мечтает, наконец-то, найти силы и исполнить все свои клятвы. Но как? Его имя разрывает мир на тысячи осколков звезд, а от насмешливых поцелуев в угол рта хочется рыдать так громко и так сильно, что бы весь чертов мир понял и узнал, как глубоко внутрь ее сердца он проник. Маленькая, но отчаянно злая соседская собака беспокойно загавкала в ночи. Люсиль вздыхает и вновь тянет ладонь за крохотной чашкой. Закрывая глаза, она каждый раз клянется, когда его руки касаются ее кожи, что это - в последний раз. За плотно сомкнутыми веками остается та самая Люсиль, которую она уже и забыла. Открывая их, она надеется, что Ниган, наконец-то, порвет этот круг ада, уйдя из ее жизни и больше никогда не возвращаясь. Ей сил на это никогда не найти. Но сукин сын всегда возвращается из объятий тонких рук своих известных только ему барби, припадает к ее шее на несколько секунд и, сделав пару вдохов, спрашивает, как она провела день. Люсиль ненавидит его за то, что так он делает только с ней. Люсиль знает, что когда-нибудь она сможет исполнить все свои клятвы. - Ты почему не спишь? Сухое прикосновении руки по тонкому плечу. Дурман бренди въедается в кожу. Люсиль закрывает глаза и клянется себе, что это - в последний раз.