Рычащее

Кровь чавкает под ногами и капает с рук. Кругом лишь лязг оружия, крики и Голос, что призывает покарать всех во славу Матери. Ты не можешь противиться ему, как и не можешь предать Мать и не убивать по её воле. Люди хрупки — их легко сломать одним взмахом руки, и ты чувствуешь мстительную радость, ощущая, как тонкие кости хрустят под твоими пальцами. Эти мерзкие существа жили и процветали, пока вы гнили в забытьи и ждали явления того, кто наконец даст свободы. Ты не чувствуешь жалости к ним — лишь гнев, от которого кровь бурлит в венах не хуже лавы. И люди падают перед тобой как подкошенные, один за одним, и мостовая Двух Корон всё алее с каждой секундой. Перед смертью равны все — богатые и бедные, красавцы и уроды, дети и старики, и даже король: деньги, корона и власть не в силах уберечь его от тебя, твоих когтистых лап и погибели. Перед грубой силой повелители мира сего ничтожны. Две Короны в руинах, а ты чувствуешь наслаждение, разглядывая руки, залитые кровью. А потом Ранрар просыпается в холодном поту. Солнце ещё не встало, и это даже лучше — лучше проснуться самому, чем от грубого удара напополам с криком «Поднимайся, дрянной курташ!» Сон уже давно не приносит ни спасения, ни отдыха — мышцы не успевают отдохнуть за ночь, мозоли — сойти, а страшные видения о прошлом — пропасть из памяти так надолго, чтобы Ранрар начало казаться, что она никого и не убивала. Будь проклят этот мир и все те, кто его населяют. Ранрар знает, что должна молить о прощении и стойко выносить страдания, но сто лет — не много ли? Люди даже не живут столько, а ещё они жестоки, даже жестче битворождённых, им плевать на смерти своих сестёр и братьев, так почему они до сих пор стирают ладони и гнут спины перед ходжи?

«Поклонись ниже, курташ! Где твоё почтение?!» «Фу, отойди подальше. От тебя несёт, курташ» «Курташ, работай, пока кости не захрустят!»

Курташ, курташ, курташ… Так и собственное имя забыть немудрено, но Ранрар пока ещё держится — её имя слишком похоже на рык, который рвётся из горла всякий раз, как каблук ходжи утыкается в спину. Лишь только рык — кровь давно уже не кипит, только лениво по венам катится, капсула с кислотой как дамоклов меч нависает и день за днём шепчет на ухо: будь покорным, будь смиренным и трудолюбивым, не то останется от тебя горстка пепла. К чему это, зачем, если их никто не собирается прощать? Видений, что мучают каждую ночь, достаточно, зачем Мать отдала их в руки харнийцев, маленьких, но жестоких людишек? Ранрар обидно звать их господами, но она должна, и природная гордость всё чаще заменяется выработанным раболепием, дикий характер уступает место тихому послушанию — и всё. Исчезает битворождённая Ранрар, которую уважали все братья и сёстры, остаётся лишь безликий и безымянный курташ, какие сотнями ходят по Багровому каньону. В их жизни нет места гневу — есть глубокой и горькой обиде.

«Что с них взять, курташи! Они все тупые, как пробки» «Вы только и умеете, что тяжести поднимать, ха-ха»

Уверенность харнийцев в том, что битворождённые глупы, просто убийственна. Они ведь ничего не знают, не видят дальше своего носа, как они могут говорить подобное?

«Им чужды науки и искусство, они годны только для тяжёлого труда»

Ранрар знакома с битворождённым, который рисует на песке удивительные чертежи машин, и, наверное, способен заткнуть рот многим инженерам-харнийцам. Он не умеет считать и писать, но умеет наблюдать и слушать, только вот его гениальные чертежи каждый вечер смывает с песка прибрежная волна. Далтея — прекрасная битворождённая с длинными волосами, чёрными, как уголь, сочиняет удивительные стихи и сказки о своих же братьях и сёстрах, а потом слагает неземные песни. Её голос кажется Ранрар самым чудесным, что есть на земле — и если однажды Мать пошлёт к ним кого-то, то у этого ангела обязательно будет голос Далтеи. Но эти сказки и песни не слышит никто, кроме самой Далтеи — забитая курташ поёт их только львятам да жеребятам, за которыми ей велено ухаживать. А сама Ранрар танцует. Её тело, созданное для битв, способно на танцы куда лучше низкорослых и хрупких харнийцев. Но её никогда не позовут, как танцовщиц, в какой-нибудь дворец и никогда не заплатят за её умение даже ломаного медяка. Она учит простым движениям белых медвежат и тихонько ненавидит всех, кто считает, что битворождённые способны лишь на грубый труд. Откуда им знать буквы, если никто и никогда не возьмётся их учить? Какие песни и танцы, когда тело ноет от тяжёлого труда, а пайком невозможно насытиться и маленькому ребёнку? Руки, дрожащие от поднятия тяжестей и покрытые мозолями не могут держать в руках лютни и флейты, не справятся с тоненькой и короткой кистью. Работа с раннего вечера до поздней ночи — и сил хватает лишь на то, чтобы повалиться на жёсткую лежанку и увидеть очередной сон-наказание, в котором ты раз за разом смотришь на свои грехи. Почему нормально смеяться над тем, что битворождённые зовут печь «запертым огнём»? Для них этот мир начался с кровавой бойни и закончился рабством, так откуда им знать то, чего никогда не рассказывают? Иногда, в беспокойной дрёме, Ранрар видит не свои зверства в Двух Коронах, а какой-то незнакомый мир с тихими густыми лесами, у которых глубокий зелёный цвет, прямо как у одежд жены одного из ходжи, там прохладно и нет багровой душной пыли, а вода прозрачная и чистая, без рабочей грязи и плавающих кругов масла. Но Ранрар просыпается — перед глазами сухие просторы Багрового каньона и спокойные леса выветриваются из головы. Подставляя макушку для грязного ботинка ходжи, Ранрар про себя хрипит своё рычащее имя, чувствуя, как сердце стучит ему в такт, качая по венам готовую закипеть кровь. Ран-рар. Ран-рар. Сво-бо-да. Однажды всё обязательно изменится.