Кошмары

Ночью, когда меня очень часто мучили кошмары - я всегда приходила к маме, залезала под тёплое одеяло и она обнимала меня так крепко и ласково, и нежно, что все кошмары отступали и я засыпала. Засыпала, чтобы утром оказаться в своей родной кровати, но выспавшейся и совершенно не потревоженной ночными пробуждениями. Так было всегда, сколько себя помню. Мама всегда была ласковой, никогда не ругала, не дай бог, поднимала руку, да и я, впрочем, старалась никогда её не разочаровывать да и характер позволял: тихий, спокойный, вполне себе миролюбивый. Мама всегда старалась для меня, старалась обеспечивать меня больше, чем себя, дарила игрушки и одевала, чтобы не хуже чем у других, чтобы я не чувствовала себя обделённой, так и так без отца росла - а тут ещё и это. А мама старалась изо всех сил. Работала, чтобы обеспечить нас двоих. Отец алименты не платил, а других родственников со стороны мамы у нас не было, со стороны отца - даже не хочется вспоминать, они отказались от нас, когда я была ещё совсем маленькой, и мама вычеркнула их из нашей жизни, и я прекрасно её понимаю и целиком поддерживаю. Мама работала на нескольких работах, но денег всё равно катастрофически не хватало, ей пришлось из-за того, что забеременела сначала уйти в декрет, а потом и вовсе полностью уйти из института, так и не закончив высшее образование. Отец сам и настоял, чтобы мама так сделала, говорил, что сам её будет обеспечивать, и ребёнка, то есть меня, вырастят и всё у них будет хорошо, но оказалось совсем иначе. Отец нас бросил, у мамы незаконченное образование, которое не позволяет ей устроиться на более щадящую и более оплачиваемую работу - поэтому приходиться перебиваться тем, что есть. Так и живём, жили, и как обухом по голове маме поставили страшный диагноз: рак. Последняя стадия. Неоперабельна. А дальше всё как в страшном сне: резкое ухудшение здоровья, которое я раньше то ли не замечала, то ли попросту старалась ни о чём таком плохом не думать, выгонять из головы, долгое лечение, лекарства, которые ни черта больше не помогали, а кажется уже наоборот и всё. Похороны. А дальше всё как тумане. Не знаю как я ещё держалась, если бы не коллеги с одной и другой маминой работы - даже не на что было бы похоронить. Спасибо им. Я помню как их благодарила, помню их печальные и сочувствующие глаза, помню такие же печальные и сочувствующие слова и последнее помню, перед тем как проваливаюсь в беспамятство - это тёмные и серьёзные глаза моего отца напротив. Это я потом узнала, что он мой отец и что он приехал меня забрать в свою новую семью, чужую мне семью, незнакомую и без мамы. Кто-то рассказал ему, а кто не знаю, не помню, не хочу знать, незачем. Он чужой мне человек, бросивший меня и мать, возможно, если бы не он, если бы не его уход - она бы так не работала и ничего бы этого не было. Я не знаю. Не хочу об этом думать, вообще не хочу ни о чём думать, но нужно, я ведь живая, я ведь живу, а мама... Я всхлипываю, не сдерживая слёз обильно катящихся по щекам. Мне было тогда двенадцать, когда это всё произошло, а всё помню до сих пор так ясно и чётко, будто это было вчера. Будто это произошло только вчера. Будто... И так хочется, чтобы это оказалось теми самыми страшным снами, что снились мне ночами и от которых я пряталась у мамы на руках. Мои кошмары не прекратились. Только вот рук, обнимающих меня и спасающих от этого зла уже не было, да и кошмары стали другими. Теперь один и тот же сон снился, когда мамы не станет и вновь остаюсь одна и ощущения пустоты потом, безысходности и глобального отчаяния. Новый кошмар. Один и тот же, что съедает каждую грёбанную ночь на протяжении вот уже стольких лет. Мне восемнадцать. Посчитайте сами. И если бы не Глеб, если бы не он, я бы, наверное, уже сошла с ума. Без шуток. Совершенно серьёзно. Уже он, а не мама, приходил ко мне по ночам, ложился рядом, залезал под одеяло, укутывал нас обоих тёплым и большим пледом, обнимал меня, согревал не только теплом от своего тела, а и словами: милыми, практически шёпотом, что всегда звучали и такими тёплыми и нужными в тот момент, тогда. Он пришёл тогда, в первый раз, сказал, что услышал, как я плакала, громко, наверное, раз услышал, пришёл успокоить, не папа, а он, старший сын, но не родной от отца, а сын от матери. А вот младшенький уже их общий: моей новоявленной мачехи и такого же новоявленного отца. И я. Замечательная компания, ничего не скажешь. И он единственный, кто услышал и пришёл успокоить, хоть как-то утешить, хотя и сам был ненамного старше - всего на три года. Но ему-то было уже пятнадцать, а мне только двенадцать. Я была испугана, растеряна, подавленна, шокирована и придавлена случившимся, и кошмары добивали, что не прекращались ни на одну ночь. И только Глеб спасал меня от этого, вытягивал какими-то ободряющими словами, тёплыми и надёжными руками, что укрывали меня от ночных монстров, и глазами, такими понимающими даже тогда, в его юном, подростковом возрасте. Большими, внимательными, сочувствующими глазами, но только не тогда, когда мы собирались все вместе за завтраками-обедами-ужинами, ни тогда когда мы вообще собирались вместе, на людях были и перед остальными членами этой семьи, только ночами, когда он приходил и как всегда обнимал меня, залезая под одеяло и крепко-крепко прижимая меня к себе. И только тогда я засыпала, могла спокойно спать и не думать о кошмарах, что обязательно придут ночью. И они никогда не приходили, отступали словно, чему я, конечно, безусловно радовалась. Хоть чему-то я радовалась, хотя радовалось, это, конечно, громкое слово, но было похоже что-то на это чувство. И ещё я стала со временем привыкать к Глебу, ждать с нетерпением каждого его нового вечернего, а точнее, ночного появления в моей спальне, отдельно мне отведённой большой и светлой комнате и контрастных тёмных обоях, ждать наших ночных секретных разговоров ни о чём, так, простая глупая болтовня обо всём, кажется, на свете. Я так ждала его приходов, потому что только с ним мне было так хорошо и уютно, и комфортно, и я не чувствовала себя так скованно и дискомфортно как при других новоявленных родственниках. Отец же не делал ни малейшего движения сблизиться, кажется, когда он забрал меня с кладбища, он решил, что на этом весь его отцовский вклад закончился и он теперь просто выдаёт мне карманные деньги, да и вообще, если потребуются деньги - он никогда не против, только большего от него не дождёшься. Наши отношения на уровне: доброе утро-не опоздаешь в школу-денег дать-спокойной ночи, да и мачеха почти также. Самый младший их сын, мачехи и отца - Кирилл, ещё совсем маленький, они вовсю возятся с ним, занимаются им. Когда я только попала к ним - он только родился, сейчас он во втором классе, но всё равно, самый маленький, самый любимый, Глеба они тоже, конечно, любят, я думаю, но не так как его. А меня... Я совсем об этом не думаю, мне не хочется думать о плохом и об этом в том числе, но я благодарна хотя бы в том, что отец забрал меня и меня не отправили в приют. Единственное светлое пятно в моей новой семье - это Глеб. Глеб старше на три года, уже учится в институте, а я только заканчиваю школу, из-за того, что, когда мама болела - я пропустила практически многое и меня перевели на класс ниже, а так я бы уже ещё год назад закончила школу и съехала, как мечталось мне всё это время, в общагу, подальше от них, огорчало только одно: Глеба перестану так часто видеть и кто меня будет успокаивать, когда придут очередные кошмары?.. Но сейчас я заканчиваю школу и поступать буду только в этом году. Только об этом нужно сейчас думать, только об этом и не о Глебе, не о том, что с ним так хорошо и спокойно, и уютно, и вообще... Глеб, несмотря на то, что ему уже даже купили квартиру, всё равно всё ещё живёт с нами, чему я безмерно рада, если бы не он - мне бы пришлось гораздо хуже, и я это отчётливо осознаю. Но время летит быстро и всего месяц, что остался до окончания школы пролетает также молниеносно, и вот я уже бывшая выпускница, не школьница, а ныне скоро студентка. Да. Я поступила на бесплатное, смогла, и теперь уже полноправно могу назвать себя студенткой одного из престижных ВУЗов в соседнем городе. А сейчас я иду собирать вещи, паковать их, упаковывать в чемодан, чемоданы и переезжать в общежитие. Сбывалось потихоньку то, что я хотела, только вот омрачал факт расставания с Глебом, это печалило, огорчало - единственное, что было тёмным большим пятном во всей этой истории с переездом. Я ему не рассказывала в какой ВУЗ хочу поступить, всё тянула и тянула, затягивала с моментом рассказа, а тем более мне страшно представить как ему сказать, как я вообще буду говорить ему о том, что я, кроме того, что отправляюсь учиться, ещё и переезжаю в другой, совершенно незнакомый и чужой город. Было страшно, но время катастрофически поджимало и нужно было рассказать. Отец, конечно, знал и был, кажется, даже за, и я попросила его ничего не говорить об этом Глебу, он, немного удивился, но согласился. А теперь мне предстояло кроме того, что собрать нужные и необходимые мне вещи, потому что через два дня поезд и что мне предстоит рассказать ему. Просто нужно. Чертовски необходимо. Сейчас я иду по вечерней аллее моего родного города, вспоминаю обо всём, думаю, размышляю что да как. Думаю обо всём, что было, но о том, что будет - думать почему-то как-то не хочется. И я не думаю. Улыбка лёгкая и быстрая, очень лёгкая и очень быстрая появляется на лице, когда я достаю зазвонивший телефон и смотрю на высветившийся номер и фотографию на дисплее. Такого ставшего уже родного и близкого, знакомого мне и привычного человека. - Да, Глеб? - Ты где, Карина? Уже вечер, а тебя всё нет и нет. Ты скоро будешь? Я волнуюсь. Сквозь небольшую паузу добавляет он и на этот раз улыбка уже дольше задерживается на моём лице. - Скоро буду, не волнуйся. Я сбрасываю вызов и кладу трубку в карман. Вздыхаю и выдыхаю глубоко и протяжно. Времени на сомнения больше нет, и время на раздумья тоже - нет, я поднимаю голову и смотрю на светившиеся большие окна наверху в доме. Свет в кухне горит ярко и занавески не скрывают ничего, видно силуэт, стоящий спиной к окну и упирающийся в подоконник. Его я узнаю из тысячи. Глеб. Ждёт. Волнуется. И как ему сказать?.. Я вновь вздыхаю и стряхивая с себя прилипшие остатки нерешительности, захожу в подъезд и поднимаюсь на нужные этаж пешком, оттягивая, растягивая момент важного и такого тяжёлого разговора. Одна, вторая, третья, десятая. И я на месте. Открываю дверь своими ключами. Захожу. Видимо, на звук открывающейся двери - выглядывает из кухни Глеб. Улыбается при виде меня и я с трудом заставляю себя также ответно улыбнуться. Он не замечает моей натянутости, помогает раздеться, уводит в кухню, поит чаем, и говорит, говорит, говорит, во время разговора попутно узнаю, что никого дома нет и не будет до завтрашнего утра: их позвали на день рождения какого-то их знакомого, и они уехали вместе с ребёнком, оставив нас двоих. Мы остаёмся вдвоём, что очень редко бывало, практически никогда. Теперь понятно и волнение, и звонок Глеба, и вообще, почему-то он такой сейчас открытый - потому что их нет, и ничего не приходиться скрывать. Я, ссылаясь, на плохое самочувствие, ухожу к себе, нужно вещи собирать, а я так ничего и не рассказала. Трусиха, какая же я трусиха. И я лежу уже не знаю сколько времени так таращась тупо в потолок. Не думать не получается, мыслей слишком много и они все сводятся к одному: Глеб, Глеб, Глеб. Но я не влюблена же, да?.. Просто он всегда рядом, такой понимающий, такой родной и такой близкий. Как никто другой. И его всё нет. Ночь давно уже вступила в свои права, а его всё нет. Я, вздохнув, поднимаюсь с кровати, с трудом отлепляю себя и наконец начинаю переодеваться. Надеваю вместо уличной одежды, в которой я так неосторожно и по-свински залезла на кровать, пижамные штаны и майку, халат завязываю потуже и иду к нему. Глеб отыскивается всё ещё на кухне, сидит за большим кухонным столом с чашкой в руках. Медленно поднимает на меня глаза, когда я вхожу и снова, вновь теряюсь, падая в их бездонный омут. - А ты чего всё ещё здесь? - чуть хрипловато спрашиваю и прокашливаюсь в кулак. Да и голос почему-то обиженный получается. - А где мне ещё быть? - он спрашивает насмешливым тоном, но в глазах ни тени иронии. - Ну как, - я непонимающе развожу руками и растеряно смотрю на него. Слов внятных пояснить не находится, я же знаю, что он знает. Тогда к чему это?.. Но вот он слегка приподнимает губы в слабой и лёгкой улыбке: - Иди уже, я сейчас приду. Я робко улыбаюсь и кинув на него последний взгляд, иду к себе. Залезаю быстренько в кровать и закрываю глаза. Лежу. Жду. А время тянется словно резиновое, так долго и так... долго. Он приходит уже когда у меня самой начинают глаза слипаться. И я начинаю откровенно зевать. Тихонько, осторожно приоткрывает одело и залазит под него. Я молча наблюдаю за ним из-под полуопущенных ресниц и изо всех сил пытаюсь не рассмеяться от комичности ситуации, в то время как внутри всё ноет и ноет. Очень сильно ноет. Я лежу на боку, лицом к стене и он обнимает меня со спины, прижимается всем телом и я чувствую то, что не должно быть между братом и сестрой, пускай у них и вообще нет кровной связи, твёрдое, что упирается мне в поясницу. И я, словно бес в меня вселился, нарочно ёрзаю и слышу его сдавленный ох. Улыбаюсь довольно, но всё ещё лежу с закрытыми глазами. И немного вздрагиваю, когда его губы прихватывают чуть-чуть мочку уха и скользят вниз по шее, покрывая короткими и быстрыми поцелуями. Влажными, когда нежными, когда не очень. И шёпот на ухо всё-таки заставляет меня открыть глаза и повернуть к нему голову, встречаясь с его потемневшим взглядом: - Я знаю, что ты не спишь. Я так долго ждал этого, так долго. И накрывает мои губы своими, легонько целуя и отстраняясь, чтобы провести костяшками пальцев по щеке. Я пытаюсь вывернуться из его рук, чтобы оказаться лицом с ним, но он удерживает почему-то, не даёт. И я затихаю, побеждённая. И тихонько стону, когда его губы вновь оказываются на шее, а руки тем временем развязывают халат и оказываются под тонкой, хлопковой маечке, и одной рукой, пальцами он начинает поглаживать груди скользящими и такими короткими, практически невесомыми движениями. Такими лёгкими, но от того не менее желанными и возбуждающими. Такими нужными, как всегда это было до того, и кажется, как всегда будет и после. Если... Я невольно вспоминаю о так и не произнесённых словах и прикрываю глаза, судорожно сглотнув. Сегодня уже наш не первый раз, но я как и всегда при его прикосновениях мгновенно возбуждаюсь и растекаюсь лёгкой лужицей в его руках. Каждое прикосновение, каждое, вызывает волны мурашек, сотнями, если не тысячами расползающимися по всему телу. Я открываю глаза и тянусь к нему, осторожно касаясь губ и прихватываю полную, нижнюю губу. Выпутываюсь из его рук и усаживаюсь на колени, с восторгом наблюдая, как его лицо украшается удивлённой, но в то же время довольной и поощрительной улыбкой. Наклоняюсь, чтобы быстро поцеловать его в губы, но не успеваю отстраниться, как он удерживает меня, схватив несильно за шею под волосами, и притягивает ближе к себе, наклоняет, чтобы поцеловать самому уже долго, с языком и пройтись по нёбу, столкнуться языками, и позволить ему самому вести. Я и сама прижимаюсь к нему настолько это возможно близко, проникаю руками под кофту, и разрывая поцелуй, стягиваю с него футболку, откидываю куда-то в сторону. Это сейчас не важно куда, важно то, что он рядом, возможно даже в последний раз. Но об этом так чертовски не хочется думать. И целую, скольжу губами по шее, прихватываю и оттягиваю, зализываю отметины, прохожусь руками, ладонями по боками, цепляю пальцами ремень и расстёгиваю, и вытягиваю его с петель, откидываю тоже куда-то в сторону. Он помогает мне стянуть с него джинсы, приподняв слегка бёдра, они летят следом за ремнем и его футболкой. И я, не могу сдержаться, чтобы не обвести взглядом подкаченное загорелое тело так расслабленно и свободно лежащее передо мной. Я целую его в живот, с удовольствием ощущая, как мышцы вздрагивают и он выдыхает. Тихо, негромко, как он всегда делает и делал, осторожно, чтоб никто не услышал. И даже теперь когда никого нет - это уже, наверное, стало нашей привычкой, моей и его, быть осторожными и вести так тихо, чтобы никто ничего постороннего не заметил. И пока это вроде нам удавалось. Подцепляю пальцами резинку трусов, чёрных таких, плотно облегающих уже вставший член, что было отчётливо видно сквозь ткань. Но вместо того, чтобы стянуть их с него и облегчить ему жизнь, я сама начинаю раздеваться, медленно и будто-бы небрежно стягивать с себя халат, маечку, под которой совершенно ничего больше не было и стягивать также неторопливо и не спеша штаны под потемневшим взглядом серых глаз. Он молча смотрит, и терпеливо почему-то ждёт. И я недовольно на это хмурюсь. Обиженная. Но в его лице что-то неуловимо меняется и он схватив меня за запястье, тянет на себя и я падаю, уютно приземлившись на него сверху. Смеюсь, зарываюсь носом куда-то между ключицей и шеей. Тяжело дышу и слышу как гулко и быстро бьётся его сердце рядом. Он, как обычно молчалив, он практически всегда молчит, не молчит только ночью. И я не знаю в чём причина, пыталась как-то когда-то разузнать, но потерпела неудачу и на этом всё закончилось. Больше я не пробовала выпытывать почему такое поведение именно со мной, и почему оно так разнится. - Я так хочу тебя, так хочу, - он шепчет мне в ухо, обдувая горячим дыханием, и мне одновременно щекотно и мурашки по коже как всегда при его голосе: глубоком, чувственном, с сексуальной хрипотцой, чтобы добивает меня окончательно в нём. - Я тоже, - я слабо улыбаюсь и накрываю его губы своими губами, скольжу руками по рукам, предплечьям, глажу грудь и наконец зарываюсь пальцами в волосы, такие мягкие, но короткие. Тоже тёмные, шелковистые и такие приятные на ощупь. Я целую его до тех пор пока не перестаёт хватать дыхания, кислород заканчивается в лёгких, и только тогда я отстраняюсь. Мы оба тяжело дышим и я утыкаюсь лбом в его лоб, и прикрываю глаза, закрываю ресницами, потому что он смотрит так пронзительно, откровенно, а я не могу быть такой откровенной, не могу!.. Он отстраняется и резко переворачивается, и я оказываюсь под ним, прижатая тёплым, нет, просто горячим и тяжёлым телом сверху. Покрывает беспорядочными, лихорадочными просто поцелуями грудь, пальцами одной руки скользя вниз и растирая набухший клитор, и я стону, вцепившись ногтями в его спину и слегка царапаю, куда достаю. Он целует меня лихорадочными и горячими поцелуями, исследует всё тело то пальцами, то языком, то губами. И я всё постанываю тихонько и извиваюсь под его руками. Боже, как хорошо, как хорошо... Когда он проникает в меня целиком, заполняет, я закусываю губу и стону его имя. Я люблю его имя и его... люблю. Скрещиваю лодыжки за его спиной и прижимаюсь к нему, целую коротко в губы, когда он оказывается близко. Он двигается резко, рвано, то наполняя меня полностью, то оставляя лишь головку, то вообще выходя и потом проникая на всю длину. Так, что хочется сразу же кончить каждый раз, погружаясь в блаженную негу. Я крепко сжимаю его, царапаю то и дело ногтями спину, и, наверняка, на завтра останутся красные царапины, но какая разница это сейчас?.. Ещё несколько резких и быстрых толчков, и я, с именем на его губах, кончаю, содрогаюсь всем телом и поджимая пальцы на ногах. Ещё несколько движений и он следует вместе за мной, валится на меня, придавливая всем телом, но тяжесть эта приятная и очень даже привычная. Он глубоко, но поверхностно дышит, я чувствую, как грудь его то и дело вздымается и опускается вверх-вниз. Но вот он откатывается устало и расслабленно в сторону, закидывает руки за голову и смотрит на меня. Я встречаю его взгляд спокойно, но внутри всё дрожит и поджимается. Трясётся, словно холодец какой-то. Трусливый и жидкий. Вместо этого удобнее устраиваюсь на его плече и замираю. Он, спустя несколько секунд, обнимает меня и окутывает нас двоих одеялом. Я хочу, хочу сказать, но сама не замечаю как погружаюсь в крепкий и долгий сон. Так и не сказав ему ничего. Жалкая трусиха, какая я всё-таки. .... Я уезжаю, так и трусливо ни сказав ему ничего. Не смогла. Не сумела. Не решилась. Я долго мучаюсь и пытаюсь решиться ему позвонить, но так и не решаю, когда уже еду в поезде и тогда, когда нахожусь в своей комнате. Развязка наступает неожиданно, когда я встречаю его у дверей своего ВУЗа и когда он, вместо того, чтобы накричать на меня или что-нибудь подобное, обнимает меня, притягивает крепко-крепко к себе и я понимаю, что дура, такая дура, что боялась. И понимаю, что теперь всегда-всегда он будет рядом, несмотря на родителей. Мы справимся. Ведь мы... вместе? И кошмары мне больше не снятся.