Степень искренности

      Он касается губами бледного запястья: почти невесомо, оставляя после себя лёгкий поцелуй. Это забавляет его оппонента, который, растягивая губы в улыбке, прикрывает те двумя пальцами. Будто бы происходящее между ними — лишь жалкая игра. И иногда Ною кажется, словно Ванитас серьёзно так считает.       Архивист стягивает с ладони юноши перчатку, чуть вытягивает ту, переплетая пальцы, и утыкается носом в запястье. Вдыхает аромат человека, его тела, его крови, бегущей по венам. Наверное, сладкой — Ной не знает, ведь никогда не пил её у Ванитаса. Поставил личный запрет; не хотел знать того, чего тот сам не может сказать. Да и разве дитя голубой луны позволило бы ему это сделать без собственного согласия?       — Случилось что-то, Ной? — спрашивает Ванитас, чуть склоняя голову. Взгляд у этого человека всегда выражал нотку хитрости и любопытства. Он напоминал Ною лисицу: непокорную, изворотливую. Дикое животное, которое никогда не сядет на повод.       Ной никогда не сможет стать для него чем-то большим, чем просто случайным стечением обстоятельств.       — Ничего, — отвечает Архивист, прикрывая глаза. Он ещё раз вдыхает запах Ванитаса и отстраняется, чуть отворачивая голову. Ему кажется, словно мир вокруг них состоит лишь из пустоты. Столь хрупкой, почти невидимой, как стекло. И любой лишний звук здесь хуже грома.       Любое слово может разбить это умиротворение.       Ванитас вновь хмурится. Он всегда недовольно фырчит, чуть надувает щёки, сморщивает прямой нос. Ною не нужно на него смотреть, чтобы понять это, и знает о том, что сейчас человек, протягивая руки, обнимет его за шею. Юноша тёплый — вампир замечает это всякий раз, при каждом прикосновении. И сейчас тело Ванитаса согревает его, заставляя прикрыть глаза и отпустить посторонние мысли.       Ной просто пытается не думать о том, что это — лишь фальшь.       — Тебе весело, Ванитас? — внезапно спрашивает Архивист, открывая алые глаза.       — Конечно, — тот довольно улыбается и целует вампира куда-то в висок, в самые пепельные пряди.       — Я рад, что ты веселишься.       Слова, сказанные с упрёком, вызвали у человека колкое возмущение. Ванитас сводит тонкие брови на переносице, кривит губы и демонстративно вздыхает. Ной — чрезмерно прямолинеен. И никогда не умел прятать истину за притворством.       Проводя рукой по лбу, Ванитас убирает светлые пряди, открывает лицо вампира, пытается заглянуть в глаза. Но тот упорно отводит их в сторону.       — Обижаешься?       — Нет, — отвечает Ной, но всё равно не поворачивает головы.       — Тогда поцелуешь меня?       Ванитас улыбается широко, и Ной всё же поворачивается к нему. Смотрит в широко распахнутые голубые глаза, отмечает ямку на правой щеке. У Ванитаса отросли волосы и, кажется, появились круги под глазами. Архивист замечает каждое малейшее изменение в этом неугомонном мальчишке и понимает, что тот чертовски устал.       Именно поэтому, завлекаясь в эту игру на двоих, приближается к лицу человека и целует того в губы. Сначала в уголок, затем разводит те языком и проникает глубже, чуть напирая, заставляя Ванитаса несильно прогнуться в спине. А тот смеётся, но отвечает, придерживаясь руками за шею вампира.       Ной не знает, сколько это продлится. Как не знает, зачем он продолжает слепо следовать за этим проблемным ребёнком. Возможно, это были те самые чистые чувства?       Отрывается от тонких губ, заглядывает в глаза. Проводит рукой по лицу человека, пытаясь приласкать его, как зверька, а затем, выдыхая, опускает голову. Пытается спрятаться в чужом плече, утыкаясь в шею носом.       — Я люблю тебя, — говорит Ной, прикрывая веки, — и ненавижу.       — Я знаю, Ной, — отвечает ему Ванитас, путаясь пальцами в прядях, поглаживая по волосам. — Знаю.       Ной почти смеётся. И смех этот вырывается из него вместе со слезами.