Хороший мальчик

      — Сириус Блэк!       Никакого толку. Из зеркальца по-прежнему глядело на него все то же разочарованное лицо — его собственное…       Еще несколько мгновений он сидел неподвижно, затем швырнул зеркало обратно в чемодан, и оно раскололось. Почти целую минуту — и как прекрасна была эта минута! — он верил, что вот-вот увидит Сириуса, снова поговорит с ним… Разочарование жгло ему горло; он встал и принялся как попало наваливать вещи поверх разбитого зеркальца.

***

      Я вернулся в спальню поздним вечером и, перевернув чемодан вверх дном, отыскал самый большой из осколков. На меня по-прежнему смотрели мои же глаза, но это уже было неважно. С того дня я ношу зеркальце на шее на кожаном шнурке, не снимая. По ночам Джинни часто пытается сорвать его: боится пораниться об острые грани. Однажды это надоедает мне настолько, что…        — Не трогай.       Она испуганно вздрагивает: никогда еще мой голос не звучал так холодно и грубо. Я встаю и ухожу спать на диван в гостиной. Если, конечно, получится забыться хотя бы к рассвету. Джиневра молча провожает мужа тяжелым, немигающим взглядом. Словно хочет прожечь дырку и испепелить злосчастное зеркальце.       Джеймс Сириус сидит у меня на коленях, беспечно болтает ногами и смотрит по сторонам. Наблюдаю за мальчишкой, с каждой минутой разочаровываясь все сильнее. Чья была идея назвать его именами отца и крестного? Глупо. Это не вернет к жизни ни одного из них.       Я без рубашки. Осколок на моей груди переливается всеми цветами радуги и отбрасывает на стены солнечных зайчиков. Игра света быстро привлекает внимание не в меру любопытного сына. Едва успеваю перехватить тянущиеся к подвеске липкие от конфеты пальцы. Хочется крикнуть «Фу!», совсем как собаке. Останавливает присутствие в комнате Джинни и мысль о том, что он все равно не поймет.       Грим подходит, виляя обрубком хвоста, и преданно заглядывает в лицо. Жена и дети его ненавидят. Озлобленное лохматое чудовище с именем предвестника смерти отвечает им тем же, слушаясь только меня. Я ласково треплю пса по голове, веду на прогулку в парк и разрешаю гонять голубей, сколько захочется. За все прошедшие годы это так и осталось моим единственным поводом для смеха. Каждое утро Грим провожает хозяина на работу, вставая передними лапами на плечи. Я люблю его чуть меньше, чем тебя.       На твоем изможденном, но все еще красивом лице мелькает смесь страха и удивления. Ты делаешь шаг назад, покачиваешься, будто оступившись, и падаешь навстречу рваному занавесу арки. Бессильно опускаюсь на каменную скамью, мало заботясь о том, что кто-нибудь может меня увидеть. Это не сон. Все по-настоящему. Я снова не смог тебя спасти. Пол уходит из-под ног, и я словно срываюсь в пропасть вслед за тобой.       Очередной маховик времени летит на пол. Разбиваю его ботинком, бормоча под нос ругательства. После работы заваливаюсь в какой-то маггловский бар и напиваюсь до бессознательного состояния. Видимо, именно поэтому трансгрессирую не домой, а на площадь Гриммо. Я не заходил сюда с тех пор, как закончилась война.       Стылые комнаты встречают меня суровым молчанием. Достаю из буфета покрытую пылью бутылку огневиски, сажусь на пол перед камином. Не разжигаю его — пряный напиток согревает изнутри. В ушах звучит довольный смешок Кикимера. «Хозяина нет дома, Гарри Поттер…». Поганая мразь.       Не попадаться никому на глаза. Не менять ход событий. Не заходить слишком далеко. Что я должен сделать? Что, скажи мне?!       Тошно. С мазохистским удовольствием вспоминаю лето перед пятым курсом. Точнее, один дождливый августовский вечер. Это ведь я напоил тебя тогда, крестный. Если закрыть глаза, я и сейчас чувствую, как в обнаженную спину впиваются выпирающие пружины старого дивана. Как неожиданно, пугающе легко и костляво прижатое ко мне родное тело. Как мои пересохшие губы обжигает терпкий привкус чужих. Как горячи руки, дразняще-медленно поглаживающие расстегнутую ширинку джинсов. Как горит кожа, расцарапанная жесткой щетиной. Я помню все. Собственные неумелые ласки и искусные твои. И каждый раз мысленно переживаю эту боль как будто впервые.       Мы не разговаривали до конца лета. Тебе было стыдно. Я злился, ловя твой виноватый взгляд, и едва сдерживался, чтобы не наброситься на тебя на глазах у всех.       Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать. «Уже можно», — сказал бы я сейчас. Вот только некому говорить.       Спальня с табличкой «Сириус Блэк» на двери выглядит точно так же, как в день, когда тебя не стало. В этой постели мне спится очень спокойно. Впервые за все время. Я провожу ночь там, а утром наскоро придумываю удобный предлог, чтобы заглянуть в Лютный переулок. Уверен, у мистера Горбина-младшего найдется для меня еще что-нибудь полезное.       Лили Луна встает на табуретку и читает нам стихотворение про злую волшебницу. Скучно. Доходит до пятой строчки, сбивается и замолкает, мучительно покраснев.        — Начни сначала, — предлагает ей Джинни.       Только теперь я понимаю, что должен делать. Начать сначала. Даже видавший всякое Горбин смотрит на меня с неподдельным ужасом, когда я озвучиваю свой заказ.       — Если что-то пойдет не так, я здесь ни при чем, — предупреждает он.       Безмятежная улыбка на моем лице пугает его еще сильнее. Швыряю на прилавок деньги, прячу часы в карман и ухожу, не прощаясь. Трусливый дурак.        — Гриффиндор!       Ты смотришь на меня оценивающе, с прищуром, и протягиваешь руку после минутного колебания.        — Привет, я Сириус.       Не хочу терять ни секунды. Ни единой секунды твоей жизни. На свою, как ты заметил, мне давно плевать.       Ты приходишь в облике пса и садишься рядом.        — Здравствуй, Сириус.       Опешивший от неожиданности, превращаешься прямо здесь, не скрываясь.        — Как ты узнал?        — У той собаки был слишком умный взгляд.       С тонких губ рвется лающий смешок, а я тем временем тону в твоих глазах без малейшей надежды на спасение. Твою ж мать… Зачем надо было ждать так долго? Бессмысленно.       Подумав, предлагаешь стать анимагом и взвизгиваешь, как девчонка, когда у меня, наконец, получается. Не от радости: из-под вороха одежды неуклюже выползает черная змея. Горько, хоть и неудивительно. Обратившись в человека, сплевываю скопившийся во рту яд. Не хотелось бы отравить тебя первым же поцелуем.       Я присоединяюсь к вашим ежемесячным вылазкам, нежно обвившись вокруг твоей шеи. Первое время ты нервничаешь, но быстро привыкаешь. Крысеныш Петтигрю избегает оставаться со мной наедине, кожей чувствуя исходящую от нового друга опасность. Ты умница, малыш Питер. Держись подальше, дрожи от страха. Обещаю сожрать тебя живьем при первой же возможности, тварь.        — Ты идешь?       Стою посреди поля для квиддича, подставив лицо освежающим дождевым каплям. В послевоенном Лондоне всегда светит солнце, изредка прикрываясь белоснежными облаками. Грустно. Ты с самого утра хвастаешься, как после матча пойдешь развлекаться с самой симпатичной из подружек Эванс. У тебя что ни ночь, то новая девушка. Я давным-давно потерял счет попыткам вернуть тебя из объятий смерти и — точно так же — всех этих шлюх. Шрамов на сердце так много, что им уже не хватает места.       В пелене дождя твои глаза кажутся еще ярче. Ты подходишь ближе — я перестаю дышать, но все равно чувствую, как меня окутывает твой запах.        — Ты в порядке?       Внутри что-то щелкает: это с диким грохотом едет крыша.        — Нет.       Я хватаю тебя за грудки, притягиваю к себе и целую. Ты отвечаешь мгновенно, словно был готов к такому повороту событий. Теперь все иначе: у твоих губ мягкий и сладкий вкус. Жизнь не успела иссушить их и ожесточить тебя. Оставайся таким, прошу.       Позже, в душе, ты сам привлекаешь меня к себе и собственническим жестом хватаешь за зад.        — А я все думал, когда ты решишься…       Не вижу твою улыбку, но ощущаю ее губами. Ярость ослепляет, оглушает, накрывает с головой. Убил бы. Искусал до смерти. Растерзал голыми руками. Бродяга, что же ты со мной делаешь? «С-с-с-сукин сын», — шепчу невнятно, задыхаясь от желания. Ты отрывисто смеешься и с готовностью перехватываешь инициативу. Тебя заводит эта свистящая «с».       Слова Горбина превращаются в пророчество: кое-что действительно идет не так. Увлекшись тобой, я все же упускаю из вида Питера. Обиженная на весь мир, эта маленькая хвостатая сволочь приходит к Темному Лорду раньше. И назад мне уже не вернуться.        — Лили, смотри, кто пришел! Какими судьбами, друг?       Я появляюсь в их жизни так же внезапно, как и исчезаю. Худенькая рыжеволосая девушка оборачивается на зов мужа, и меня пробирает невольная дрожь, когда я вижу ее взгляд. В отличие от моих, потускневших и вымерзших, как у мертвеца, эти изумрудные глаза лучатся жизнью. Хотя жить им остается не так уж много.       Она осторожно придерживает руками пока небольшой живот. Ну здравствуй, мама. Твой блудный сын вернулся. Хочется упасть на колени и расплакаться, как маленький. К черту. Я взрослый. Я сильный. Я справлюсь.        — Надо поговорить. Где Сириус?       Нарушаю все существующие законы, даже те, что сам утвердил за время работы в Министерстве. Но ты и твое время того стоят. Ночью, когда Лили и Джеймс крепко спят, я рассказываю другую, нашу историю. И признаюсь, что делаю все это не для родителей, а только ради тебя.       Иногда мне кажется, что в ту ночь, когда я защитил тебя от дементоров, часть моей души перешла в твое тело.       «Хороший мальчик», — называл меня Дамблдор… Да и все, кто думал, что знает Мальчика-Который-Выжил.       «Мы не можем, Гарри», — твой язык заплетался, и мне пришлось заткнуть тебя поцелуем.       «Чтобы вы знали, такого не простят даже вам, мистер Поттер», — как бы между делом заметил Горбин, пересчитывая монеты.       «Ты — копия отца, но глаза у тебя мамины», — слышал я с самого рождения, однако чувство вины отчего-то так и не пришло.       Хороший мальчик.       Хороший, блять, мальчик.