Среди обезумевшей толпы

      В лицо хлестал тягучий желатинистый ливень, лепёшками стекая куда-то под ворот тренча. Ноги встревали в колдобины асфальта, погрязая в таких же студенистых лужах. В голове укладывался сумбур из отдельных эпизодов моей реальности: я либо сама залезла по малолетней глупости, либо меня туда беспардонно втянули. Ответ на один вопрос рождал сомнения и ещё больше новых вопросов. Почему мне не пришло это в голову раньше, почему не замечала столь очевидную причину, почему так слепа к тому, что творится вокруг? Дело в том, что я упустила из вида якобы однотонный фрагмент пазла, который на самом деле являлся омутом, и я понятия не имею, насколько глубока эта дыра.       Сумка оттягивала плечо, но на остановку не было времени. Дыхание сбивалось. По лицу комьями вместе с макияжем слезал остаток разумности. Мой поступок всё больше смахивал на импульсивный, но оставаться там казалось невыносимым. Меня буквально загнали в угол своим «я хотел, как лучше для тебя». С такими друзьями и врагов не надо: все оберегают мою хрупкую психику, словно игнорирование любопытства и нестыковки в легенде не вызовут у меня подозрений. Но всегда есть дно поглубже, а я снова забыла эту истину, об которую уже разбивала голову и, казалось бы, должна была научиться различать.       Сколько же дерьма мне нужно сожрать, взращенного на этой почве, чтобы научиться чувствовать свои пределы?       В голове бьётся только одна мысль. Она заставляет идти, несмотря на дрожь в теле, ломоту в икрах и липкость мокрой насквозь одежды. Воспаление лёгких, грипп, инфекция — не важно. Моё тело переживало и худшие заключения врачей, так что от такой простой заразы как простуда я не умру. Сейчас важнее добраться к одному человеку. Я должна убедиться, что у меня нет галлюцинаций, что не появилось ещё какое расстройство на этой почве, что мой разум всё так же практичен и ясен, насколько это возможно. А ещё убедиться, что хоть кто-то в этой шайке защищал мои интересы тоже, а не лишь свои собственные.       Мокрыми пальцами истерично долбила по сенсорному экрану и всё больше закипала от злости. Капли воды стекали с фронтальной камеры на ярлыки приложений. Под навесом остановки, вытерев рукавом экран, я ввела буквенный пароль и зашла в избранные номера. Уши пламенели, но осознание этого пришло, когда телефон коснулся краешка хряща. В трубке раздавались длинные гудки и за секунду переключили моё внимание полностью. Кем бы ни оказался вспоминающий меня человек, я уверена, он имеет отношение к сгорающим за спиной мостам.       В голове иронично разнеслось эхо: “А кому ты звонишь сейчас? Такому же сожжённому мосту!”       У меня нет гарантий, что я получу то, за чем иду. Как нет и уверенности, что он даже откроет мне дверь. Объятья распростёртыми явно не будут. Коган скуп на эмоции, и я не знаю, как мы вообще нашли подход друг к другу. Как это вообще произошло? Почему он…? Почему он?!       Вопросы по привычке возникали в голове, как молчаливое радио. Словно амнестический баянист наяривал одну и ту же мелодию каждые несколько минут с начала. Полгода назад я выжигала эту связь с надеждой никогда не возвращаться сюда, а теперь стою перед его домом, промокшая насквозь, словно бродячая собака, словно снова оказалась на обочине жизни и не могла найти своё место. Не знаю, почему я возлагала такие надежды на человека, в чьей адекватности приходилось сомневаться. Он едва ли тянул на Оби-Вана Кеноби. А я была уверена, что как раз Коган сможет понять и направить меня, раскрыть глаза, подсветить мою слепую зону, пусть и дурацкими неприятными методами. Почему-то он был для меня авторитетом. До сих пор.       В окнах квартиры горел едва различимый тусклый свет. Вахтёрша узнала меня и пропустила, одаривая скептическим взглядом мою мокрую одежду и грязные ботинки.       Дверь оказалась закрыта. Трубку абонент не брал. Изнутри не доносилось и звука. Свет в окне был единственным показателем какого-либо человеческого присутствия дома. Стиснув зубы, я прислонилась лбом к входной двери и на выдохе набрала рабочий номер, звонить по которому можно только в самом экстренном случае. Он так не любил, когда я набирала его с “пустяковыми запросами”. Например, найденный труп его коллеги явно относился к категории “экстренный случай”. Как показала практика, Коган считал иначе.       Жуткий мелодичный рингтон звенел в квартире и доносился даже на лестничную площадку, но трубку никто не поднимал. В подсознании стали закрадываться сомнения. Память ловко подкидывала обрывки его реплик воспоминаниями, и в груди болезнетворно укололо. «Многие хотят сжить меня со свету и приложили бы руку для этого». «Знаешь, кто хочет пробраться в мою обитель и спалить её дотла со мной внутри?». «Ты даже не представляешь, сколько людей ищут мои слабости и сколько из них я уже уничтожил прежде, чем позволил подобраться к себе на периферию». Даже тогда это не казалось напускным фарсом, скорее паранойей, и я услужливо закрывала на это глаза. Сейчас внутри сжимался тугой ком напряжения, липкие щупальца страха ползли по щиколоткам вверх. “А вдруг он не врал тогда? Вдруг есть, из-за чего так параноить?” Тряхнув головой, я сбросила с ног сомнения и вперилась настойчивым взглядом в дверное полотно. Сейчас никак нельзя расслабляться и сдавать позиции в угоду иллюзорному прошлому, ведь его всё равно не вернуть.       Тело ни с того ни с сего задрожало. Зубы стучали фальцетом, а грудь зашлась в дикой чечётке. Я разжала ладонь после очередного вызова и всмотрелась в рефлекторно вздрагивающие бледные блестящие от дождя пальцы. Озноб ревел разгневанным животным в груди, и я нарочно сжалась в комок, обхватив себя руками. В подъезде было тепло, в сравнении с улицей, но сейчас мне срочно нужен был душ с горячей водой и сухая одежда. Не будь другой важной причины, в этот дом мои ноги ни за что бы не пришли. Я с ужасом отмечала по пути каждую выемку на тротуарах и дорогах, которую знала наизусть. Каждый шаг накапливал в теле более стойкое ощущение нездоровой, обезумевшей привязанности.       Через несколько месяцев (протрезвев) любовью это я не называла. Не знаю, что между мной и им приютилось, но оно явно не несло в себе ничего «традиционно любовного».       На лице растянулась обычная улыбка, и я впервые за все два месяца вдохнула воздух полной грудью. Прощаться было невероятно тяжело. Уйти самой, захлопнуть дверь, поставить точку и разорвать, уничтожить то, что было дорого. Это как отрезать себе руку — инстинкты жадно вопили остановиться и не совершать ошибку, не причинять себе боль сознательно.       В ход пошли кулаки, колени и заляпанные ботинки. Входная дверь становилась мокрой, грязной — прямо как я — эта параллель возвращала нелепую сардоническую усмешку, стирая приятную, тягучую ностальгию прошлого. Желчь концентрировалась, накаляла и кипятила моё нутро дополнительной отравой, не позволяя обесценить весь свой полугодичный личностный рост за один вечер.       — Свят, открой! Открой, говорю. Открывай, блин!       Дверь была холодной. Лоб опекало жаром. Мне приходилось заставлять себя создавать шум — я просто надеялась, что мои страхи были связаны с чисто человеческими эмоциями сопереживания и беспокойства, без личных струн. На мгновение даже стёрлась причина моего прихода, которую я незамедлительно вознесла на пьедестал обратно. Быть слабой сейчас — непозволительная роскошь.       Стучать в закрытые двери мне нравилось меньше всего. Коган не говорил напоследок: «ты ещё приползёшь ко мне», как не говорил, что я первой вернусь и пожалею о своём решении. Он, возможно, видел решимость в моём лице, хотя оспаривал вердикт до последнего, но переложил всю ответственность на мои плечи. Если он хотел показать мне мою несостоятельность, что я не выживу наедине с тяжестью разрыва по своей воле, то ему не удалось — здесь я абсолютно по другой причине. Испытанная в прошлом боль имеет свой оттенок, несравнимый с болью утраты, с болью собственного несовершенства, с болью от лжи и болью от разочарования в собственных мечтах. Уверена, на долю секунды Коган ухмыльнётся про себя, увидев меня на пороге. Казалось бы, человек больной, а здоровья у него больше, чем у здорового по медицинским заключениям.       — Я знаю, ты дома.       Из горла вырвался странный хрип, и я тут же зашлась сухим кашлем. Миндалины начали саднить, а лицо осязало зноем.       — Я не уйду, пока ты не откроешь, — и добавила ещё на октаву ниже: — Ты ведь знаешь моё упрямство. Я буду здесь хоть до момента, пока тебя вперёд ногами не вынесут.       За дверью отзывалась гробовая тишина. Может, в ванной или в наушниках? Нет, не тот сценарий. Ванная у входа находится, а я веду себя громко. Того и гляди соседи нарисуются на площадке. Насчёт наушников — отбитый на безопасности мужик не станет себя подставлять, учитывая, сколько людей действительно желают ему избавить мир от своего пробуждения по утрам.       Без зазрений совести и инстинкта самосохранения я бросила на пол сумку, умостившись сверху и облокотившись о поручни лестницы. Телефон уже заряжался от повербанка, а я продолжала звонить с периодичностью раз в несколько минут. Рингтон снова и снова раздавался в квартире, чем жутко надоедал, но ситуация оставалась статичной. Коган никогда не забывал телефон, не оставлял его и был на связи практически всегда из-за своих навязчивых идей. «Если я не беру трубку, значит, не хочу», — говорил он обычно насчёт своего личного телефона. Если после разрыва я тоже вошла в категорию тех самых «ненавистных глупых людей», то, пожалуй, справедливо. Но раз звонки длятся так часто и долго, он должен догадаться, что это не простая пятничная тоска по бывшему.       Тело вырубилось в момент очередной поворачивающейся на самобичевании петли. При отсутствии реакции со стороны квартиранта, мозг лихорадочно вспоминал прошлое, прокручивал мгновения с самого начала знакомства вплоть до момента совместной жизни, и в этом ликовании была пьянящая печаль невозвратности. Я проснулась от того, что мою ногу кто-то дёргал и в нос ударил запах алкоголя вперемешку с каким-то дурманом. Я встрепенулась, словно на ножах, и схватилась за ручку открывающейся двери — на меня смотрел человек, где от человека мало что оставалось в этом состоянии.       — А я гадал, сколько ты прождёшь.       Хихикающий смех, переходящий в тихое шипение, заполнил лестничную площадку. В уши закралось звенящее молчание. Коган держался за ручку двери, едва не повиснув на ней, и всем своим видом демонстрировал, как сильно он опустился. Некстати вспомнились уговоры его приятелей, что привыкать к хорошему Коган будет долго, но ещё дольше — отходить, если хорошее исчезнет.       — Что ты принял? — я поднялась на ноги, не сводя пристального взгляда с мужчины.       — Это была шутка, — его грудь пульсирующе вздрагивала от каждого смешка, который всё больше походил на зарождающиеся всхлипы. — Я думал, мне мерещился твой голос.       — Правильно сделал, что проверил.       Слова вырвались автоматически и сквозь зубы. Быстрым взглядом я заглянула за плечо вглубь квартиры — заходить желания не было. Внешне никаких признаков запоя или других неадекватных состояний у Когана замечено не было, но в таком веселье он непредсказуем, и оказаться с ним наедине в квартире — не самый желанный вариант «беседы».       — Выглядишь не очень, — просипел он, прикрывая рот рукой.       Коган проделывал усилия, чтобы собраться, вернуться в свой привычный адекватный образ, каким я его чаще видела, но контроль, словно жидкость, растекался. Его тело имело странный изгиб, словно ноги слабо держали и без того худую стать. Плечи крайне остро торчали под футболкой, и локоть уже побелел от упора в дверную лутку. Кажется, с момента нашей последней встречи он ещё больше исхудал.       — Спасибо. Что принимал?       — Зачем пришла?       Его язык вяло барахтался во рту, мимические реакции лица запаздывали. Похоже, он меня не слышал, не мог, даже если и хотел. Глаза застилались дымкой, и счёт его сознания шёл на секунды. Я вздохнула, опустив голову. Цель визита таяла в злободневности, как и мой запал выбить правду. Жажда справедливости отступала, а перед ней по-хозяйски выступало сочувствие. Созерцать, во что превратился человек, к которому ты испытывала странные глубокие чувства, душевно невыносимо. Он разрывал мне сердце своей беспомощностью, а я не могла закрыть глаза и уйти.       Короткие волосы отросли в спутанный ком с какой-то пылью, словно Коган лежал на полу неделями, как какая-то забытая кукла. Лицо опухшее, щетинистое, грузное. Тело едва поддерживает себя в вертикальном положении — какое-то длинное, костлявое и нескладное, словно подросток в пубертатном периоде. На шее красные отметины, похожие на натёртые волдыри, исчезали под воротом футболки. Штаны с застёгнутой наполовину молнией висят на бёдрах — как он не запутался в штанинах по дороге к двери, понятия не имею. Босые ноги с рельефом сосудов были покрыты засохшей на пальцах кровью, словно недавно он сильно ударился. Но это всё напускное, я знаю — как только дам слабину, проявлю сочувствие, начнутся салочки. Слабый снимет овчинку, разевая широко пасть.       — Иди домой, — я мягко втолкнула его назад в коридор и не стала поднимать съехавшее по стенке тело. — Если слышишь меня, завтра, как проспишься, позвони.       Сгорбленный и скошенный набок шлагбаум даже не пошевелился на звуки моего голоса. Пусть спит, во сне трудно принимать что-либо. Рука под старым рефлексом стащила с полочки запасные ключи и закрыла овощное тело в квартире. Надеюсь, крайние слои подкорки записали в память мой визит и последнюю просьбу позвонить. Как только Коган приведёт себя в порядок, нам предстоит трудный разговор, и без его хвалёного самоконтроля мне не удастся удержать себя от намерения разбить ему лицо. /обновление от 07.01.2022/       С сумкой наперевес я двинулась в сторону лифта. На площадке от меня осталась лужа воды и куча следов, брызгов и грязи. Уборщица утром не обрадуется. Вызвав лифт, я застыла в растерянности. За окном продолжало лить и поднялся нешуточный ветер. Сквозь неплотно закрытые окна доносился гул и завыванье сквозняков. На улицу в таком виде мне точно нельзя. Перепад температур сыграет в русскую рулетку с иммунитетом, и вероятность подхватить воспаление лёгких увеличивается раз в пять.       Может, вернуться в квартиру? Коган уснул. Это, конечно, ненадёжно, сон у Свята достаточно чуткий, даже сейчас, но это лучше, чем с ознобом тащиться. Да и куда я пойду? Это была истина последней инстанции. Не знаю, кому можно верить. Впрочем, и на Когана не слишком приходится рассчитывать.       Дверцы лифты распахнулись. Лёгкая прохлада поцеловала мою кожу угрозами лёгочной инфекции.       Глубоко вздохнув, я развернулась и пошла обратно. Свят лежал в том же положении в коридоре, как я его и оставила. На звук открывшейся двери, звякнувших ключей и моих шагов он даже не дёрнулся. Для того, кто страдает паранойяльным синдромом, такая пассивность не свойственна, но решать это буду позже. Тело пробирал озноб. Сердце клокотало, как ужаленное, неистово мечась в мешке. Коган, конечно, достаточный псих, чтобы разыграть всю эту трагикомедию в дверях, но даже для него такой уровень актёрского мастерства — чересчур. Какой может быть повод вести себя подобным образом намеренно? Зачем изображать жертву, когда все и так знают, что ты охотник?       Стянув с себя мокрые вещи и бросив их на пол в ванной, я обернулась его халатом и завязала волосы резинкой. На плитке образовались потёки и лужи за несколько минут. Отправив вещи в сушильную машину, я протёрла пол тряпкой и собралась на обход.       В квартире стояла тугая тишина. От соседей не долетало ни звука. Неужели все уехали на дачи отдыхать, если в течение всего моего акта шумного вандализма никто не пожаловался?       Полы были холодные, но я продолжала босиком обходить квартиру на случай, если кто-то действительно довёл Когана до податливого состояния и теперь притаился за шторами или в шкафу. Кто ещё из нас параноик? Зуб на зуб не попадал, и от меня было больше шума, чем эффективности. Я шоркала и ударялась о дверные проёмы, потому что без очков в полумраке ориентировалась плохо. Любой затаившийся враг мог смело распознать моё местоположение и напасть. Будь Коган в сознании, он бы уже ворчал и нудил теорией. Но мы действительно были тут одни, а значит единственный, кто представляет для меня угрозу, сейчас овощем валяется в прихожей.       Заперев дверь в санузле, я открыла горячую воду набирать ванную и осмотрелась. Полотенца он по-прежнему хранил в шкафу, тряпочки для уборки — на крайней нижней полочке вместе с моющими средствами, а под ногами лежал купленный совместно коврик — мой порядок словно никуда не девался. Даже странно, что спустя полгода человек в сомнительном состоянии адекватности умудрялся содержать вещи в порядке. Здесь всё ещё немного пахло мной, потому что место справа от умывальника, где раньше стояли мои средства ухода, пустовало. До совместного проживания он держал там бритвенные принадлежности, но даже после разрыва привычки не вернулись. Одинокая зубная щётка в стакане вызвала лишний кульбит в районе желудка, и я неосознанно прикусила губу и чаще задышала.       Зеркало стало покрываться испариной. Оставив халат висеть на крючке, я забралась в ванную. Горячая вода тихо журчала, и с каждым миллиметром подбиралась выше. Она обнимала моё тело, обволакивала его гладкими жаркими щупальцами. Откинувшись на спину и вытянув ноги, я прикрыла глаза. Воспоминания недавних часов не заставили себя ждать, смешивая кожный пот, как бензин, с водой. В ушах стоял лёгкий гул магистрали, мимо которой с бешеной скоростью пролетали автомобили. Меня колотило от негодования, несправедливости, обиды. Я испугалась, что Коган тоже был в курсе, ведь тогда мне некуда идти. Если Коган тоже знал, что происходит, если безжалостно утаивал правду, используя меня и мои чувства, я не выдержу. Но что… Что если он прикрывал мне глаза ручкой от разоблачающих сцен, если отвлекал от несостыковок в легенде? Мне наверное нужно быть ему благодарной? Он оберегал мою психику от надрывов, подарив кое-что взамен. Не знаю, планировал ли он со мной свою жизнь изначально, и, пожалуй, не стоит это знать. Коган не сделал мою жизнь легче, но интереснее однозначно, и если это всё было притворством, не знаю, во что тогда верить.       Прикрутив кран, когда натяжение воды сомкнулось в районе шеи, я запрокинула голову. Дурные мысли и сомнения не таяли, но хотя бы отпустили “до выяснения обстоятельств”. К вискам приближалась пара зудящих слёз. Набрав в грудь побольше воздуха, я выдохнула последний его кубический сантиметр, образовав животом вакуум, и внезапно ощутила жуткое давление на грудную клетку. С открытыми глазами я пялилась в потолок, словно кто-то вталкивал меня под воду или пытался раскрошить мне рёбра гидравлическим прессом. Ухватившись за борт ванной мокрыми пальцами, я лишь соскальзывала вместо попыток использовать опору, чтобы подняться на ноги. Вода волнами металась от одного борта к другому, и образовавшиеся шлепки вылетали гроздьями на пол. Я заставляла себя дышать, пичкая воздухом живот. Грудь неловко вздрагивала мелкими фикциями. Зубы вцепились в руку. Жалкие всхлипывания прорывались через остервенелый посиневший укус тыльной стороны ладони. По губам и подбородку текли сопли, а меня разрывало изнутри чёртово эмоциональное замыкание.       Съехав с головой под воду, я выдыхала воздух пузырями, а, выныривая, едва могла подавить громкие вопли. Грудная клетка снова заходилась в истерических залпах и неловко дрожала. Согнувшись пополам усилием воли, я обхватила колени руками. Плечи без горячей воды дрожали сильнее, мокрые волосы чувствовались сплошным осолоневшим кулем на спине, но вибрации в груди ослабли. Я не замечала, сколько наделала шума, и сидела, тихо завывая и слегка покачиваясь.       Не знаю, сколько прошло времени, но когда за дверью раздалась пронзительная мелодия экстренного телефона Когана, я умывала лицо от слёз уже остывшей водой. Без часов и телефона перед глазами, погружённая в свои размышления, переживая свои незакрытые гештальты, снова и снова в попытках найти лазейку для выхода из замкнутого круга, я не чувствовала времени. Кожа сморщилась, потом сморщилась снова и вошла в новую стадию взаимодействия с водой, а мой разум никак не реагировал на то, что тело мёрзнет. Вытираясь насухо полотенцем, я переживала, чтобы Коган не проснулся. Начнутся лишние вопросы, непонятные выяснения, которые сложно доносить после того, как разобьёшь человеку лицо. Сложно извиняться за использование душа без спроса, когда ты пришёл требовать ответы и расквитаться.       Халат остыл. Запахнув его потуже, я выглянула в коридор. Экстренный мобильник больше не звонил. Коган по-прежнему лежал у стенки, только поменял позу. Утеплив босые ноги гостевыми тапочками, о которых я не вспомнила раньше, во мне проснулось острое сочувствие. Глаза то и дело останавливались на фигуре дорогого человека, жалобно лежащего под стенкой. Его волосы смели пыль с плинтуса, и теперь каждый факт его внешности до боли затрагивал моё разгорячённое и вспоротое нутро. Сочувствие кололо сердце, словно издевалось, а я прикусывала губы в нерешительности — это враньё, решение уже давно созрело, но распаренное состояние и остаток жалости к себе мешали сосредоточиться. То, что я собиралась сделать дальше, могло привести к непредсказуемым последствиям. Коган был последним оплотом честности. То, что идёт на ступень ниже, — полное безумие.       Взглянув в расслабленное, но деформированное лицо от целого перечня экспериментальных препаратов, я всё ещё видела человека, которого любила и которого люблю до сих пор. Да, это болезненное, дурное и, возможно, бесполезное чувство, отношения — то, что было между мной и им. Я видела в нём человека, каким он был, каким может стать, и понимала, что такого не произойдёт. Я пыталась его принять и даже принимала тогда, когда этого делать, наверное, не стоило. Он заслуживает порки, мерзкого котла в аду, долгой и медленной экзекуции и всё равно любви.       Психи — они ведь не от любви стали такими и предпочитают такой образ жизни даже после ремиссии.       Кто бы говорил.       Натягивая сухую и пожёванную одежду, я смотрела в зеркало и утирала слёзы. Это сожаление. Я не думала, что окажусь в этой квартире, где столько воспоминаний. Я не думала, что когда-то люди, на которых строилось моё доверие к миру, подведут. Сомнения сильны тогда, когда есть почва и когда мы верим им больше, чем людям. Кто виноват и что делать? Да никто не виноват и что-то нужно делать. Всегда. Не сидеть же в самом деле. Хватит. Насиделась уже. Мне страшно идти и пытаться найти ответ. Я боюсь и его, и пути поиска, и домов, куда меня приведут дороги с желанием разобраться в этой чёртовой канители событий. Но если я этого не сделаю, то всё начнётся заново и будет продолжаться уже известным маршрутом. Я буду заново садиться на этот долбанный кольцевой маршрут трамвая и заново наяривать одни и те же сцены, видеть одни и те же пейзажи за окном и искренне недоумевать: “почему всё так?!”.       Да потому что ты ничего не сделала, чтобы разорвать этот круг. Не нашла в себе силы сопротивляться и отстоять свои границы. Не нашла силы отказаться от встречи. Не нашла силы даже банально задаться вопросом “а зачем вам я?” Дело ведь не в самооценке, а в том, что я лягушка в котле.       К чёрту котёл. И всех поваров вместе взятых.       Умыв лицо прохладной водой, я осмотрела себя снова. Решимость в лице сквозила как в тот день, когда уходила отсюда. Проделав однажды, второй раз даётся немного легче? Я смогла даже улыбнуться своему отражению. Немного криво и наиграно, но всё же улыбнуться. Лицевые мышцы тоже нужно развивать.       Тренч нельзя было бросать в сушку, поэтому я положила его в ванную, когда вода благополучно сошла в канализацию. Опустошив карманы и вообще перебрав свой арсенал вещей, я оставила в мусорке чеки и какую-то промокшую ненужную утварь. Теперь настала очередь Когана.       Несмотря на худобу, он был нелёгкой ношей. Я не придумала ничего умнее, как просто волочить его по квартире. Он и так пыльный, словно забытая игрушка в квартире, хозяева которой уехали на целое лето. Поднимая туловище на кровать, а затем и ноги, я слышала несвязное бормотание и чавканье. Усмехнувшись про себя, вспомнила, что однажды такое уже было. В глубоком сне Свят ведёт себя спокойно и миролюбиво. Не то, что во время бодрствования.       Снимать с него одежду я не стала, просто укрыв пледом. Коган выглядел совсем отрешённо и, если в этом состоянии видел сны, наверное, это что-то любопытное. Проведя рукой по его лбу, подняв чёлку, я задержалась. У него не было температуры, разгорячённой была я. Этот миг наполнялся ностальгией и пьянящей экспансией прошлого. Нагнувшись, я коснулась его лба своим. Глаза закрылись, и вся интимность момента сейчас сошлась в одном прикосновении. Рука упиралась рядом с его головой и напоследок прошлась по волосам, смахивая пыль, скуле и щеке. Он не изменился в лице от прикосновений, но я ощутила, что хотела бы увидеть его расслабленную улыбку, какая иногда была у него на лице во время сна. Мои губы коснулись лба в лёгком поцелуе, и короткое дыхание вызвало морщинку меж его бровей: он ощутил, что не один. Паранойяльный синдром никуда не делся.       Я покинула комнату, не оборачиваясь. Всего на миг позволила себе проявить любовь и нежность. Я была уверенной, придя сюда, что мне любой ценой нужны от него ответы. Сейчас же — не хочу жертвовать ценными воспоминаниями, благодаря которым чувствовала себя живой, чтобы разворошить осиное гнездо. Да, возможно, это неправильно, но поводов сойти с ума и без того достаточно. Из шкафа стащив носки и надевая его зимнюю куртку, я подумала было оставить записку с извинениями, но после пробуждения, не самого сладкого, увидев себя в кровати, укрытым, да ещё и с кучей звонков, Коган и так поймёт, где искать свои вещи и почему не стоит на меня наезжать.       За окном уже светало, и это безумное приключение должно было когда-то закончиться.