Красноглазая

Не все миссии проходят удачно. Наташа учит этот урок давным-давно, но каждый раз спотыкается о собственные ошибки. Она возвращается к одному и тому же, наступает на те же грабли, в конце концов оказываясь между двух огней, в роли одного из которых неизменно выступает собственная совесть, напоминающая о себе бесполезными душевными выплесками. Иногда кажется, что после каждой такой миссии её будто бы провоцируют, нарочно крутясь вокруг. Зажигающийся красным взгляд преследует её, и теперь как никогда сложно отличить реальное от вымышленного. Наташа убеждает себя, что это лишь в её голове, мыслях, но столкновение взглядом, тычок плечом и прочие прелести парных тренировок разжигают в ней что-то новое. На самом деле это хочется закопать, спрятать, забыть. У Ванды румяные щёки после душа, завившиеся от влаги волосы спадают на плечи крупными завитушками. Наташа не сразу понимает, что без стыда смотрит на неё и не может оторвать взгляда. Юное тело столь прекрасно, что немедленно хочется к нему прикоснуться, ощутить гладкость кожи под пальцами и… Пожалуй, ей не стоит думать об этом. Не в общей душевой базы, в которой они вынужденно оказываются вместе, ведь «дамы вперёд» и всё в этом духе. С горем она всё-таки переводит взгляд на запотевшее зеркало, аккуратно протирает его ладошкой и смотрит на своё отражение до тех пор, пока Ванда не оказывается рядом. — Ты слишком громко думаешь, — говорит она, улыбаясь, и душа уходит в пятки, — о том, что хочешь со мной сделать. Наташа разозлилась бы, да не может. Она лишь смотрит вслед Ванде, которая прежде чем уйти, обволакивается в алый махровый халат. Держась руками за края раковины, Наташа в сотый раз напоминает себе, что так нельзя. Ополоснув лицо холодной водой, Наташа жмурится, тихо ругаясь про себя. А развернувшись, видит Ванду, больше не может сдвинуться с места и пугается. Та улыбается, самую малость притворно, больше - сладко; и глаза горят красным. Халат распахнут, и Наташа разглядывает всё, что может увидеть под ним. Кожа на шее румяно-розовая, по ней сбегают не успевшие высохнуть капли, лениво и медленно. Они плывут вниз по телу, Наташа исследует его вместе с ними и неосознанно тянется руками вперёд, но не касается, замирает, потому что слышит, как Ванда говорит: — Сделай это. Но губы её жестко сомкнуты, даже не думают открываться. И это так странно: слышать, но не понимать откуда; чувствовать, но не знать почему; и задаваться глупыми вопросами при каждом подобном случае. У Ванды свои фокусы, свои взгляды на то как и что должно быть, о которых Наташа ничего не знает. У Наташи свои принципы, через которые она может переступить, если что-то идёт не так. И, пожалуй, этот случай один из таких. А ещё она знает, что её не гипнотизируют, и всё, что творится в её голове - чистое желание, её желание. Ванда сама подходит ближе, сама касается её плеча, и остается лишь следить за тонкими изящными пальцами, которые медленно движутся вниз. Прикосновение - тёплое, но Наташа напрягается, когда пальцы касаются соска, продолжая лишь смотреть, как Ванда сжимает его подушечками пальцев, медленно трёт с абсолютно сумасшедшей улыбкой, облизываясь. Вдох, за который успевает измениться всё, Наташа делает, не задумываясь. Перехватив руку, она ловит непонимающий взгляд, чуть злой, нервный. Она не говорит, что этого достаточно, потому что прикосновений ужасно мало, и Наташа слишком сильно жаждет их; она всего лишь проверяет «где» сейчас Ванда: здесь или лазает по чужим мыслям. А потом за секундный миг вспыхнувшей в ней решимости, притесняет её к стене, залезая руками под халат, и целует. Остервенело, глубоко, так что воздуха не хватает. После исполнения одного желания, желаний всегда становится больше. От Ванды пахнет персиком, и Наташа запоминает этот запах, пропитываясь им насквозь, сцеловывает его с оголённых плеч, гладя руками бёдра. Когда ей удается выпутать Ванду из халата полностью, Наташа отходит чуть дальше, осматривает. У Ванды красивая грудь, округлая. Бёдра узкие, и между ними так и хочется мазнуть языком по небольшой линии пуховых волос. И как только Наташа думает об этом, Ванда тихо шепчет: — Так сделай это, — говорит она, улыбаясь, и мурашки проходят по телу. — Прямо сейчас сделай то, что так хочешь. Ванда облизывает свои пальцы, демонстративно проводя языком по среднему, и у Наташи дрожат колени. Она видит, как эти пальцы проходят по коже и пропадают внутри, а Ванда выдыхает с тихим стоном, держась свободной рукой за раковину. Повернувшись к Наташе спиной, она нагибается сильнее, продолжая трахать себя пальцами и стонать, наслаждаясь собственным и Наташиным отражениями в зеркале. — Ты же хочешь, — говорит Ванда на очередном выдохе. Её голос стучит в висках. — Ты можешь, Нат. Можешь сделать так же, вставить в меня свои пальцы, почувствовать, как внутри меня горячо, сладко, о-о-ох, да. Не сдерживаясь, Наташа подходит ближе, касается руками ягодиц, разводит их, сжимая, и смотрит на пальцы, утопающие внутри Ванды. Усаживаясь на колени, она целует кожу, дотрагивается языком до пальцев, и они моментально выскальзывают. Влажные, они оказываются у неё во рту, она не отпускает, пока не вылизывает их до конца. Это длится слишком долго, и Ванда не выдерживает первой. Она заставляет Наташу подняться с колен и усаживает на тумбочку, что стоит рядом с раковиной, целует сама, не дожидаясь, зарывается в волосы, и глаза у нее снова красные, заведённые. Поцелуи сводят с ума, Наташе жарко и хочется охладиться под душем в одной из кабинок, но вместо этого она чувствует, как Ванда жадно посасывает клитор, и стонет, кажется, слишком громко. Наташа пытается двигаться ей навстречу, когда язык скользит вниз, тяжело дышит. И это лучшее, что может быть. Намокшая от пота кожа прилипает к скрипящей от вечных ёрзаний тумбе, но Наташа ничего не слышит. Только тихий голос Ванды в голове, говорящий, что думать и хотеть не стыдно; и это хорошо, и плохо. Наташа сжимает руки на собственных коленях, дрожит, шипит и двигается навстречу манящему языку. Ванда сжимает руками её бёдра, останавливая, но Наташа не перестает пытаться. Она кричит, потому что так хочется, а голос Ванды говорит, что можно. Кончать, грубо сжимая её за волосы, тоже можно. За несколько секунд до оргазма Наташа хватает её, прижимает к себе и двигается, душевая наполняется недвусмысленными шлепками. Её руки напряжены, губы сжаты, глаза закрыты; она сутулится, склоняясь ближе, а потом, в один миг, расслабляется. С лица пропадают морщинки, появляется лёгкая, почти незаметная улыбка. Она облокачивается на стену и часто дышит, боясь открыть глаза. Потому что под рукой, той самой, грубой, уже ничего не чувствуется, а под закрытыми веками всё ещё мерещатся красные глаза.