Сара Шагал: девушка в красных сапожках

You can dance forever, you've got a fire in your feet But will it ever be enough? You know that it'll never be enough! Original Sin by Jim Steinman

Тема образа Сары Шагал из "Бала вампиров" уже не раз всплывала в дискуссиях, в которых мне довелось участвовать, и это эссе стало результатом моего желания сформулировать то, каким я вижу этого персонажа. Так сложилось, что за героиней этого мюзикла довольно прочно закрепилось не самое лестное прозвище "Сарочка-дурочка" (а также другие пренебрежительные наименования). Не зря, в общем-то, закрепилось, ибо эта юная особа редко думает головой, все чаще руководствуясь желаниями и чувствами и не задумываясь о последствиях поступков. Однако, хотя ему свойственно много карикатурно-кукольных черт, в сравнении с фильмом ("Бал вампиров", он же "Бесстрашные убийцы вампиров, или Простите, но ваши зубы впились мне в шею" 1967 г.) в мюзикле (чья премьера в Вене, напомню, состоялась ровно через 30 лет - в 1997 г.) образ Сары стал глубже и интереснее. Разумеется, речь не идет о неоднозначных философских подтекстах, свойственных образу графа фон Кролока, однако мюзикловая Сара не лишена индивидуальности и характера. Это больше не безвольная красотка-кукла, которую по очереди похищают то вампиры, то охотники на оных. У нее есть возможность выбирать свой путь, и на бал она отправляется исключительно по собственному желанию. Именно желания и чувства, руководящие ее поступками, делают Сару живой и очаровательной, несмотря на не самый блестящий ум и потерянный где-то по дороге к Шлоссу инстинкт самосохранения. Если приглядеться к персонажам "Бала вампиров", станет понятно, что среди них именно Альфред и Сара должны быть наименее карикатурны. Они ничем не примечательны - бедный и не особо храбрый студент и красивая и не особо благоразумная дочь трактирщика - и в то же время более индивидуальны, нежели же граф с домочадцами, профессор, Шагал или Магда, несмотря на всю колоритность последних. Оставив Альфреда в стороне, замечу, что именно в этом вся соль: героиня близка и понятна зрителю, в ее душе бушуют - сподвигнув на поиски приключений - те же самые чувства, что свойственны большинству семнадцатилетних девушек. И перед ними, и перед ней стоит один и тот же выбор: слепо ли следовать своим желаниям, рискуя сорваться в бездну, или отказаться от попыток утолить этот "неутолимый голод" (die unstillbare Gier, давшая название главной арии фон Кролока, является ключевой темы мюзикла, распространяющейся на всех без исключения персонажей - и зрителей) и "стать серыми и скучными" в безопасной обыденности. Сару из фильма и Сару из мюзикла разделяет одновременно так много и так мало: добровольный выбор. "Могу я или нет?" - задается таким вопросом героиня в сцене Die roten Stiefeln ("Красные сапожки"). В оригинальном тексте вопрос звучит конкретнее: darf ich oder nicht имеет оттенок правомочности. Героиня пытается найти внутри себя ответ на вопрос, имеет ли она право так поступить, найдет ли она в себе силы переступить все те запреты, что преследуют ее с детских лет? Фантазии и любопытство оказываются сильнее, и Сара убегает из дома. Но в Шлоссе ее вновь настигают сомнения, и в Totale Finsternis ("Кромешная тьма") прекрасно прописана борьба девушки самой с собой. Здесь даже можно задуматься, действительно ли она так глупа? Ведь главное она все-таки понимает: последовав за Кролоком, она погубит себя. Ей самой не раз приходит в голову бежать, пока это еще возможно, но здесь в игру вступает то, что и определяет образ Сары в наибольшей степени. Чувства и желания, ее собственный неутолимый голод. Именно они заставляют Сару надеть красные сапожки, именно они толкают ее в объятья фон Кролока, именно они заставляют ее осознанно шагнуть в пропасть, навстречу своей гибели. Эта чувственность - основной лейтмотив в образе Сары: только пробуждающаяся в юной девушке, еще почти ребенке, и полностью проявившаяся в вампирше, соблазнительной женщине, которой героиня становится в финале второго акта. (Стоит при этом заметить, что чувства чувствами, сумасбродность сумасбродностью, но образ абсолютно логичен, и сделать героиню непонятной зрителю надо все-таки умудриться.) В осознании этой самой чувственности есть, на мой взгляд, два немаловажных момента, очень наглядно иллюстрирующих основные черты образа Сара. Собственно, это красные сапожки и эпитет "звездное дитя", которым ее награждает граф фон Кролок. О каждом из них - подробнее. Красные сапожки - это прямая отсылка к сказке о девушке и красных туфельках ("Красные башмачки" Х.К. Андерсена). В разных редакциях меняются детали, но основная сюжетная линия такова: надев эти самые туфельки или башмачки, девушка уже не может остановиться и танцует, танцует и танцует до тех пор, пока от дьявольской обувки ее не освобождает палач - увы, лишь вместе с ногами, но измученная девушка готова заплатить даже такую цену. Подобно героине этой сказки, Сара, не устояв перед соблазном и приняв графский подарок, начинает свой вампирский танец, который она тоже не сможет остановить: сначала, опьяненная мечтами, попросту не захочет, а позже это будет уже не в ее власти. Однако, пусть понятный образ девушки в красных сапожках и является здесь определяющим, больший интерес для размышлений представляет собой словосочетание "звездное дитя". Что имеет в виду граф фон Кролок, называя так свою гостью? Некоторое время я была убеждена, что это всего лишь красивый эпитет, более-менее синонимичный "чуду, примиряющему с реальностью" (Totale Finsternis). Собственно, насколько я знаю, позиция "Звездное дитя - то есть "упавшее с неба", "неземное" в своей чистоте и наивности дитя" - хоть и не единственная, но наиболее распространенная и известная среди поклонников "Бала вампиров". Вариант этот неплох и даже трогательно красив в своей романтичности, только вот на его фоне особенно сильно "выстреливает" то, что в немецком языке Sternkind (Sternenkind) - не просто эпитет, а вполне устойчивое словосочетание с весьма неожиданным значением - "мертворожденное дитя". Если быть точнее - мертворожденное или умершее сразу после рождение, то есть заранее обреченное. Можно и даже нужно довести мысль до логического завершения: Sternkind - дитя, умершее некрещеным. А некрещеные дети в мифологии разных народов традиционно принадлежат "тому свету". При этом три категории умерших детей - некрещеные, мертворожденные, а также погубленные собственными матерями - становятся заложными покойниками, нечистой силой. Что, собственно, и случилось с Сарой Шагал. Этот неожиданный фразеологизм вынуждается нас по-другому посмотреть на всю ситуацию в целом. Сара по-прежнему сама принимает решение принять заманчивое приглашение графа, но сама ее чувственность, тоска, желание и готовность шагнуть в пропасть принимают оттенок трагичной предопределенности. Это как вирус в крови, который может не проявиться, но от которого уже никуда не деться. И в свете этого совсем иначе звучат многие строки: слова "Долгие годы я был лишь предчувствием в тебе" в Gott ist tot, одна из основных тем про "Будет ли тебе достаточно? Ты точно знаешь, что тебе никогда не будет достаточно!" из Einladung zum Ball, весь дуэт Totale Finsternis и даже предшествующий ему хор вампиров и хрестоматийное Sei bereit, Sternkind! (на фоне которого пресловутое "Час настал, Сара!" из либретто петербургской постановки звучит довольно беспомощно). Все это делает образ Сары если не более неоднозначным, то в определенной степени более драматичным и интересным - что для зрителей, что для исполнительниц данной роли. Поэтому нельзя сказать, что она проста и не требует каких-то особенных актерских талантов. Нет, эта простота обманчива. Образ, построенный на чувствах, требует того, чтобы его прочувствовали и поняли, - и тогда он играет десятками новых, свежих, вкусных красок. Это есть и у Корнелии Ценц, и у Джессики Кесслер, и у Маржан Шаки, и даже у Мэнди Гонсалес в безвкусно-кичевой бродвейской постановке. Это проявилось и у российских исполнительниц роли Сары, и у актрис многих других постановок, что позволяет выводам данного эссе претендовать на определенную долю истинности.