Элементы произвольной программы с букетом фиалок и неизвестным

      — Что-то голос у тебя странный.       — Всё в порядке, мам.       — Я тебя родила и вырастила, Кацуки Юри, и я прекрасно знаю, когда ты врёшь!       — У меня всё в порядке, правда. Мне пора, кладу трубку.       Я отложил телефон и выдохнул.       На самом деле я не врал. У меня всё было в порядке. У нас с Виктором — нет. Я вообще не был уверен, что всё ещё есть это «мы».       Это началось неделю назад… Нет, наверное, стоит перефразировать: у нас вдруг всё разладилось. Именно — вдруг, ни с того ни с сего. И это когда через неделю у нас пятая годовщина свадьбы!       Виктор вдруг резко ко мне охладел. У него был какой-то проект в агентстве, я так и не понял, какой именно: ничего внятного мне не ответили. Он уезжал утром, возвращался поздно вечером, принимал душ и ложился спать, ссылаясь на усталость. В своей комнате. Мы перестали есть вместе, мы почти не разговаривали, он забывал попрощаться или поздороваться и, того больше, перестал ко мне прикасаться. Кажется, даже когда он впервые появился в этой квартире под видом Сумире, мы и то были ближе, чем теперь.       Я не знал, что и думать. У меня были предположения, но я боялся их озвучить и уж тем более заговорить об этом с Виктором: однозначный ответ, может, и разрешил бы мои сомнения, но что, если я получу утвердительный ответ на тот вопрос, на который предпочёл бы услышать: «Нет»?       Возможно, Виктор просто устал. От меня. От наших отношений. Пресытился мной. Я всегда знал, что однажды это случится, но оказался к этому совершенно не готов. Почему так вдруг? До этого, кажется, всё было нормально. Кажется, кажется…       В прошлом году в это самое время мы с Виктором уже вовсю планировали, как отметим годовщину свадьбы, в этом же он до сих пор и словом не обмолвился, как будто вообще забыл об этой дате. Кольцо он, конечно, ещё носил, но если так пойдёт и дальше, то оно исчезнет с его пальца, быть может, скорее, чем я думаю.       У меня было слишком много свободного — лишнего! — времени, чтобы терзаться этими мыслями. Пару месяцев назад на соревнованиях я получил растяжение и до сих пор восстанавливался. Все проекты, связанные со льдом, конечно, отменили. В расписании образовалось здоровенное «окно», и я просто сидел дома, выбираясь только в больницу на реабилитационные занятия и в магазин. Восемнадцать с лишним часов бодрствования, не считая нескольких часов сна, бесконечно много, если проводишь их в одиночестве.       Именно сейчас, когда он от меня отдалился, я осознал, что кроме него у меня совершенно ничего нет: мой мир всегда крутился вокруг него, он мой икигай. Я выжил, потому что Виктор этого хотел. Я вернулся на лёд, потому что Виктор этого хотел. Я был с ним, потому что Виктор этого хотел. Что останется без него от меня? Что такое Кацуки Юри без Виктора Никифорова?       Я погуглил статьи о семейных отношениях. Писали, что мужья охладевают к жёнам, если те теряют привлекательность. Но я ведь изначально и не был привлекателен. Нестабильный вес, изуродованная шрамами спина, а теперь ещё и бедро, эмоциональная недоразвитость — полный букет! Далеко до идеала или предмета мечтаний. Наверное, стоило даже порадоваться, что Виктор продержался так долго.       В общем, ничего хорошего, и проницательная мама, позвонившая, чтобы узнать о моём здоровье, конечно же, по голосу определила, что «неладно нынче в Датском королевстве».       За два дня до нашей годовщины события приняли неожиданный оборот: мои проблемы, как всегда, решили другие.       Четверг, 18.45. Унылый домохозяин Кацуки Юри собирает бельё, чтобы отнести в прачечную жилого комплекса и постирать, а потом заняться готовкой ужина, который всё равно никто не будет есть. В это же самое время в прачечную идёт и доктор Асия, холостяк, живущий по соседству, чтобы постирать бельё после ночного дежурства в травматологии. Молчание нарушает лишь шум работающих стиральных машин. Двадцать минут стирки, которые изменили жизнь обоих — навсегда… Боже, похоже на сценарий мыльной оперы!       На самом деле было так.       Когда я спустился в прачечную, доктор Асия уже перекладывал бельё в сушилку. Мы поздоровались, завязался разговор о погоде. Я невольно порадовался, что этот ничего не значащий разговор меня отвлёк: двадцать минут в прачечной наедине с собой — это ещё хуже, чем одному в квартире. Стиральная машинка жужжит себе, ей наплевать, что у того, кто её включил, проблемы на личном фронте. Ни ей, ни кому-то ещё нет ровным счётом никакого дела до того, что происходит в твоей душе. А в этом пустячном разговоре можно притвориться, что всё хорошо, что ничего не происходит, что весна пришла, что сакура вот-вот распустится, что жизнь прекрасна и удивительна и что Кацуки Юри — часть всего этого, а не одиночества вдвоём.       — Кацуки Юри?       В разговоре повисла пауза, и вот теперь доктор Асия окликнул меня. Я обернулся и… в то же мгновение оказался прижатым к стене за плечи, а его губы впились в мой рот поцелуем — быстрым, жадным, глубоким. Сказать, что я на мгновение ошалел, — это ничего не сказать. Ничего подобного я не ожидал, так что поначалу только вытаращился на доктора, но тут же опомнился и отпихнул его от себя, вытирая рот ладонями.       — Что вы себе позволяете?! — рявкнул я.       Доктор посмотрел на меня вприщур:       — А что я себе позволяю?       — Вы… я женат… и…       — Ну да, на пальце у вас замечательное кольцо, которое ровным счётом ничего не значит, — с усмешкой подтвердил мужчина.       — В каком это смысле? — нахмурился я.       Доктор Асия задумчиво потёр подбородок:       — Вы заслуживаете лучшего, Кацуки Юри. Диву даюсь, как вы всё это терпите. Вы же потрясающий, такой потрясающий, что у любого крышу снесёт…       «Ну да, как у тебя только что снесло», — невольно подумалось мне.       — Откуда в вас столько терпения? Ведь он же вам изменяет, а вы…       — Что-о?!       Снова повисла пауза. Я едва ли не свирепо воззрился на доктора. Он, казалось, был удивлён:       — Неужели ни о чём не догадывались?       — Не имею ни малейшего представления, о чём вы говорите, — раздражённо бросил я.       — Я бы не стал вмешиваться, но считаю, что это нечестно, несправедливо по отношению к вам. Так что я всё вам расскажу: я видел вашего русского с другим мужчиной.       Я невольно ухватился рукой за угол стиральной машины. Где-то в глубине души я подозревал, что всё может быть именно так: Виктор охладел ко мне, потому что у него появился другой. Но я никогда не озвучил бы этого. А уж теперь и подавно. Я стиснул зубы и процедил:       — Вы ошиблись. Можете говорить что угодно, но бездоказательные обвинения…       — У меня есть доказательства, — возразил доктор Асия. — Сначала я и сам подумал, что ошибся, но не так уж много вокруг иностранцев с платиновыми волосами. С моей стороны это было, конечно… в общем, я проследил за ними… в тот день… и после. Они всю неделю ужинают вместе в дорогом ресторане, а потом около часа, а иногда и дольше проводят в love hotel. Я даже сфотографировал, как они выходят из отеля. Вот взгляните. — И с этими словами он показал мне на смартфоне несколько фото.       «Другого мужчину» на фотографии я знал. Это был Масаока, наш агент. За столько лет совместной работы в агентстве мы, конечно, сблизились, чтобы считать друг друга приятелями, но я никогда бы не подумал, что он… что они… К горлу подступил липкий противный комок.       — Это, должно быть, недоразумение, — выговорил я, вжимая запястье в висок. — Этому должно быть какое-то… другое объяснение.       — Посмотрите правде в глаза, Кацуки Юри, — возразил доктор, — ваш партнёр вам изменяет.       — Хватит! Вам-то что с того? Это не ваше дело, — разозлился я.       — Не моё? Возможно. Но я хочу, чтобы оно стало моим.       Доктор Асия попытался взять меня за плечо — или просто дотронуться, — но я с небывалым проворством юркнул мимо него и опрометью бросился из прачечной, забыв про бельё. Никогда я ещё так быстро не поднимался по лестнице! Пулей влетел в квартиру, заперся и прижался спиной к двери, держась рукой за грудь, где колотилось сердце.       Произошедшее в прачечной выбило меня из колеи, но не знаю, что шокировало больше: новость насчёт измены Виктора или то, что меня поцеловал кто-то другой! Прежде чем я успел додумать эту мысль до конца, я уже был в ванной и яростно полоскал рот и чистил зубы, с трудом справляясь с приливами тошнотворного отвращения от чужого привкуса во рту. Успокоился, только когда чуть ли не ободрал дёсны до крови. Даже думать о таком было абсурдно: целоваться с кем-то ещё… помимо Виктора.       В гостиной я бухнулся на диван, вжимая подбородок в плечо, и смотрел в одну точку, пока перед глазами не помутилось. Слёзы? Ну нет, этого ещё не хватало! Я вдавил ладони в глазницы, резко отёр лицо. Как бы ни было горько, как бы ни было страшно, пришло время во всём разобраться. К чему бы это ни привело. Когда Виктор вернётся, я задам ему конкретный вопрос и получу конкретный ответ, и будь что будет!       Приняв решение, я ещё раз умылся и стал готовить ужин. Овощной салат — самое то: нарезка овощей меня успокоит и настроит на серьёзный лад. Я рубанул по разделочной тарелке ножом, огурец развалился надвое. Побыл мямлей — довольно! И так уже дотянули до того, что посторонние люди вмешиваются, руководствуясь какими-то странными идеями.       К тому времени, как я наливал в тарелку заправку, щёлкнул дверной замок. Вернулся Виктор. Он бросил сумку на гэнкан, пальто — на вешалку, стукнул каблуками ботинок, снимая их о порог.       — Вернулся уже? — спросил я, ставя пакет с заправкой обратно в холодильник.       — Да, в душ и спать, — ответил Никифоров, проходя к ванной.       — Ужинать будешь?       — Нет.       — А, вот как, — спокойно отозвался я, проведя рукой по столу. Тарелка с салатом свалилась на пол и разбилась.       Виктор вытаращился на неё, потом на меня:       — Зачем ты это сделал? Я бы съел утром.       — Не съел бы, — тем же ровным голосом возразил я, — ты ведь больше не ешь то, что я готовлю.       Он приподнял брови и снова взялся за ручку двери в ванную.       — Ты мне изменяешь, Виктор, — сказал я. Я планировал задать ему этот вопрос, но вышло констатацией факта, не меньше.       Он развернулся:       — Что?!       — Доктор Асия видел тебя в отеле… с Масаокой… и любезно поделился со мной этой потрясающей новостью, — ядовито улыбнувшись, объяснил я.       Виктор на секунду опешил, потом зажал лоб рукой и пробормотал:       — Не думал, что ты узнаешь об этом так…       Я ухватился рукой за край стола, голова закружилась. До этого момента я всё ещё верил, что Виктор рассмеётся и скажет: «Мало ли, что он там видел! Ерунда всё это!»       — Я разочарован, Виктор, — выговорил я, стараясь держаться, но рот сам собой начал подёргиваться нервной судорогой. — Не этой изменой. Тобой. Знаешь, если уж я и должен узнавать, что ты мне наставил рога, так, по крайней мере, я хочу услышать это от тебя, а не чёрт знает от кого в самый неподходящий момент!       — Так, душ отменяется, — объявил Никифоров, ударив ладонью по выключателю, и, схватив меня за руку, потащил к входной двери. — Идём.       — Куда?       — Узнаешь. Одевайся.       Мужчина заставил меня одеться-обуться и потащил за собой из квартиры вниз по лестнице (лифт опять снабдили табличкой: «Ремонтные работы»). Ни с кем мы, по счастью, не столкнулись: то, как он волок меня за собой, не обращая внимания на то, что я часто спотыкался, не попадая с ним в ногу, могло вызвать лишние вопросы. На улице Никифоров поймал такси, запихнул меня в него, сел сам, быстро назвал какой-то адрес — я не разобрал, — и машина помчала нас неизвестно куда.       Виктор молчал, я тоже. Меня немного подташнивало при мысли, что мы могли ехать, скажем, в муниципалитет — подавать заявление на развод. «Не думал, что ты узнаешь об этом так…» Я стиснул зубы и положил руку на руку, прикрывая пальцами кольцо и незаметно крутя его. Это мог быть муниципалитет, но ведь все вещи остались в квартире: паспорта, инкан, телефон… мой телефон! Я сообразил, что оставил телефон на кухонном столе, не успел взять его, когда Виктор так неожиданно потащил меня из квартиры. А всё же, если муниципалитет, должен ли я соглашаться на развод? И неужели это у него настолько серьёзно, чтобы требовать развода?!       Но машина проехала мимо муниципалитета — стоило бы выдохнуть! — и остановилась только через два квартала. Виктор вылез из такси, вытащил меня, я дёрнул рукой, поскольку это было не только бесцеремонно, но и грубо. Куда он там меня ни привёз, стоило бы вести себя сдержаннее. Но тут я поднял глаза и увидел, что привёз он меня к тому самому love hotel, который показывал мне на фото доктор Асия. Я моментально взбеленился: уж лучше бы в муниципалитет! Какое унижение — вести меня в этот грёбаный отель, где он всю неделю предавался плотским утехам! Быть может, Масаока всё ещё в номере, упадут передо мной на колени и повинятся, будут умолять простить их или требовать отпустить Виктора, потому что он нашёл новую любовь? Это уж слишком! Всё, что угодно, но не такое унижение!       Я выдернул руку:       — Я возвращаюсь домой.       — У тебя денег с собой нет, — возразил Виктор.       — Пешком пойду.       — Со мной ты пойдёшь.       — Ещё чего! Ноги моей в этом месте не будет! Пусть сюда выходит.       — Кто выходит? — удивился Никифоров.       — Конь в пальто. Долго ты ещё будешь меня унижать?! Чем я это заслужил?!       — Вай, — отозвался он, высоко поднимая брови.       — Я. Возвращаюсь. Домой, — совершенно разозлился я. Ещё он мне тут «вайкать» будет!       Он крякнул, пожалуй, озадаченно, подхватил и забросил меня к себе на плечо — как мешок! — и понёс в отель:       — Ну, раз сам не пойдёшь, дотащить придётся.       — Отпусти меня немедленно! Что это ты выдумал! — вопил я, стуча кулаками по его спине. — Не пойду я с тобой!       — Конечно, не пойдёшь, раз я тебя несу, — подтвердил Никифоров, нисколько не обращая внимания на то, что от моих кулаков ему порядочно досталось.       Люди начали обращать внимание, переглядываться. Я ужаснулся: а если сфотографируют? Оставалось надеяться, что мы вошли — хм, «вошли»… — в отель прежде, чем кто-нибудь успел опомниться и сфотографировать. Виктор, всё так же со мной на плече, спокойно побеседовал с администратором, забирая ключ («От моего номера», — сказал он! Его номера!), и прошёл к лифту.       У меня уже начала кровь приливать к лицу от не слишком удобного, просто возмутительного положения.       — Отпусти, — потребовал я.       — Когда лифт закроется. Не хотелось бы ловить тебя по всему отелю, — рассудительно ответил Никифоров и, дождавшись, поставил меня на ноги.       Я долго не мог отдышаться. В висках пульсировало, каждый вздох-выдох отдавался неприятным покалыванием под кожей, веки казались тяжёлыми, как после похмелья. Наверняка и глаза покраснели. Я приподнял очки, потёр переносицу. Виктор бессовестным образом воспользовался, что я временно не могу сопротивляться, и почти беспрепятственно вытащил меня из лифта и доволок до двери одного из номеров. Я дёрнулся, но он ухватил меня за плечи и втолкнул внутрь. Я открыл рот, чтобы высказать ему всё, что о нём думаю, но так и остался стоять с открытым ртом и ползвука не издал, потому что дух захватило.       Начать с того, что в номере никого не было, кроме нас, да и не слишком этот номер походил на место для «перепиха», какими собственно и бывают номера в подобных отелях. Обстановка выглядела вполне пристойно, номер можно было бы спутать с номером в обычной, но дорогой гостинице, если бы я точно не знал, что мы только что вошли — хм, «вошли»! — в love hotel: широкая кровать с кремовым постельным бельём, шторы с цветочным орнаментом в пастельном стиле, ваза с несколькими цветущими ветками сакуры на подоконнике, передвижной столик с бутылкой шампанского в ведёрке со льдом. Правда, на тумбочке стояла подарочная корзинка с презервативами и прочими штуками для секса, но такие иногда выставляют и в обычных гостиницах — в номерах для молодожёнов или в «королевских» номерах. На кровати лежали свёрнутые и перевязанные шелковыми лентами халаты того же цвета, что и постельное бельё. А к стене был привален широкий транспарант с незавершённой надписью, выложенной бумажными цветочками-оригами: «Happy 5th anniver…», и коробка с цветной бумагой рядом.       — Что всё это значит? — замогильным голосом проскрипел я.       Виктор развёл руки:       — Хотел сделать тебе сюрприз… но чёртов докторишка всё испортил!       — То есть… ты меня всё это время игнорировал, потому что «хотел сделать сюрприз»? — уточнил я уж совсем гробовым голосом, нащупав рядом с собой стул и садясь на него, потому что силы разом оставили.       — Игнори… Боже, я не думал, что ты всё так воспримешь! — воскликнул Никифоров. — Ну да, я, наверное, увлёкся немного… и ты решил, что я тебе изменяю? — нервно засмеялся он, откупоривая бутылку и подставляя бокал под струю шампанского. — Такие глупости… Как будто я мог бы тебе изменить!       — Но я-то тебе изменил, — безжизненным голосом сказал я.       Рука Виктора дрогнула, он выронил бокал, тот покатился по ковру, шампанское разлилось.       — Ты… — выдавил он.       — Я потерял бдительность, и доктор Асия меня поцеловал.       — Поцелуй не считается! — с нереальным облегчением в голосе возразил Виктор.       — Дело даже не в поцелуе. Разве не должны партнёры доверять друг другу? Разве не на этом строятся отношения? Я изменил тебе, потому что усомнился в тебе — хотя бы и на секунду. Вот это настоящая измена.       — Ты имеешь на это полное право, — уныло ответил Никифоров, — после того… происшествия с Плисецким. Ничего удивительного, что у тебя остались какие-то сомнения на мой счёт.       — Ничего не было, — решительно возразил я.       — А?       — Между вами ничего не было, он мне признался, когда мы… помирились, — солгал я (о минете упоминать точно не стоило). — Не было тогда измены.       — Не было? — переспросил Виктор, широко раскрывая глаза.       Я утвердительно кивнул.       — Слава Богу! — выдохнул он во все лёгкие и завалился навзничь на кровать, раскидывая руки. — Как камень с души свалился! Всё время думал об этом… о том, как я мерзко поступил с тобой… Значит, не было ничего? Вай, стоит напиться сегодня, — неожиданно резюмировал мужчина, подскакивая с кровати и хватая со столика бутылку. — Шампанского?       — Пожалуй, не откажусь, — кивнул я. Выпить бы сейчас точно не помешало.       Никифоров налил нам шампанского, усадил меня рядом с собой на кровать, и мы молча выпили один бокал, другой… Обычно я быстро пьянел, но на этот раз был, что называется, ни в одном глазу. Вероятно, сказывался пережитый стресс.       — Сюрприз, значит? — проговорил я, снова подставляя бокал.       — Пять лет всё-таки, юбилей, — смущённо пожал плечами Виктор. — Подумал, что стоит отметить как-то по-особенному. Зарезервировал столик в ресторане, забронировал номер. Попросил Масаоку помочь с меню: ты же знаешь, в какой ужас меня приводят кандзи? Правда, не успели доделать, — кивнул он в сторону транспаранта, — и цветы ещё не привезли… Уже выпил? — удивился он, заметив пустой бокал.       — Почему love hotel? — спросил я, рукой показывая, что достаточно шампанского: может, и не опьянел пока, но мне совсем не хочется, чтобы потом сказалось выпитое и я начал творить… такое, о чём будет стыдно вспоминать.       — Ну… мы никогда в них не бывали, мне показалось, что это будет романтично, — объяснил Никифоров. — Я неплохой выбрал, правда?       Я поставил локти на колени, закрыл лицо ладонями. Чувствовал я себя просто отвратительно: стыдно, как я мог подумать о Викторе плохо? Подумал, что мы едем разводиться… А разбитая тарелка?       — Ну что ты? — Виктор привлёк меня за плечи к себе, дунул в макушку, поцеловал туда же.       — Не вышло сюрприза, — уныло отозвался я, — я всё испортил.       — Не ты, а этот треклятый докторишка. От него одни неприятности! — Никифоров залпом выпил ещё один бокал.       — И что делать будем?       — С доктором?       — Да нет, со всем этим…       — Для начала примем душ, потом спать ляжем.       — Но дома… — неуверенно начал я.       — Что?       — Я телефон забыл.       — Мой у меня с собой. Кому-то хочешь позвонить?       — Нет, просто если кто-то позвонит мне…       — Перезвонят на мой. А завтра утром я заскочу домой и привезу его тебе.       — Подожди, — не понял я, — в смысле?       — На ближайшие несколько дней этот номер — наш дом, — объявил Никифоров, поднимаясь и за руку поднимая меня. — И нашу пятую годовщину мы проведём именно так, как я и запланировал: свидание в стиле «ханами», ужин в ресторане, отель. Сюрприза не вышло — ну и что? Разве тебе будет меньше приятно провести этот день со мной таким образом?       — Нет, конечно.       — Значит, решено. Иди в душ первым, я ещё шампанского закажу.       — Тебе не хватит? — уточнил я, заметив, что его глаза уже начинают поблескивать, как это всегда бывало, если он перебрал лишнего.       — Это на случай, если нам станет жарко, — с улыбкой отозвался Виктор.       Я покраснел и пошёл в душ, захватив с собой один из гостиничных халатов. Он оказался шёлковым и довольно коротким (до колена, короче юкаты). Но спать в нём, наверное, даже удобно. Не уверен, впрочем, что будем спать одетыми или вообще спать, если припомнить тот огонёк в глазах Виктора.       Душ приятно освежил, смыл напряжение и вообще весь негатив, который я пережил в этот день. Угрызения совести всё-таки остались: жалко было разбитую тарелку и испорченный салат, не говоря уже о том, как я вёл себя перед отелем.       — Ой! — вскрикнул я, потому что, задумавшись, не заметил, что в душ ко мне зашёл Никифоров, и очнулся, только когда его руки легли мне на плечи. — Виктор?       — А кто же ещё? — покусывая моё ухо, спросил он.       Его ладони проехались по плечам вниз, оглаживая лопатки, бока, бёдра, прошлись кругом по ягодицам и нырнули к животу, шаловливо поглаживая пенис и мошонку. Я шлёпнул его по рукам, он засмеялся и ещё раз прихватил моё ухо зубами.       — Выходим? — спросил он, кладя руку на кран.       Я кивнул. Мы подсушили волосы, переоделись в халаты и вернулись в номер. На столике уже красовалась ещё одна бутылка шампанского, пустая исчезла.       — Слушай, сервис тут прямо как в обычных отелях, — удивился я. — Если верить тому, что я знаю о love hotels, ничего подобного там не бывает.       — Я же говорил, что выбрал самый-самый, — не без гордости ответил Виктор. — Номера тут стоят столько же, сколько «люкс» в пятизвёздочном.       Я издал удивлённое восклицание. Виктор засмеялся, довольный, что ему удалось произвести впечатление, и сцапал меня обеими руками под ягодицы, подталкивая к кровати:       — Нужно немедленно опробовать кровать, как считаешь?       — В-виктор… ай!       Мы упали на кровать, она просела под нашим весом, вытолкнула нас обратно, где-то что-то булькнуло.       — С водой кровать? — изумился я, шаря рукой куда достал и прихлопывая ладонью. Отзывалось гулким бульканьем.       — Ага. Никогда ещё на такой кровати… Юри?       Я упёрся руками ему в грудь, не позволяя перейти к чему-то большему.       — Слушай, Виктор, я должен кое-что спросить, — серьёзно сказал я, выбираясь из-под него и садясь по-турецки рядом. — Если не спрошу, мне это всю жизнь покоя не даст. Так что я просто должен спросить, понимаешь? Чтобы больше никогда к этому не возвращаться.       — Спрашивай, — не без удивления согласился Никифоров, подтягивая к себе подушку и подкладывая её под локоть (он перевернулся на бок).       — Ну… как у вас это было? С Плисецким? — покраснев, спросил я. — Ты говорил, что у вас были… отношения… Кто был инициатором? Как вы… ну… и вообще… А?       Виктор неловко улыбнулся:       — Вот же блин… Не думал, что ты об этом будешь спрашивать. Ну да ладно, раз уж я обещал… Отношениями я бы это не назвал: так, интрижка. Ничего такого… с моей стороны. Из любопытства, скорее…       — Он у тебя был первым? — с замиранием сердца спросил я.       — Что? Нет, у меня был до этого секс с тренером… — возразил Виктор и, заметив мои округлившиеся глаза и поняв, отчего я так отреагировал, поспешно воскликнул: — Нет, не с Фельцманом, конечно! Ещё юниорских времён опыт. Но тогда это был… пассивный секс… а с Плисецким… В общем, это было эксперимента ради — узнать, отличается ли секс с мужчиной от секса с женщиной. Раз пять или шесть всего и было… стандартный секс, минет… ничего особенного, как я и говорил.       Я покивал, слушая его, потом встрепенулся:       — Подожди, ты хочешь сказать, что у тебя и с женщинами было?!       — Да конечно было, — смутился Никифоров. — Стыдно вспомнить о том периоде моей жизни.       — В смысле?       — Звёздная болезнь. Обрушившаяся популярность. Можешь получить всё, что хочешь… или кого хочешь. В общем, я этим бессовестно пользовался. — Он закрыл лицо ладонью. — Боже, стыдно как… Я даже имён их не помню.       — Я об этом ничего не знал, — пробормотал я, припоминая все те газетные статьи, что собирал и вклеивал в тетрадку. Наверное, его «похождения» замяли, потому что газеты и журналы писали исключительно о спортивных достижениях и рекордах.       Я взглянул на мужчину с интересом. Хорошо, что я завёл этот разговор: есть ещё, оказывается, столько всего о Викторе, чего я не знаю!       — Так, получается, ты бисексуал? — подумав, спросил я.       Виктор вытянул губы трубочкой, стрельнул глазами по сторонам и проронил:       — Нет, я Юрисексуал.       Вначале я не понял. Японцу на слух такое воспринять сложно, вышло как: «лесбиян». Виктору пришлось достать блокнот и написать это слово, когда он увидел, что я не реагирую должным образом (а он от меня точно ожидал какой-то реакции!). Я взглянул на слово и тут же залился краской: первым шёл иероглиф моего имени!       — А что? Я хочу только тебя, у меня встаёт только на тебя, значит, я — Юрисексуал, — серьёзно объяснил мужчина.       — Виктор!!!       Но я невольно задумался: а как бы это прозвучало в моём случае? Викторофил? Ох, это уже как патология звучит!       — Господи, Виктор, ты вечно как скажешь! — простонал я, зажимая рот ладонями, чтобы не рассмеяться.       — Ещё будут вопросы? — поинтересовался Виктор, подкрадываясь рукой к моему колену.       На самом деле у меня были. Я посерьёзнел и спросил:       — Тебя всё устраивает, Виктор?       — О чём это ты? — удивился он.       — О нас. О наших отношениях… постельных, я имею в виду. Ты у меня первым был, так что у меня никакого опыта и… Я не знаю, что тебе нравится. Может, тебе чего-то хотелось, но я не мог тебе этого дать… по незнанию? — смущённо пробормотал я. — Быть может, у тебя есть какие-то предпочтения? Или фетиши.       — Если ты о тех кружевных трусах, то это было чисто из любопытства, — поспешно сказал Никифоров.       «Было ещё и боди кружевное», — мысленно добавил я, а вслух сказал:       — Я к чему? Если тебе хочется чего-то, то ты меня научи… я мог бы и… ну, не знаю…       — Это ты о Камасутре? — изогнув бровь, поинтересовался Никифоров. Губы его начали подрагивать улыбкой.       — Нет! Не знаю. Просто вообще говоря. И… помнишь, ты хотел… минет… — спотыкаясь на каждом слове, начал я. — Мы могли бы попробовать… прямо сейчас.       Виктор выгнул брови ещё выше. Я залился краской:       — Если хочешь, то…       — А ты-то сам хочешь? — прервал меня Никифоров. — На минете свет клином не сошёлся. Как я и говорил: всего лишь приятное дополнение. Мне просто хотелось доставить тебе удовольствие. Это ведь, не вдаваясь в детали, ещё одна разновидность поцелуя… только не в губы. Но это не значит, что я сплю и вижу сплошные минеты. Так что скажи честно: ты сам этого хочешь или…       — Сам, — пролепетал я.       Дело было, разумеется, не в том, что я «созрел» для этого. Дело было в Плисецком. Я не мог позволить, чтобы он сделал Виктору что-то, чего не сделал я, в чём-то обошёл меня… Нет, ни за что! Больше не хочу при встрече с ним невольно думать о сказанных им словах, представлять, как это было, — ничего подобного! Виктор это сделает, и мы закроем эту тему навсегда.       — Хорошо, — согласился Виктор. — Тогда прямо сейчас, да?       Я мотнул головой. Он попытался разложить меня в удобной позе, тут же выдохнул:       — Боже, как ты напряжён… Расслабься. После всего того, что я уже с тобой сделал, это просто детские игрушки. Ну, давай, будь умничкой, раздвинь ноги.       Мне показалось, что я превратился в деревяшку, — так нервничал. Виктор был прав, конечно. Я и сам не знал, почему так напрягался, когда речь заходила о минете. Наверное, на подсознательном уровне ассоциировалось с табу, которое ни за что нельзя нарушать. А ведь чем мы с Виктором, действительно, только не занимались! Он мне даже римминг делал, а уж римминг в пирамиде техник секса явно стоит на ступеньку выше минета! Но я его почти сразу нормально воспринял… хм, если можно назвать «почти сразу» пять неудачных попыток побега с «поля боя» в ванную. Ничего-то у меня с первого раза не получается.       — Юри?       Я неловко засмеялся:       — Прости.       — Да ладно тебе, вся ночь впереди, и этот Эверест тоже покорится, — поиграл бровями Никифоров, почти удачно вклинившись ладонями между моих коленей и теперь «со скрипом» раздвигая их в разные стороны. — Я ведь знаю, что это из-за твоей природной скромности. Нам, главное, начать, а потом всё пойдёт как по маслу. У нас всегда так, верно?       Я густо покраснел.       Виктор начинать не торопился. Он водил пальцем по внутренней стороне ляжки, вычерчивая линии вдоль вен, иногда прикасался губами. У меня по коже разбегались мурашки. Шраму на бедре он тоже уделил достаточно внимания, трогая его с тем же священнодействием, с каким незрячие люди читают по Брайлю.       — Он ужасный… — пробормотал я.       Никифоров уже почти прикоснулся к нему губами, когда я сказал это, но отреагировал странно:       — Хочешь, я сделаю себе татуировку?       — А? — опешил я.       — Попрошу перенести все твои шрамы на точно те же места, что и у тебя. Все до единого.       — Зачем? — поразился я.       — Зачем? Чтобы поддержать тебя. Я люблю их… их все…       — Не вздумай! — предупредил я. — Шрамы — это одно, а татуировка — совсем другое. Если сделаешь, мы тогда не сможем ходить в бассейн или в онсен: ты ведь знаешь, как японцы относятся к татуировкам?       — «Звёздам» вроде можно, — чуть пожал мужчина плечами, — телевизор глянешь — так у каждого первого…       — Однозначно нет. Мне достаточно того, что ты сказал, Виктор.       — Окей, — тут же согласился он.       Татуировку Виктор себе всё-таки сделал, но не ту, что он предлагал в тот вечер. Это была надпись мелким шрифтом у основания ствола; чтобы прочесть, нужно прижать пенис к животу, так что в общественных местах можно было смело появляться. «Собственность Кацуки Юри» — вот он что себе набил!)       К тому времени, как Виктор развязал пояс на моём халате, чтобы добраться до нужного места, я несколько расслабился, успокоенный его прикосновениями. Ласкать меня мужчина начал не губами, а ладонью, ощущалось как обычная прелюдия к сексу. Кровь разгорячилась, мешочек под пенисом набряк. Я медленно выдохнул: внутри затрепетало пробуждающимся желанием, на уровне рефлексов произошло, кажется, даже сфинктер набух. После таких ласк Виктор ведь всегда брал меня. Я едва не застонал, осознав, что до одури хочу ощутить боль и сладость соития. Боже, каким испорченным я стал… Если бы не твёрдое намерение поставить точку в моих сомнениях, я бы попросил мужчину — потребовал! — взять меня прямо сейчас.       Виктор, придерживая пенис ладонью, наклонился ниже и прикоснулся к головке губами — точно так же, как и тогда. Я замер. Он помедлил пару секунд, потом проделал то же самое, но чуть ниже, сбоку. И ещё раз, ещё ниже, и ещё раз… как будто наносил какой-то узор в одному ему известном порядке. Дойдя до самого основания, он снова вернулся к головке и запечатлел на ней ещё один поцелуй. Это были именно поцелуи, пожалуй, даже целомудренные, если только можно применить такое слово в данной ситуации. Как будто хотел этим сказать: «Вот видишь? Я же говорил, ничего особенного».       Внутри потихоньку нарастало напряжение: почти встало, совсем чуть-чуть осталось. Надеюсь, я реагирую как нужно? Или от этого ещё не должно вставать? Я замедлил дыхание на всякий случай. Никифоров между тем отнял губы от головки, высунул кончик языка и легко мазнул по крайней плоти снизу вверх, чуть сдвинул подбородок и проделал то же самое чуть левее, потом правее — так подтаявшее эскимо лижут, чтобы не стекало с палочки. Я залился краской и жаром. Кончик языка Виктора покружил по крайней плоти, рисуя спираль и обхватывая всё больше пространства, пока не обогнул головку полностью, не обвил её, как вьюн обвивает стебли. Губы его сомкнулись плотнее, покрывая купол, язык продолжал двигаться, иногда закручивая спираль по часовой, а иногда и против часовой стрелки, и всё это как-то неожиданно трансформировалось в настоящий минет.       Дыхание у меня сбилось, лицо разгорелось, я с трудом сдерживал стоны и желание двигать бёдрами в такт, они подрагивали. Виктор, почувствовав это, скользнул по моей ляжке ладонью, стискивая её и будто поощряя к действию. Я выгнулся, подаваясь бёдрами вверх, и тут же обмяк, чувствуя, что пик наслаждения пройден. Краска желания сменилась краской стыда: должен ли я был кончать именно сейчас?       Виктор, наконец, поднял голову, стрельнул языком по краям губ, двинул кадыком, сглатывая, и несколько раз лизнул влажную от слюны головку прежними лёгкими мазками кончика языка. Я зажмурился. Смотреть сейчас на мужчину было стыдно. Он, я почувствовал, как и в самом начале, обцеловал мой пенис со всех сторон, потом запахнул на мне халат и даже вернул пояс на место.       — Ну, твои впечатления? — произнёс он после непродолжительного молчания.       Я осторожно приоткрыл один глаз. Никифоров лёг на бок, подпирая голову рукой, и с явным интересом на меня смотрел. Впрочем, на его лице тоже был румянец, но был ли это румянец смущения или вожделения? То, что у него губы чуть припухли, смутило меня ещё больше.       — Если не в состоянии ответить, можешь просто кивнуть, — предложил Виктор, сдерживая улыбку. — Понравилось?       Я мотнул головой и молниеносно отвернулся, перекатываясь на бок. Он меня сцапал, прижимаясь ко мне сзади и слегка придерживая меня коленом за бедро, наверное, решив, что я, по обыкновению, спрячусь в ванной, как обычно делал, если градус смущения повышался до: «не знаю, как реагировать, так что лучше сбегу в ванную и отсижусь». Виктор уже хорошо выучил эту модель поведения, знал, когда и как вовремя провести контратаку. Я запыхтел, пытаясь выбраться из кольца обхвативших меня рук, но, разумеется, тщетно, так что сдался.       — Мы могли бы иногда это делать, что скажешь? — сказал Никифоров мне на ухо. — Кажется, твоему телу это понравилось.       — А это ничего, что я… — едва слышно пролепетал я.       — Кончил? — верно предположил мужчина. — Минет и подразумевает, что ты должен кончать в процессе.       Я полежал пару минут молча, елозя подбородком по руке Виктора, обхватившей меня за ключицы. Нужно было решиться на кое-что ещё.       — Виктор… — промямлил я наконец.       — Хм? — отозвался он.       — Теперь я, ладно? — сказал я, выползая из его объятий и неуверенно поглядывая на его удивлённое лицо.       — Тебе совсем не обязательно… — возразил он.       — Я хочу тоже, — категорично ответил я. — Только…       — «Только»?       — Только не смотри, ладно? — попросил я, краснея до ушей.       Виктор невольно засмеялся:       — Юри, Юри… Ну хорошо, я закрою глаза, идёт? Или, если хочешь, можешь мне их завязать.       Я пробормотал, что закрыть будет достаточно. Никифоров перевернулся на спину и смежил веки, два ряда ресниц сомкнулись.       — Не подглядывай, — на всякий случай сказал я, размышляя, как мне начать. Сказать-то я сказал, а вот сделать…       — Мы могли бы и отложить до другого раза, — не открывая глаз, предложил Виктор, как будто догадавшись о моих сомнениях. — Не нужно себя заставлять.       — Нет, сейчас, — твёрдо сказал я. Точку поставить нужно сегодня, и после этой ночи призраки прошлого меня больше не будут беспокоить.       — Окей, — отозвался Никифоров и заложил руки под голову.       Я набрался решимости и развязал пояс на его халате. Вот так сюрприз, у него уже стоит… Возбудился, когда делал мне минет, или в предвкушении минета, который сделаю ему я? Я осторожно потрогал крайнюю плоть кончиком пальца, неуверенно приблизил губы. Мы ведь были в душе, так что всё в порядке?       Кажется, я знаю, почему так предвзято относился к минетам: эта техника всегда ассоциировалась с чем-то грязным. С детства приучают мыть руки с мылом после похода в туалет, вдалбливают в голову, что нельзя лишний раз трогать половые органы, потому что там сосредоточие микробов, бла-бла-бла (а на самом деле — чтобы дети не научились мастурбировать, осознав, что прикасаться к пенису приятно). Разумеется, даже мысль о том, что эта штука может оказаться во рту, вызывает отвращение, если мысль об отвращении к физиологическим процессам прививают с самого детства, а знакомство с подобными техниками приравнивают к распущенности, и не дай бог кому об этом вслух сказать! Насчёт европейских семей не знаю, но в традиционных японских именно так всё и происходит. Я всего лишь продукт применённого ко мне воспитания.       Я стоически пытался повторить то, что мужчина со мной делал несколько минут назад, а ещё понять, нравится ли мне то, что я делаю, и — самое главное! — нравится ли Виктору то, что я делаю. Виктор легко постанывал, его ресницы вздрагивали, но глаза он, как и обещал, не открывал. Думаю, если бы он на меня в этот момент посмотрел, я бы со стыда сгорел: и без того неловко.       Ощущения были странные. Сначала я не мог избавиться от мысли: «О, эта штука у меня во рту»; потом, когда справился с собой и начал сосать, в голову полезли мысли о сексе вообще: «Он такой горячий, такой твёрдый, почему он у меня во рту, а не в…»       У Виктора на лице было полное блаженство, едва ли не «балдёжка», и это несколько примиряло с мыслью, что я не могу получить что хочу прямо сейчас, но у меня прямо-таки зудеть начало, честное слово, по всему телу!       Фейерверк! Я невольно булькнул, горло пережало спазмом. Удержать во рту, удержать… Я выпустил пенис мужчины изо рта и зажал губы обеими ладонями. Виктор, который к этому моменту открыл глаза, подскочил и подал мне несколько салфеток:       — Держи. Не нужно глотать, выплюнь. Юри?       Я сделал усилие, дёрнул кадыком, проглатывая. Никифоров приподнял брови, взял меня за подбородок и вытер мне губы салфеткой — так ребёнку вытирают, когда он за столом испачкается. Лицо у меня было пунцовое. Не могу пока на него посмотреть… Он между тем одёрнул полы халата, поморщившись, помял промежность. А я сидел с краю, как провинившийся школьник.       — Ну? — вдруг спросил он, передвинувшись по кровати на коленях и сзади обхватывая меня за плечи.       — Тофу, — пробормотал я.       — Что?       — На тофу похоже… вкусом, — пояснил я.       Виктор разжал руки, навзничь свалился на кровать и расхохотался.       — Виктор! — обиженно воскликнул я, оборачиваясь к нему.       — Прости, прости… Боже, Юри! Тофу, ты сказал?.. Ха-ха-ха… ха… ха… ох… ха-ха… — Он перекатился на бок, зажимая подреберье руками.       — Виктор!       — А знаешь, — по-прежнему смеясь, сказал Никифоров, — это же гениально! Можно как шифр использовать в разговоре, и никто не догадается, о чём мы говорим: «Хочешь сегодня тофу?» — «Нет». — «А я бы не отказался».       — Виктор!!!       Я сбежал в ванную, красный от стыда. Если он на самом деле однажды у меня такое спросит, да при посторонних, я после этого вообще на люди выходить перестану! А вдруг кто-нибудь поймёт?! И зачем я только сказал ему, что вкус спермы похож на тофу! Нужно было промолчать, знаю же Виктора, как он цепляется к словечкам!       Я принял душ, хорошенько прополоскал рот. В ванной появился Виктор.       — Я шампанское открыл, — сообщил он, проходя в душевую кабину и включая воду.       Я кивнул и ретировался обратно в номер.       Шампанское показалось горьким. Я выпил полбокала, сел на кровать и шумно выдохнул. Теперь долго ещё будет казаться, что у всего вкус… тофу.       В голове по-прежнему был ералаш. Кажется, эта ступень нашей «эволюции» стала точно контрольным выстрелом, только не по Плисецкому, а по мне самому. То, что я ощущал во время минета… те мысли, что теснились тогда в голове… сексуальная одержимость? Если подумать, то в последнее время инициатором секса выступал именно я. Кошмар какой, что Виктор обо мне думает? И эта-то ссора больше началась из-за того, что он ко мне неделю не прикасался, а вовсе не из-за слухов о «другом мужчине». Во что же я превращаюсь?       — Юр? — Никифоров вышел из ванной, присел возле меня на корточки.       — Что? — отозвался я, нерешительно поднимая на него глаза.       — Я ведь говорил: мы не будем заниматься тем, что тебе не нравится. Так что не переживай, если не понравилось, — ободряюще сказал он.       — В том-то и дело! — едва ли не с досадой отозвался я. — Наоборот. Но теперь мне из-за этого страшно.       — То есть? — изумился Никифоров.       — Понимаешь… Мы столькими вещами занимаемся… и мне нравится всё это. Но я с каждым разом становлюсь всё…       — Искушённее? опытнее? — подсказал Виктор, когда я замолчал, сбившись.       — Развращённее. Сам на себя не похож, если сравнивать меня со мной десятилетней давности. Как будто становлюсь кем-то другим… каким-то другим… не самим собой… особенно когда мы… ну, ты понимаешь, — залился краской я.       — Не понимаю, страшно-то почему?       — А вдруг ты меня разлюбишь?!       Виктор засмеялся.       — Виктор! Я ведь серьёзно, — обиженно протянул я.       — И из-за таких глупостей ты переживаешь?       — Это не глупости…       — Конечно, глупости. Как будто что-то в силах заставить меня разлюбить тебя! — фыркнул он и несильно щёлкнул мне по лбу, я зажал лоб обеими руками. — Я ведь говорил уже раз сто: так просто ты от меня не избавишься, Кацуки Юри, ясно?       Празднование нашей пятой годовщины прошло точно по плану. Впрочем, «пятая брачная ночь» несколько затянулась: в отеле мы провели, считая два дня перед собственно датой свадьбы, целую неделю. А потом, когда пришло время возвращаться домой, Никифорову пришлось меня до такси на себе тащить, потому что после непрекращающегося всю неделю секса я с трудом мог не то что ходить, но даже просто стоять. Виктору тоже нездоровилось: у него прихватило поясницу. Пришлось взять ещё несколько дней отгулов, чтобы прийти в себя: на телевидении в таком виде появляться было уж точно нельзя!       Через несколько дней после нашего возвращения домой я снова столкнулся с доктором Асией — на лестнице.       — Добрый день, Кацуки Юри, — как ни в чём не бывало поздоровался доктор.       Мне было неловко на него смотреть, но когда я всё же взглянул, то тут же воскликнул:       — Боже, что у вас с лицом?!       — Небольшое недоразумение, — поморщился доктор и потёр разбитую скулу.       — Подождите, это… Виктор сделал? — осенило меня.       — Мне за вас страшно, — признался доктор Асия. — Если этот русский такое позволяет с незнакомым человеком, то представляю, как вам достаётся!       Я смутился и поспешил уйти. Пожалуй, ему не стоило знать, что в нашей паре «доставалось» всегда именно Виктору!