you are (not)

Последний раз он видел Наташу два года назад. Она была близка к провалу, как и все, выбравшие чью-то сторону не-добра, и улыбалась так, что нанизанные на ее губы вишни трескались, оставляя брызги сока на лице. Наташа была в равной степени победителем и побежденным: в ее сердце Стив и Тони пятьдесят на пятьдесят, как добро и зло в вольной последовательности; она знает, какая на вкус победа. (Для Тони чужая победа – попадание в цель и удары до гулких ударов его сердца, готового раскрошить ребра и отдаться тому, кто предназначен; костюм, разламывающийся под руками Стива, будто Роджерс – не вымороженный изнутри солдат с льдистой накипью в сосудах, а тот самый человек, для которого можно не просто вытянуть чернила из "ен" ("мне оно не нравится, Тони, понимаешь?") под собственные сметающие бетонные стены крики. Ради него Тони стянул бы с себя кожу, вывернулся бы наизнанку, оставив лишь фарш из костей и мяса, только чтобы чертово "Стив(ен)" проступало его любимым шрифтом. Не победа – чужое знание, куда бить.) Сейчас Наташа – женщина из раскрошенной пудры, чьи потускневшие локоны разбивает на десятки маленьких рыжих всплесков ветер, а юбка развевается лепестками невинных лилий. Он никогда не узнал бы ее, спецагента в псевдолатексном костюме, в этом человеке, если бы не назначенная встреча и отсутствие других людей. – Выглядишь так, словно вернулась из Камартаджа, – хмыкает Тони, когда Наташа оказывается в его объятиях, прижатая настолько, что, кажется, может слышать ровное биение сердца. От нее действительно пахнет чем-то альтруистично-травяным, ароматом, тесно переплетенным с черными волосами с проседью и антикварным глазом-медальоном, безразличием и вспыльчивостью. Это идет Наташе так же, как и брутальный запах пороха с апельсинами; она словно Наташа-балерина с воздушно белоснежной пачкой и светлыми надеждами, оставившими на ее теле столько шрамов. – Откуда? – насмешливо спрашивает она. Голос разбивается о грудь Тони в броне, но она ничего не говорит об этом, потому что нож за поясом оставляет красную мозаику на ее бедре. – Я пропустила несколько уроков географии? Этот вопрос заставляет Тони улыбнуться, вспоминая, как он произносил те же слова, только Стивену он не верил ни капли, а Наташа пусть и смотрит на него со старыми искрами ведьмовских зелий, танцующими вокруг радужки, но заинтересованно подбирается, будто плечи за спиной стягивает нитью новых неприятностей. – Ты много чего пропустила, – он едва заметно запинается, не смея окрасить все в черный оттенок ее клички, – Наташа, но это мало похоже на урок географии. Ты веришь в магию? – Помнишь, с нами была такая девочка, Ванда зовут? Или ты предпочел забыть всех на стороне, – поджимает губы без сорванных войной вишен, они теперь – полупрозрачный неспелый крыжовник, и нежеланные слова с них не выдавишь, – на другой стороне? Антинаучно, но факт. – Мне надо познакомить тебя кое с кем. И если это похоже на смотрины, Тони не виноват.

***

Тони в маршрутном листе Стивена каждый вечер и никогда – утро. Тот прорезает путь в Башню горящим обручем ровно в девять, точность остаточна от докторского звания, и уходит обратно сквозь дымящуюся лунку, закрывая ее собой, пока Старк склеивает ресницы в актерском потуге. Тони в маршрутном листе Стивена пятьдесят первый вечер и первое утро. Стрэндж остается пародией на мираж, галлюцинацией от благовоний, и Старк удивлен. Он укрывает мага одеялом, свидетелем паломничества Стивов, и варит крепкий кофе. Тони знает, что не запланирован Стивеном и причина изменений – чужая усталость и пустота в пентхаусе так же, как и то, что припорошенная сливками улыбка Стрэнджа, должно быть, выглядит забавно. Тони смотрит на него. В волосах Стивена гнездятся наслаивающиеся на седину солнечные лучи, и он беззащитен до гулких ударов сердца, готового раскрошить ребра из-за тревоги. Стрэндж путается конечностями в простыне и одеяле, заворачивается в тканевый клубок, как не делал никто до него, и его витражные руки дрожат под аккомпанемент неразличимого шепота. Он содрогается каждый раз все сильнее, выгибая позвоночник так, словно кто-то пользуется им, как кнутом, и вокруг летают рыжие искры. Тони зовет Стивена, но голос не пробивает толщу сна, поэтому ему приходится опуститься на кровать, начиная разматывать кокон. Стрэндж лишается защиты неохотно, пальцы изламываются по черным швам в попытках удержать ее, но он просыпается только тогда, когда Старк окончательно вытягивает из-под него одеяло и заново накидывает сверху. Стивен все еще в своем полубреду, и сфокусироваться на растерянном Тони и аромате кофе сложно. Он все равно слышит тихое: – Ты можешь оставаться на ночь, – и оно кажется громче любых сказанных до этого слов.

***

В Башне все так же пусто, и лифт засасывает на этаж пентхауса вакуумом безнадежности. Там едва ли не пустее Башни в целом, только алеющий плащ за стеклом мастерской маячит переливающейся подкладкой в крови; серебрящаяся стена закрывает его, как бабочку в рамке, и ворот разочарованно поникает, когда Тони не бросается узнать, что случилось. Наташа проходится по комнате со старой выправкой, балерину выбил лифт и резус-факторный багрянец, рассматривает застекленные рисунки без лабиринтов отпечатков пальцев на поверхности, словно их не трогал никто никогда. В доме Старка стерильно. Она не спрашивает ничего, плащ дробит своими ударами ритм ее шагов, и Тони зажат диссонансом восприятий едва ли не до панической атаки. – Ты уже можешь начинать рассказывать. Гул пульсирует во вздувшихся сосудах на висках, и все – вращающийся сюрреалистичный маятник, и Тони, кажется, задыхается, и картинки перед глазами – сплошной плагиат Ван Гога и Дали, и темп биения нарастает, метя прямо в сердце, и тибетские благовония, замешанные на спирту, забивают ноздри до кровавых ран. Тони падает в вакууме на самое дно, сбивает костяшки о стенку банки и видит перед собой Наташу. Она – якорь из реальности. Старк смотрит на по-солдатски собранную Романофф с ощущением полной беспомощности и чувствует, как ее ладонь ложится на запаянную дыру от реактора. Он содрогается от прикосновения, но это только больше осаждает его, прижимает ко дну, и маленький Старк из банки проламывает преграду и летит вниз. Тони оглядывается на артефакт, разбивающий уголки воротника-кулаки на заломы и складки, и не может не думать о том, что где-то нужна его помощь. Он ступает ближе к стеклу, касается красной ткани сквозь преграду, и будто чувствует все больше холодеющую жидкость на пальцах. Она стекает по его руке, прочерчивая дороги выпуклых вен, и падает на пол, разбиваясь на десятки строевых лужиц у ног Старка. – Что-то со Стивеном, – голос хриплый и на гране слышимости, вкроенный в паузу между немыми стенаниями, – я не могу его оставить, Наташа. Побудь здесь, я скоро вернусь. Романофф молчит и смотрит в удаляющуюся спину, которую постепенно покрывают черепицы брони, и все вопросы уходят вместе с исчезнувшим плащом. Она знает, что Тони изменился и что красно-золотой металлик покинул его гардероб, но еще она видела, как пальцы Старка склеились в кулак, когда он подумал о своей неспособности помочь, и слышала интонацию, которую она надеялась больше никогда не различить; если Тони и надел бы костюм еще раз, то лишь для важного человека.

***

За профилем Стивена сквозь суррогат холеных стекол квинджета мерцают миллионы огоньков, и какой-то небесный грузовик увозит солнце все дальше за горизонт; иллюминационные путеводители по городу переливаются сотнями разных оттенков, но самая яркая точка на карте – потухшая Башня в свете окружающих ее зданий. – Мне нужна твоя помощь, – Стрэндж говорит резко и отрывисто, сбивая ритм щелкающих слов. – Появились кое-какие проблемы, и было бы хорошо, если бы ты присутствовал при их решении. Пылающий круг плывет все дальше, открывая дорогу маршевым комбинациям для подсветки, чеканящим раз-два-на три слепящими вспышками. Они складываются в кажущиеся ничтожными с высоты сотни слов, среди которых теряется то душевное двухосновное. Город горит газовыми трубками да отражениями в стеклах. Тони отводит взгляд, сжимая губы в одну надрезанную полосу, и вдыхает настолько глубоко, что чувствует потерявшийся в легких запах магии и чабреца. Это не успокаивает, только раздражает воспоминаниями о метаниях Стивена на инородных простынях и его руках-идентификаторах, дрожащих от холода снов. – Я не смогу ничего сделать, понимаешь? – Старк говорит умоляюще, едва не срываясь на жалкий скулеж, его голос не столь крепок, как мог бы быть в броне, под слоем защиты и уверенности. – Я поклялся себе больше не надевать костюм. Мне жаль, Стивен, я хотел бы тебе помочь, но паникующий человек в груде металлолома вряд ли принесет пользу, так? Стрэндж смотрит на него не отводя глаз, взглядывается во вздувшуюся жилку на шее и молчит. Старк сидит осунувшийся, охлажденный чужой заоконной иллюминацией, что отмигивает секунды пустоты затертым стеклами светом, и пресекает попытки Стивена сгладить углы прикосновениями. Тони отгораживается барной плоскостью, блестящей кислотно-синим, и новым барьером. – Ты не сможешь вечно прятаться. Когда-нибудь надо будет сделать этот шаг, так почему бы не заняться обдумыванием этой возможности, пока есть время, а не потом поступать так от безысходности? Старк отвечает потерянным во всевозможных комбинациях взглядом и подлетающими вверх плечами, облученными вечерними полутонами, темнота поглощает его, оставляя только редкие блики света на местах, где синел реактор и горели флуоресцентные глаза. Железный человек завален обломками красно-золотого, и никчемные остатки в самом Тони не способны откликнуться на слова не его Стивена. – Нет, Стив, – из его голоса, летящего вниз к каменному полу, можно высекать искры, но для этого есть Стрэндж, – ...ен. Не сейчас. И не ради не-соулмейта.

***

В волосах Стивена запуталась жара с сухими скрежещущими молниями, выжегшими орнаменты на листьях реликтовых деревьев, и пальцы, наверное, жутко греются в его шевелюре, но Тони не чувствует ничего, кроме удовлетворения, потому что Стрэндж лежит на мраморно белой койке, а не в луже своей крови, как это было неделю назад. Тони влит в металлический каркас, отдающий холодными импульсами вниз по хлысту позвоночника, и заперт там боязнью чужого реваншизма и желанием защитить того, кто дорог. Старк растворяется в изрешеченном магией железе до самых глаз, которые остаются гореть на изнанке светящихся экранов, теряется в неосязаемом жаре топки, боясь пропустить пробуждение Стивена. Перчатка касается седых прядей особенно бережно, нежнее, чем это смогли бы сделать наждачные кончики пальцев, и перебирает их, несмотря на вспыхивающие красным жаринки. Солнечные лучи играют с волосами Стрэнджа, рисуя дорожки светло-чернильных бликов, и Тони хочется придвинуться ближе и прочертить их носом, вдыхать замиксованный с лекарствами запах Стивена. У него аромат сандала и шафрана, и едкий дух препаратов выбивает всю изысканность; Старку похуй, как далеко зашла диффузия, главное – что чувствуется это так, будто Стрэндж создан для резкости и неопределенности. Глаза Стивена – зеленая топь, в которой Тони дрейфует с самоотверженностью. – Сними костюм, Старк, – шепчет. – Ты в безопасности. Тони улыбается под литым слоем сплава, и улыбка эта расколола бы шлем надвое своим острием, но она глушится металлом без единого звука, оседая горечью в мыслях. Он собирается сказать, что костюм не защищает, уже не защитил его от Стива и теперь – от Стивена, и что он охраняет Стрэнджа, а не печется о своей безопасности, когда маг трогает перчатку, не пытаясь снять ее. Стрэндж выводит на броне ведомые только ему руны треморной рукой и растягивает губы в перекроенной новым шрамом улыбке. Тони машет головой, неспособный произнести ни слова со спертым дыханием, и повторяет про себя "это он-это он-это он", каждый раз падающее и разбивающееся о преграду. Стрэндж тянется к Старку так, как может со своим иссеченным телом и силами на исходе, тянется всеми мыслями, являясь пред ним лишенным телесной оболочки. – Забудь все, что видел, – проекция виснет в воздухе легким кровавым облаком, готовым пролить дождь в любую минуту. – Ты не должен был вмешиваться, это мои дела. – А ты не должен был собираться умирать, – без меня, – один, понятно? Ты не спас бы мир в одиночку, своей смертью во имя чужого просветления. Это глупо, Стивен. Тони смотрит с укором сквозь расширяющуюся дыру в маске, и Стивен возвращается обратно, отнимая руку от красного металла. Оба молчат, потому что понимают, что бесправные, не имеют оснований на предъявление претензий друг другу, и тишина окликается черным зовом между ними, застывшими в своих позах, словно жуки в янтаре. Секундная стрелка старомодных часов разбивает безмолвие на равные доли и делит их, откладывая порции для Старка и Стрэнджа. – Забудь. Это могло быть делом Железного человека, но его давно нет, а Тони Старк в чужеродном костюме мне не поможет, – Стивен рубит едва зажившие места, рассекает зарубцевашуюся плоть до фонтанов из крови и гноя, видеть это больно, настолько, что кажется, будто все раны – его собственные. Стрэндж знал, что увечья, наносимые им, не повторяют чужие, но не знал, что есть другие варианты защиты. – Мы просто трахаемся, Тони, и иногда спасаем мир. – Что забыть? То, что не понял? Стивен улыбается, словно Стив перед тем, как въебать под дых, и собирается сказать, что все это временно и он вернется; он не уверен, что будет кого ждать, и молчит.

***

– Готов начать отвечать? – спрашивает Тони спустя дробящуюся на шоты вечность. Стивен жалеет, что не применял магию в чертовом споре на трезвость, но все равно скатывает рукав рубашки в неаккуратный валик у локтя, открывая пустейшую кожу из тех, что видел Старк. После выжигания имени всегда оставались следы: синюшние пятна оплавившейся проволоки букв, яры, заполненные трудно выводимым пигментом, память о разбивающей черепушку надвое боли. Запястье Стрэнджа чистее любого заштопанного полотна. – Как? Стивен пожимает плечами с открытым забралом-рукавом, склоняется к раскаленному подсвечнику и опаляет свою руку на месте, где мог бы вспухнуть ожог от выеденного имени. Тони не останавливает его, не успевает за импульсивностью да упрямством, лишь хватает руку ладонью вверх, подставляя рану под свои прохладные выдохи. – Это чтобы ты не думал, что у меня частичная регенерация, – Стрэндж хихикает по-пьяному хрипло и не схематично, и смешок кутается в заостренном воротнике плаща. – Там всегда было пусто. Воздух заканчивается; в паузу вливается дозированный свет, боль и алкоголь. Стивен игнорирует расплывшуюся по всей коже дрожь напополам с покалыванием, волна проходит приливом от пораженного места и накрывает его с головой. Он отплевывается от залитой в уши и нос несдержанности, пряча уже не вощеную кожу под тканевым покровом, и смотрит на Тони выжидающе, с подготовленной для анализа катализированной реакции базой. – И ты не догадываешься, кто твой аноним? – Никто не знал имя Старейшины, – Стивен содрогается на последнем слове, – словно она его скрывала, и никто не знал, чье имя она носит. Тони выглядит жалким в своем сожалении, таком не подходящем для случайных комбинационных отношений-казусов, попадая в рамку граней шота, как в деревянный багет. Сквозь донышко Старк – расплывающийся круг с неуместно опущеными интонациями и глазами, и кожа у него янтарно-коричневая, играющая на границе полоски солнечных лучей. Стивен вертит стеклышко в руках, больше не боясь порезаться (больше никогда не боясь), и наклоняет его в разные стороны, чтобы поймать правильный художественный ракурс для Тони. – Сколько лет, ты говоришь, ей исполнилось? У нее не было склероза? – Стрэндж не смеется, даже не улыбается больше, понимая Вонга теперь, как никогда раньше. Он едва не теряет ограненную рюмкой краску среди тысяч возможный комбинаций осколков, отматывает действия назад с помощью Ока и останавливается на том же месте, чувствуя, как чужие слова оседают на языке пеплом и жаринками. – Ну, знаешь, забыла свое имя и забила. – Шутит человек, исправивший свою судьбу. Тони чувствует точечное попадание по болевой точке, но этого недостаточно, чтобы выбить из-под него стул и бросить, заключенного в призме шота. Стивен опускает свою псевдолупу на стойку с громким стуком, звенящим напряжением и раздраженностью, и начинает отсчет от десяти до нуля спокойствия. Старк только смотрит, не замечает ни сомкнутых пальцев, ни сведенных ломаных лопаток, и думает, что разговор отбрасывает их назад, на давно откинутый за неимением доказательств этап "может-ты-мой-соулмейт". Его тянет спросить: "Может, ты моя половина?"; звуки сгущаются в горле до полного затвердевания, кашель вот-вот расколет их на терпкие ломти, вяжущие язык. – Я был уверен, что Стив – мой соулмейт, кроме того, это просто две буквы, которых больше нет, – объясняет Тони. Его доводы сухи и конкретны, как и голос, чья влага ушла сквозь трещины вьющих свою паутину проколов. – Это ведь не изменит личность моей пары. Стивену горько от знаний, гнездящихся в черепной коробке, правда давит изнутри невыносимым грузом, и он сопротивляется, смежает губы до онемевших светлых пятен и залегших носогубных морщин, хотя позже все равно сдается, как всегда, когда он не маг. – Да, только это твое "Стив" окажется самым редким обращением к соулмейту, – шипит он. – Метка теперь бесполезна, понимаешь? – Это было бы сущим издевательством. Тони не говорит, что отрекся от попыток найти того самого после паломничества пятидесятого? шестидесятого? Стивена в его дом; Стрэндж не говорит, что он – тоже верующий.

***

Тони не объясняет Наташе ничего (сложно рассказать о том, чего не знаешь) – просто тянет ее к стойке, вертя в руках бутылку виски, она все понимает сама и весело ступает на борт алкогольных качелей к Старку. Карусель кружится с максимальной скоростью, закручивая временную спираль вокруг градусного центра.

***

Амулет лежит на столе, перевязанный красно-синей ленточкой. Стивен не думает, что это хорошая идея: отлить копию Ока Агамотто, но потом видит, как Тони рад, что может сделать что-то для него, пусть и лишенное сути артефакта, зато наполненное заботой, и сдается. Старк улыбается победно, когда Стрэндж вскрывает подарок и смотрит на металл так, будто там скрыты сотни вырванных страниц из библиотеки Камартаджа; нагретая лучами солнца горная зелень и стремительные реки переплетаются на дне его зрачка под наблюдением Тони. Стивен не знает, как реагировать, потому что никто не тратил на него столько времени для того, чтобы просто сделать приятно, и ему больше, чем приятно – металл в руке вибрирует, посылает колкие волны по всему телу, и Стрэнджу тепло. – Спасибо тебе. Стивен делает вид, что не замечает отсутствие стеклянного бокса со щитом Капитана Америка, в конце концов, с именем-переходящим знаменем стоило ожидать продолжения цепочки; Тони не смеет коснуться собственного творения, чувствуя горячие ладони на своем вибраниумовом сердце. Стрэндж не спрашивает, зачем, как и откуда, Тони расскажет ему, когда будет готов открыть значение подарка. А пока оба могут смотреть друг другу в устланные росой глаза, думая, что это их самый счастливый момент, и солнце помогает теням слиться в одну, равномерную и четкую, как и (без ведома) зашедшие в чернильные пазы души.

***

Тони считает глухие удары капель о пол, каждый раз сбиваясь на тысяче и начиная заново. Вдоль позвоночника тянется вспухший из-за воды желоб, мороз которого пробирает до фантомного реактора в груди, и стук учащается, пока на Старка не льется консервированный душевой дождь. Ему холодно. Пятница отрегулировала температуру, и вода – почти кипяток, но он, промороженный, маринованный в ожидании и алкоголе, чувствует лишь пробирающуюся по стенках сосудов изморозь. Капли разбиваются о ледяной кафель, оставаясь мелкой дробью на поверхности, и Тони водит пальцем по точечным лужам, соединяет их в прозрачные, складывающиеся в "С-т-и-в" дорожки. Татуировка откликается переливанием букв, руку прожигает до запаха жареной плоти, который перебивает стойкий озон, и когда Тони добавляет "е-н" своей кровью, запястье опаляет болью так, что перед глазами мелькают салютные всполохи. Он разглаживает рифленую именем Стрэнджа кожу, оставляя буквы вариться в потеках алого, и с трудом поднимается. "Стивен", вписанное по контурам швов, застывает на стене ровно на оставшуюся вечность, как и срегенерировавшая надпись на руке. Тони всегда называет Стрэнджа Стивеном, и только один раз – сейчас – Стивом; Тони всегда ошибается и делает правильно лишь однажды, когда уже поздно. Порезанный на лоскутки плащ с этим согласен.