Покоривший Смерть

      Люди настолько заняты собою и своими ежедневными проблемами, что они почти никогда не дорожат самым драгоценным, что только могут иметь — своим временем. Они никогда не задумываются о том, что будет с ними завтра, через пару дней или недель. Они просто живут, зачастую прожигая свои дни без какой-либо пользы или радости для них самих же. А потом внезапно наступает такой момент, когда они понимают, что всё, это конец. Глупые люди вмиг теряют все, чем так сильно дорожили, но об этом и не знали. Они жалеют о своих поступках, молят Судьбу даровать им второй шанс, грезят о следующем разе, но…       Следующего раза у них уже никогда не будет.

***

      Отведенный час начинает истекать. Последние крупинки жизни из песочных часов бесшумно сыпятся в общую кучу вниз, теряясь там в небольшой горстке песка. Наблюдавший все это время за часами безразлично окинул их взглядом, устало прикрыв глаза. Для него это было уже не ново.       Восседая в полумраке, темная фигура неизвестного встает со своего места, без спешки направляясь куда-то вглубь. За ней словно шлейфом тянулся лютый холод, способный пробирать до самых костей любого смертного, причиняя боль и страдания. Кристально чистая поверхность пола отдавала эхом глухие шаги незнакомца, заполняющие собой все пространство вокруг. Монотонное постукивание брегета в собственном кармане мог услышать лишь сам хозяин, привыкший к столь обыденным звукам. Мужчине спешить было некуда. Для него времени никогда не существовало, ибо он сам был тем временем. Был его повелителем, тем, кого простой люд до жути боялся и уважал. Кого воспевали в песнях, величали в легендах; пугали им детей и подростков в своих ужасных историях на ночь. В его ледяных руках таилась ни с чем не сравнимая и не соизмеримая власть. Возможно, имея такую власть человек, он бы просто сошел с ума. Он был могущественным, словно Бог, но кем-то хуже самого Бога в разы. В разы хладнокровней, жестче и безразличней.       Для многих Бог — это само благословение, дарование жизни и милосердия. Снисходительность к человеческим грехам, доброта и безграничное сострадание. Это тот, кто порождает все новое, кто дает второй шанс, кто дарит надежду. Спасающий от бед, помогающий в трудный час, да и просто вечный обитатель нашей бренной души, хранитель спокойствия и совести. Однако кем бы ни была та черная фигура, ничего хорошего о ней сказать было нельзя. Хотя, так ли это?       Впереди него таилась бесконечная даль, откуда виднелся едва заметный источник света. За всем этим мраком однозначно находился лучший путь, нужно было лишь добежать до него. Но бежать долго, мучительно долго, словно всю вечность, данную человеку. Сквозь миллионы-миллионы маленьких фотографий, повешенных на тонкие нити, чьи истоки невозможно было узреть в вышине.       Он проходил между рядами, уверенно шагая вперед. Им не было конца, ибо обитель его была бесконечно огромна, как и мир вокруг нас. Его взгляд был пуст и одновременно глубок, дик и спокоен, жуток и приятен. Он был всем и одновременно ничем.       Костлявая рука с безупречно изящными пальцами игриво обвила одну из подвесок, внимательно глядя на подростка, смотрящего куда-то вдаль с маленькой фотографии. Нить, на которой висело фото, по сравнению с остальными напоминала длинный фитиль, который медленно сгорал. Черный ворс еле удерживал изображение парня, раскачивая его из стороны в сторону при малейшем дуновении ветра. Вдали едва можно было услышать приглушенные стоны обреченных, давным-давно уже познавшие свою участь. Музыка и покой для нечеловеческой души.       Ледяные пальцы медленно провели по фотографии, вновь отпуская ее. Подвеска пару раз качнулась в воздухе, все время норовя порваться, а потом замерла на месте. Время еще не пришло. Мужчина продолжал все так же безразлично смотреть, вглядываясь в чужие карие глаза. Такие же светлые, как всё прекрасное на Земле. Мгновение — и он разворачивается, идя в обратную сторону. А тьма позади него все сгущалась, жадно поглощая своего обитателя и хозяина, окутывая собою всё вокруг и заслоняя истоки разума. Когда незнакомца и след простыл, там, далеко-далеко, откуда и приходят все человеческие беды и страдания, послушался слабый, едва уловимый скрип.       Горсть песка снова дала отсчет жизни.

***

      — Могу ли я пойти прогуляться? — молодой человек, на вид еще совсем ребенок, с надеждой смотрел на медсестру, что монотонно поправляла постель для нового постояльца.       — Только если недолго и не потеряешься, — девушка устало улыбнулась, забирая старое постельное белье и выходя с палаты прочь.       Подросток стоял, облокотившись спиной на нежно-мятные выкрашенные стены. В палате было чисто и настежь открыто окно; пахло свежим воздухом, которого хотелось вдыхать еще и еще. Наслаждаться им сполна, заполняя свои легкие, и медленно, словно смакуя, выдыхать обратно. Несмотря на середину сентября, на улице было еще совсем тепло. Золотые листья, словно витающие в воздухе драгоценности, украшали осеннюю картину своими танцами и плясками. Парень наблюдал за прыгающим солнечным зайчиком, пробравшимся вовнутрь, не смея свести глаз с такого игривого создания. Лишь через пару минут транса его смогло вывести пение птиц за окном, возвращая ребенка обратно в мир людей. Он еще раз улыбнулся самому себе, да так искренне, что любой взрослый позавидует, и направился прочь от этих холодных стен. Прямиком в горячие объятия солнца, радости и жизни.       За пределами больницы даже дышалось по-другому. Через некоторое время из легких наконец выветрился запах спирта и лекарств, и можно было наконец вкусить ароматы природы. Чимин шел по тропинке, выложенной серыми каменными плитами, рассматривая всё вокруг себя. Настолько был интересен ему мир, настолько хотелось его познавать и разгадывать великие таинства, которые он скрывал в себе, что подросток нетерпеливо потирал вспотевшие от волнения ладошки, уверенными шагами топая в сторону небольшого озера.       Пока вода в нем еще не до конца охладилась, крылатые создания гуляли по берегу, поочередно заплывая чуть ли не до самой середины водоема и крякая, общаясь или ругаясь между собой. Парень внимательно за ними наблюдал, а потом поднял маленький камушек с земли и кинул его в воду как можно дальше, чуть не задев одну из уток. Та недовольно вскрякнула, пронзая подростка своим взглядом, и улетела в противоположную сторону от берега. Чимин склонил голову в бок, поправляя на себе сползающий свитер с плеча, и хотел уже было пойти, как телефон неожиданно дрогнул в кармане штанов.       «Чимин, где тебя носит? Мы с папой уже заждались тебя в холле.» — вполне себе ожидаемая смс-ка заставила юношу снова направиться в больницу, шаркая ботинками по тротуару от легкого разочарования.       Вот парня уже и след простыл.

***

      — Потерпи немного, — на этот раз врач в возрасте фокусировал свой юркий взгляд на остриё иглы, выпуская лишний воздух со шприца. Шатен прикусил нижнюю губу в ожидании, пока мужчина медленно, миллиметр за миллиметром, вводил ему нужное лекарство в вену. Чимин зажмурился, чувствуя, как по его руке стремительно растекалась колючая жидкость, принося жуткий дискомфорт и даже боль.       — Больно, мне больно… — взгляд, полный детской обиды, был устремлен в сторону родителей, сидящих на кушетке в палате. Подросток был уже переодет в более подходящую для больницы одежду, которая сливалась со стенами здания своей монотонностью и холодными цветами.       Мальчик внимательно смотрел на свою мать, которая, казалось, сама ощущала на себе весь этот ужас, который сейчас испытывал ее сын. Была бы возможность, она все, что имела, отдала бы взамен на эту боль, лишь бы ее сын никогда такого не познал. Пускай бы он ей врал, пускай сбегал из дома, не сумев легально отпроситься у родителей на вечеринку друга, пускай порой бы грубил ей и капризничал, ей все равно. Она переживет любой подростковый период и все его неприятные составляющие, пусть только ее светлый ребенок растет, познает мир вокруг себя. Впервые влюбляется и целуется, радуется и огорчается, добивается целей и своих мечтаний. Пусть просто живет. Пускай делает всё, что захочет. Она простит. Абсолютно всё.       — Я знаю, малыш, потерпи, — мать присаживается на стул ближе, поглаживая холодную от легкого страха руку мальчика. Ее ласковые движения притупляют боль, создавая видимость защищенности и тепла. Чимин успокаивается, а лекарство медленно растекается по его телу, постепенно опустошая капельницу и беря верх над детским телом.       — Такие капельницы придется делать день через день, вы же сами понимаете, зачем это, — врач поправляет на себе халат, внимательно поглядывая на юного пациента, затем встает со стула и направляется прочь из палаты.       — Конечно, — отец семейства сидел на кушетке подальше, скрестив руки и наблюдая за своим сыном. Женщина обеспокоено кинула взгляд на мужа, а следом и на врача.       — Доктор, у нас же есть надежда? — ее голос был приглушен грузом неуверенности, хотя она это и скрывала. Выходило, конечно, так себе. Ребенок лишь удивленно глянул на свою мать, словно не понимая всего смысла ее слов.       — К сожалению я не могу обещать вам что-либо, это, как вы знаете, не в моих полномочиях. Мы пронаблюдаем за реакцией организма и постараемся что-нибудь решить, — его слова звучали вскользь, и были они полны сущей «воды», из-за чего мальчик до сих пор не мог понять причины таких мрачных лиц взрослых.       Мужчина покидает палату, оставляя семью в полном сборе. В комнате царит мертвая тишина, и каждый из находящихся в ней думает о чем-то своем. Ребенок хотел лишь одного — чтобы эту чертову иглу наконец вытащили с его руки, и он мог бы пойти и купить себе яблочный сок, который так любил. Впрочем, как и автомат с напитками, стоящий на первом этаже, который тоже уже успел запасть в душу подростку. Мать внимательно, с жалостью и состраданием глядела на сына, словно тот лежал на смертном одре и готов был проговаривать прощальную речь. Можно было бы посмеяться, если бы не хотелось плакать.       — Мам, ну чего ты так на меня смотришь? — мальчик повернулся к матери, весело улыбаясь. — Я же не умираю. Я жив, здоров, все хорошо. Мне прокапают эти штучки и я выздоровею. Это как ветрянка или, например, воспаление легких. А может и чуть-чуть хуже, но такая же ерунда.       Женщина устало улыбнулась, сильнее сжимая чужую руку в своей. То, что говорил Чимин, было абсолютной неправдой. Но его уверенный тон придавал смелости. Мужчина все это время сидел молча, что-то старательно перекладывая в голове.       — Папа, как дела? — Чимин внезапно решает уделить каплю внимания и отцу, слегка приподнимаясь на кровати. Мать его быстро останавливает, укладывая обратно на подушку. Больничное белье совсем не отдавало теплом и уютом. Жесткая ткань терла собой оголенные участки шеи, заставляя постоянно ежиться и даже чесаться.       Родитель лишь шумно выдыхает, обмякая на кушетке. Его недавняя серьезная поза теряет форму. Он смотрит куда-то в сторону, недолго думая, затем встает с места и просто выходит следом за доктором, оставляя жену и ребенка одних. Уголки детских губ слегка теряют свой потенциал, устремившись прямиком вниз. С некоторых пор отец так делал нередко. Женщина лишь сильнее сжимает детскую ладошку в своей, нежно поглаживая ее пальцами. На сердце скреблись кошки.

***

      Чимин вновь гуляет по той аллее. Воздух все такой же теплый, как и приблизительно неделю назад. Он с энтузиазмом пинает упавшие каштаны, представляя интересную игру в футбол со своими школьными друзьями. Как жаль, что их тут не было. Подростка слегка подташнивало после недавних препаратов, которые ему успели вколоть, что даже столовский кекс, который он так смаковал, не заглушил своей сладостью это гадкое послевкусие.       Шатен часто любил гулять на улице. Дальше территории больницы ему заходить было нельзя, что и не удивительно. Но ее просторы вполне себе позволяли развлечься, прогуливаясь по аллее, любуясь озером или яркими цветами, высаженными напротив главного входа. Выбор был большой, но его постоянно тянуло к воде. Он наблюдал за утками, на этот раз не кидая ничего в них, после того раза, как один парень постарше сделал ему замечание, мол, им же тоже может быть больно. Чимин так проникся тирадой об ощущениях пернатых, что чуть не расплакался от стыда и злобы на себя за такие ужасные вещи, которые он, по его мнению, вытворял. Однако, ни одна утка за это время не пострадала. На этот раз он просто стоял, сложив руки в карманы ветровки, и глядел вдаль. Редкие порывы ветра приятно ворошили его волосы, освежая мысли и даря желание жить. Вся эта смесь чувств и ощущений просто не давала оторвать от себя внимание. Изредка где-то вдали могла каркнуть ворона, заставляя шатена вздрогнуть от неожиданности. Постепенно начинало холодать.       Подросток сидел на витражной скамье, не вынимая рук с карманов и продолжая наблюдать за движением воды. Ясное небо постепенно начали заполнять собою тучи, сгущаясь в одной точке и окрашивая землю темно-серыми оттенками. В небесном просторе затанцевали черные вороны, теряя на ветру свои перья, что не торопясь оседали прямиком вниз. В ушах начал тихо гудеть ветер, чья мощь постепенно нарастала с каждой секундой. Хотя, может это лишь казалось самому Чимину. Возможно, ветер этот гулял лишь в его голове. Настолько окунувшись в свои мысли, он мало что отличал от реальности. Взгляд его был потуплен.       В висках неприятно отдает тупой болью, жутко хочется спать и тошнит. Самое неприятное сочетание, которое только можно было придумать. Пак достает с кармана пачку яблочного сока, вставляет трубочку и медленно попивает его, стараясь отогнать весь негатив подальше от себя. Противный ветер испытывал его нервы на прочность, кружась вокруг, играя с волосами и заползая под кофту. Подросток поежился, закинул ногу на ногу и дальше бы себе сидел, если бы позади себя не услышал едва уловимое движение.       За ярко-каштановой макушкой стояла бледная фигура парня лет двадцати пяти. Человек стоял, не шевелясь, смотря сверху на подростка своим пронзающим взглядом. Чимин мог ощутить, как сама смерть дышала ему в затылок. Он потрепал волосы на макушке, нервно покусывая трубочку и потирая ладонью замерзшее место на голове. Секунда, и незнакомец уже сидит рядом, устремив взгляд в сторону горизонта.       Чимин ойкает едва слышно, отодвигается подальше, внимательно рассматривая незваного гостя. Его бледная кожа резко контрастирует с мрачной погодой, а черные, подобно крылу ворона, волосы были аккуратно уложены даже несмотря на неспокойную погоду. Будто ветер облетал этого человека стороной, не смея даже коснуться.       — З-здравствуйте… — подросток от неожиданности не знал, что и сказать. Он несколько минут рассматривал человека перед собой, чувствуя угнетающую обстановку и неловкость ситуации, — а как вас зовут? — неожиданно для себя самого спросил он.       — Тебя действительно это волнует? — хриплый и такой холодный тембр голоса заставил Чимина едва заметно напрячься, на этот раз не от холода. Лисий взгляд устремился на подростка, спокойно выжидая ответа.       — Просто стало интересно… — Пак надул губы, отворачиваясь и допивая свой напиток, так и не услышав ответа. На всякий случай он еще сильнее вжался в край лавочки, стараясь не замечать незваного гостя.       Этот незнакомец одним только своим присутствием жутко смущал подростка, который чувствовал ощутимый груз неловкости на своих плечиках. Он хотел было встать и уйти, но что-то, казалось, не давало ему это сделать. Сидя с этим человеком рядом, становилось еще холоднее, словно именно он и излучал этот мороз. Словно холод исходил от его глаз, таких же холодных и неживых. Его взгляд был странный, он отпугивал и одновременно притягивал. На него хотелось смотреть вечно и одновременно убежать далеко-далеко, дабы больше такого не видеть. Пак долго размышлял, чего ему хотелось большего, но так к четкому ответу и не пришел. В данном случае ему не хотелось ничего.       — Ты тоже здесь проходишь лечение? — Чимин решает наконец прервать столь неловкое молчание, хотя это было и не совсем к месту.       — Нет.       Голос брюнета мог отдаваться эхом в голове. Он звучал, как робот, чей механический тембр отдавал в висках и надолго застревал в сознании. Этим можно было гипнотизировать или заставлять людей впадать в транс, надолго зависая в своих мыслях. Чимин это все ощущал, но не так сильно поддавался влечению. А молодой человек не понимал, почему сейчас сидел рядом с этим ребенком, позволяя ему выходить с собой на контакт. Он просто сидел все так же прямо, смотря куда-то вдаль, пока секундная стрелка брегета в кармане штанов отсчитывала мгновения.       — А как вас зовут? — и снова любопытный взгляд, устремленный прямиком на незваного гостя. Чимин нервно сжимал в руке картонную коробку от сока, сминая ее пальцами и стараясь сильно не шуметь. Он украдкой наблюдал за эмоциями на лице сидящего рядом человека, немного удивляясь его мертвому спокойствию и отсутствию каких-либо эмоций.       Все то же молчание начинало немного раздражать, словно подростка попросту игнорировали. Вокруг вполне было достаточно свободных мест, так что Чимин не видел причины садиться рядом с ним, чтобы потом всем своим видом показывать предвзятость и легкую неприязнь к его персоне. Однако возразить он ничего не мог: не так воспитан, да и смелость не позволяла спорить с человеком, на вид который был не от мира сего. Будет куда лучше, если Пак сейчас встанет и уйдет, подальше отсюда, от этой внезапно ставшей неудобной скамьи и от подозрительного человека, который продолжал безжизненно прожигать взглядом горизонт, будто восковая фигура, и пугать. Ребенок еще немного посидел, думая непонятно о чем, и встал, уходя в сторону больницы. Когда ему внезапно приспичило повернуться в сторону пруда, незнакомца и след простыл. Даже глаза, что бегло бегали по всей территории, не смогли засечь черную макушку, словно человек этот испарился. Со стороны повеяло колким морозом, и Чимин решил поскорее войти внутрь.

***

      Дни в закрытом помещении длились бесконечно нудно. Вся эта огромная больница напоминала какой-то пансионат для душевнобольных, где постоянно витала напряженная и неприятная обстановка. Все вокруг до боли унылые, с потухшим взглядом и красными от слез глазами; с такими же огромными, как боль на душе, синяками под ними, занимающие почти половину лица. Хотя никто вовсе и не требовал от пациентов радости и веселья. Они лишь медленно доживали свои дни в больничных стенах, каждый день мучаясь от осознания жестокой реальности и неизбежности судьбы.       Они тонули в бездонном омуте своих грязных мыслей, опускаясь до того уровня, когда человек превращался в унылого, безэмоционального овоща или же проклинал всю свою жизнь, горюя и откровенно возмущаясь, почему столь ужасное событие не коснулось кого-то другого вместо него самого. Именно в такие напряженные моменты люди и переставали быть людьми, пытаясь на место себя поставить кого-то другого, дабы спасти собственную шкуру. Однако каждому был дан свой приговор, от которого не убежишь.       Но Чимин был не таким. То ли по глупости, то ли по детской наивности и веры в лучшее, но он не ощущал себя человеком, который умирает. Он и в страшном сне не мог себе представить, что болен, и что это очень плохо. Словно отделенный от реальности воображаемой стеной, Чимин просто жил, пытаясь из каждого своего дня получить пользу и море положительных эмоций. В этом, как ничто другое, помогала ему природа. И именно это отличало парня от всей той серой массы, которая его окружала.       Сейчас он сидел в небольшой столовой, уже давно доев свою порцию, и просто наблюдал за тем, как крупные капли осеннего дождя шумно бились о стекло, мгновенно скатываясь вниз. Это успокаивало, казалось, словно в такие моменты собственная душа отдыхала и видела самые прекрасные сны. Подросток вглядывался на улицу и внезапно уловил там, где-то снаружи, небольшое черное пятно, стоящее в стороне аллеи. Кажется, там находился пруд. Чимин напрягает свое зрение, пытаясь разглядеть объект, и внезапно понимает, кто это.       Через пять минут столик был уже пуст. Лишь поднос с посудой небрежно остался лежать на поверхности в надежде, что его хоть кто-то уберет. Парень стремительно направлялся в сторону выхода, наплевав на погодные условия за окном и возможные запреты взрослых. Прохладная влага резко вдарила по макушке, впитываясь в одежду и мягкие волосы, отчего те становились значительно тяжелее. Это всё неприятно липло к телу, но полностью игнорировалось, ведь сейчас Чимин хотел лишь дойти до того места и убедиться в своей правоте. А может этого хотел вовсе не Чимин. Он все еще не понимал, почему собственные ноги так настырно несли своего хозяина прямиком в холод и в дождь, но сопротивляться не мог, словно какие-то силы тянули направляли того прямиком к незнакомцу.       Мужчина стоял почти рядом с водой, склонив голову вниз. Промокший насквозь, он не выглядел замерзшим или взволнованным тем, что может простудиться от такой небрежности. Лишь внимательные глаза отчетливо рассматривали какой-то предмет на мокрой земле, притянув к себе внимание все это время стоявшего сзади подростка. Когда Чимин подошел совсем впритык, на земле он увидел утку.        — Она умерла? — внезапно подал голос пришедший, сам тому удивившись.        — Да.       Вероятно, что брюнет ожидал приход подростка, поэтому ни капли не удивился его внезапному появлению рядом. Теперь они вдвоем смотрели на тело мертвой птицы, что медленно утопало в грязи под напором дождя. Парню стало жаль это создание, он замешкался, а потом и вовсе опустил руки и потупил взгляд.        — Тебе ее жаль? — внезапно обратился незнакомец. — Не жалей ее, она умерла от старости. Каждому при рождении отведено свое время, и когда оно исходит, ничего уже не поменять. Ведь старость неизбежна.       Чимин слушал слова этого человека и думал. Его нахмуренные брови выдавали тяжкие думы в голове, которые зародились с того момента, как брюнет подал голос.        — Я слышал от врачей, что должен умереть. Я, конечно, слабо в это верю, но, а вдруг? Почему тогда мои волосы не седые, а возраст не перешел за семьдесят? Я не стар, и я не должен умирать.        — Боюсь тебя огорчить, но люди не всегда умирают от старости. Разве ты никогда не слышал об авариях и катастрофах, об убийствах и прочих несчастьях, которые настигают вас? Ведь это случается со всеми, будь ты младенец или пожилой человек. И ты — не исключение.       Подобного заявления Чимин и ожидал. Он не считал себя особенным, не молил о спасении и даже не признавал факт того, что почти на грани. Врачи обещают парню многое, а его родителям еще больше. Грезят о каких-то чудо лекарствах и процедурах, от которых мальчишка лишь сильнее теряет жизненные силы; от которых каждое утро замечает на подушке небольшие клочки выпавших волос; от которых под его глазами появляются темные пятна, а некогда пухлые щеки постепенно исчезают.       Пока шумный дождь продолжал бить по этим двум, а вокруг шумела непогода, мысли, гонимые ветрами, залетали в голову к подростку и там же оставались навсегда. От них поскорее хотелось избавиться.        — На самом деле, — внезапно голос его погрубел, обрел пугающую для ребенка серьезность и задумчивость, — я знаю, что умру. И я не могу объяснить людям вокруг меня, почему я не плачу каждую ночь в подушку, почему не молюсь Богу и не веду себя как живой мертвец. Почему продолжаю улыбаться всем и вся, громко смеяться и постоянно гулять на улице, порой пропуская приемы лекарств. — его взгляд был направлен прямиком на труп птицы, после чего Чимин глянул вдаль, всматриваясь в серую-серую воду пруда. — Я не хочу признавать это, я хочу жить так же, как и до моего приезда в больницу. Но порой кажется, словно врачи специально морально давят на меня этим своим сочувствующим взглядом, за который все равно скрывается безразличие. Они не помогают таким, как я. Они просто выполняют свою работу. Всё самое главное зависит лишь от нас самих. И когда я понял, что скоро умру, я не увидел причины для горя и страданий. Зачем добивать себя окончательно, когда за тебя все сделает твоя судьба? Поэтому я и веду себя глупо. Поэтому я выгляжу наивным ребенком, который просто слишком мал для осознания всей проблемы. Но это так кажется. Я всё знаю, я всё понимаю, и мне, на самом деле, плохо. Ужасно плохо.       Мужчина стоял все это время и покорно слушал, не пропуская ни единого слова мимо ушей. На сегодняшний день этот парень выделялся среди остальных, за кем тот наблюдал в больнице. Он был единственным источником тепла и беззаботности среди всей этой серой, внутри уже давно умершей массы. Подобное, порой, его поражало.        — Боишься ли ты смерти? — по сути, это была одна из разновидностей риторического вопроса, на который ответ и так был очевиден. Но брюнет не постеснялся его задать, он ждал ответа, ждал признания.        — На самом деле нет. Я не боюсь Смерти. Ну, той, которая ходит в огромном черном балахоне, имеет жутко костлявые руки и громадную косу за плечами. Так ее и изображают люди, хотя мне иногда кажется, что на самом деле ее вид совсем другой. Мне кажется, что это как человек, только не совсем обычный. И что приходит она не внезапно, и что не пугает людей, не излучает ужас или страх, от которого можно сойти с ума. Не понимаю, почему ее так боятся. По сути, убивает тебя совсем не она. Смерть не является причиной всех наших бед. Мы сами себе их создаем, тут, в голове. — Чимин окончил свои мысли постукиванием пальца по виску, глядя на своего немого слушателя. — Поэтому нет. Я не боюсь смерти. Я просто боюсь умирать…       В этот момент никто не заметит горячие потоки слез, льющиеся по детским щекам. Не увидит, как заблестели и размылись под слоем жгучей влаги его прекрасные глаза, и как забилось сердце в ожидании чего-то неизведанного. Никто не прочтет ту боль и пустоту в душе подростка, который больше никогда не отпразднует свой день рождения, не погоняет мяч на футбольном поле вместе с друзьями. Никто из нас не прочувствует ту мелкую дрожь пальцев, спрятанных в карманах кофты. От этого было отвратительно грустно, что хотелось смеяться. Громко, как сумасшедший. И незнакомец ощущал нарастающий холод внутри себя, словно осенняя прохлада внезапно начала просачиваться под кожу. Но дело было вовсе не в ней.        — Ты знаешь, кто я? — внезапно для себя самого спросил брюнет. Сейчас многое зависело от ответа этого мальчишки, и мужчина был готов к своему рассказу.        — Знаю, — сказал, как отрезал. Лишь округлившиеся в удивлении мрачные глаза, которые молниеносно приняли свой прежний спокойный облик, взглянули прямиком на Чимина. Тот улыбался.

***

      Слишком умный, слишком догадливый парень. Он часто видел этого человека, но ничего о нем не знал. Единственное, что знал хорошо, так это то, что этот незнакомец не был одним из тех, кто окружал Чимина. Было в нем что-то такое, что выделялось на фоне, что броско кричало в голове правду, предавая хозяина этой дивной, мистической загадки. Говорят, что чем ближе человеческая гибель, тем больше возможностей открываются перед жертвой. Она начинает видеть то, чего не видят другие, и слышать то, что не подвластно чужим ушам. Поэтому зря брюнет полагал, что удивит или как-то выбьет из колеи этого парня своим внезапным открытием. Потому что Чимин давно уже все знал сам.       И дни в больнице, на этом самом бесполезном лечении шли мучительно долго. Подросток все меньше времени проводил на улице, уже совсем забыв, как выглядел тот самый пруд, который так полюбил. От привычной еды воротило, от осеннего солнца, искрящегося золотом, начинала болеть голова и хотелось спрятаться в темный чулан и закрыться там навсегда. Единственное, что всегда было при этом ребенке — это его искренняя улыбка. А вместе с ней и его новый друг, именуемый себя Юнги.        — Так как тебя звать? — подросток утирал слезы рукавом, размазывая и смешивая их вместе с проливным дождем.        — Юнги.       Наконец дождавшись ответа, Чимин был доволен, как никогда. Теперь единственным, кто его тут понимал, был этот самый Юнги, который появлялся всегда неожиданно, стоя к парню спиной и смотря куда-то вдаль. Через время к нему всегда присоединялся и сам Пак. Стоя в полной тишине, каждый думал о своем. Единственное, в чем сходились их мысли, это они сами. Каждый думал друг о друге. Присутствие этого создания скрашивало жизнь подростка, помогало привыкнуть к своим переживаниям и наконец поделиться ими хоть с кем-то, кто не осудит и не глянет косо, забыв обо всем том важном, что расскажет Пак.       Но время быстротечно, и Чимин лишь вял с каждым днем все больше. Увядал, как цветок без влаги, как сердце без любви, как мечта без поддержки. Он просто медленно умирал, а вместе с ним и весь мир Юнги, который успел заполнить собой этот жалкий мальчишка. Каждый раз, как Мин позволял себе оступиться, и в его мрачных мыслях зарождался образ этого парня, назойливое тиканье брегета напоминало жнецу о том, какую ошибку он собирается совершить. И чем чаще подобное происходило, тем больше брюнет начинал задумываться о вечности, о такой, казалось, поднадоевшей ему теме за все века его существования.       Однако все знают, что ничего не вечно. От осознания неизбежности хочется выть волком, бежать, куда только глаза глядят, рвать на себе волосы и метаться из стороны в сторону от внутренней борьбы и несправедливости. Но это глупо. Ничего уже не изменить. И если детям суждено погибать на глазах родителей, то так и будет. Было, есть и будет. Эта реальность связывает по рукам и ногам в цепкие оковы даже саму Смерть, что впервые за все время, что себя помнила, хотела хоть что-то изменить.

***

      Ровно четыре утра. По всей палате монотонно, с мерзким звуком раздавалось пиканье кардиографа. Кто знает, сколько дней уже мальчик не вставал на ноги, навечно прикованный к этой, на первый взгляд мягкой, но на деле жутко твердой и неудобной больничной койке. Хотя даже если бы мог, все равно не встал. Сил не было настолько, что единственное, на что Чимин был способен — это безразлично глядеть в приоткрытое окно, откуда тонкой нитью просачивался свежий воздух. Его грудь вздымалась, сопровождаясь тяжелым вздохом и поникшим взглядом когда-то светло-карих глаз. До сегодняшнего дня Чимин много думал. Слишком много думал. Настолько, что его совсем юный разум уже не мог вмещать в себя столько мыслей, так что временами он чувствовал жуткую головную боль. Хотя еще неизвестно, отчего она приходила к парню: от тяжких дум или же его состояния? От новых размышлений в висках неприятно начало пульсировать, и подросток устало прикрыл глаза. Бледную кожу лица едва ощутимо ласкали порывы ветра, что окутывали своей прохладой и порождали крохотные табуны мурашек на коже. Единственным определением того, что Пак был все еще жив.       Там, на кушетке, в самом углу палаты, до куда еще не добрались лучи зарождающегося рассвета, сидел он. Темная фигура в тени наблюдала за своей потенциальной жертвой, почти не моргая и не сводя с нее взгляд.       — Юнги, — парнишка заметил мрачное пятно в конце комнаты и в нем узнал своего нового друга. Собрав все силы, Чимин выдавил из себя самую искреннюю улыбку, которая только могла появиться на лице умирающего подростка.       Но Юнги промолчал. Его взгляд был таким же серьезным и холодным, как и в самом начале. Медленно, словно сам того не желая, он встает со скрипучей кушетки и направляется ближе к кровати. Утренний свет отразился на его бледной коже, и казалось, словно она светилась. Мужчина медленно приближался, обходя постель больного, пока окончательно не подошел к ней впритык. Внутри палаты начала брать верх напряженная обстановка, но мальчишка по-прежнему крепкой хваткой удерживал на лице усталую улыбку. Его глаза хоть и утратили былой блеск, но были все такими же нежными и светлыми, такими же карими, какие однажды смотрели на Юнги с маленькой фотографии.       Обстановка вокруг продолжала напрягать. Чимин тяжело вздохнул, и глаза его наконец закрылись, не в силах больше оставаться в прежнем положении. По ушам продолжало бить постоянное пиканье прибора рядом, а рука, в которую был вставлен катетер, кажется совсем онемела от постоянных махинаций и ледяной прохлады, что не переставала гладить оголенные участки тела подростка. Юнги продолжал внимательно вглядываться в чужое лицо: от прежних мягких щек не осталось ни следа, вместо них теперь красовались болезненные скулы, а под глазами просачивалась яркая синева. Временами казалось, словно он окончательно перестал дышать. Лишь все те же кривые линии на экране продолжали изгибаться, давая понять, что пациент пока что жив. Однако было это ненадолго. И кое-кому давно было пора это изменить.       Юнги не помнил, чтобы когда-либо проявлял положительные эмоции. Весь его разум был подобен компьютерной системе, что по программе выполняла должные поручения, никогда не ломаясь и не прогибаясь ни под кого. Но сейчас по палате прошелся глухой грохот, и мужчина оказался на коленях перед больничной койкой. Резкий шум заставил мальчика распахнуть глаза.        — Юнги? — снова начал он, — ч-что такое? — подросток непонимающе смотрел на черную макушку, что уткнулась прямиком в жесткий матрац. Жнец долго размышлял.        — Чимин, — теперь уже холодные глаза врезались в душу, прожигали взглядом, но, на удивление, порождали некое ощущение тепла и доброты, — ты когда-нибудь целовался?       Этим вопросом подросток ощутимо озадачился. Казалось, что на его щеках начал проявляться слабый румянец, и Чимин лишь отвел взгляд в сторону.        — Скажи, а умирать больно…? — внезапный вопрос и резко стихший голос.        — Нет, — это, пожалуй, было единственным, что смог ответить Юнги, — ты совсем ничего не почувствуешь.       Мгновение — и черная макушка нависает над кроватью, продолжая зрительный контакт. Они смотрели друг другу в глаза, в такие совершенно разные глаза, и не знали, что их ждет дальше. Светло-карие искорки предательски заслезились, приобретая поддельный блеск. Детские губы поджались, а по щекам, прямиком вниз, тонкими струйками устремились слезы. Юнги на это все смотрел, к своему собственному ужасу испытывая боль и ни с чем не сравнимое сожаление. Хотелось бесконечно долго извиняться, молить о прощении, но брюнет сдерживался.       Ледяная ладонь осторожно проводит по чужим волосам, вороша распавшиеся прядки, что стремительно быстро поредели. Теперь они уже не дарили нежность и удовольствие от прикосновений, не блестели шелком, лишь непривычная жесткость оставляла свой след на чужих пальцах. Тонкие губы бережно касаются детского лба, задерживаясь буквально на долю секунды, и уверенно переходят ниже. Юнги дарит Чимину первый и, к сожалению, последний поцелуй в его жизни, пока молодое тело пробивает на дрожь. Через него можно было прочитать много всего: и мягкое тепло, и колючий мороз, скачущий по небу, и глубочайшие извинения, которые, увы, уже ничего не решат. Некоторое время Пак, сам того не ожидая, старается отвечать, совсем еще неопытно, по-детски, пока его потенциал постепенно не утихает. Напряженное тело медленно обмякает, и последнее его издыхание Жнец впитывает прямиком в себя, отстраняясь.       Юнги соврал, когда говорил, что мальчик ничего не почувствует. В это мгновение, казалось, будто его сердце сейчас разорвется. Но не от осознания того, что через минуту он умрет, нет. Всё пространство в груди защемило, затрепетала душа, и бабочки своим громадным и стремительным вихрем разлетелись куда только можно было, до куда могли долететь. И если бы не мраморные губы на своих собственных, если бы не этот внезапный поцелуй, то Чимин определенно бы улыбнулся. И улыбка его олицетворяла бы всё то спокойствие на душе и долгожданный отдых среди мыслей, где нет страха, где нет бед и переживаний. Казалось, словно он в тотчас сам превратится в бабочку и упорхнет как можно дальше отсюда. Туда, где живет вечность.        — Мне правда жаль, — то ли в мыслях, то ли вслух была озвучена фраза, пока Мин смотрел куда-то сквозь пациента.       Все вокруг тотчас же опустело, пока внезапно скрипнувшая дверь не впустила вовнутрь гостя, чей женский голос ласково позвал:        — Чимин-и?

***

      Юнги было очень непривычно и горько внутри, где-то там, глубоко в грудной клетке. У него не было ни сердца, ни эмоций, ни каких-либо чувств. Подобное никак не присуще такому существу, как он. Жнец — повелитель времени и собиратель душ, он отбирал жизни у людей и глазом не моргнув, и бровью не поведя, до ужаса монотонно и безразлично. Но не сейчас. Казалось, словно тот самый бумеранг, о котором так грезят борцы за справедливость, сработал. Теперь брюнет уже начинает ощущать эту вязкую, с каждым днем нарастающую боль и трагедию, что испытывают другие при утрате дорогих им людей.       Почему именно Чимин? Чем этот пухлощекий и ничем непримечательный парень мог зацепить? Юнги забирал тысячи жизней, он вел за собой не одну сотню душ, проводя людей в их последний путь. А на лице всегда сохранялась маска безразличия и хладнокровия, ведь это было его работой. Сама вселенная наградила Юнги ею, хотя у него и не было выбора. Но сейчас он отдал бы всю свою бесконечность на то, чтобы оставить этого мальчика в живых. Пускай он и не увидел бы его больше никогда, но знал, что Чимин жив, что его маленькое сердце бьется и будет биться еще очень долго. Он был готов потерять все свои полномочия и уйти вместе с ним, хотя куда там… Такие существа, как он, обречены на вечность существования, не смея изменить свою прогнившую судьбу, застывшую во времени. Правила составлял не он, и не те, кто были выше него по званию. Никому не известно, кто это все придумал, и почему умирают дети на глазах родителей, почему гибнут люди так же внезапно, как выпадает первый снег зимой. Такой чистый и светлый, как будущее Чимина. Если бы не его личный смертный приговор.       Рак.       Нить, что все это время удерживала на себе чужую ношу, уже давно была опалена огнем. Еще совсем немного, и она не выдержит — порвется. Задачей Юнги было лишь помочь это сделать. В нужную секунду просто обрезать нить жизни, отделяющую людскую душу от реальности. Мгновение — и человека больше нет.       Как же Юнги этого не желал.       Звонкий удар по столу, да так, что все на нем лежащее сначала подскакивает, а потом падает на пол, укатываясь в разные стороны. В последний момент опомнившийся парень ухватывает стеклянную емкость, не давая ей разбиться. Под толстым стеклом находилась черная, подобно крылу ворона, роза, что существовала так же долго, как и сам Юнги. Вечность. Когда-то, сколько Юн себя помнил, он подобрал почти сгнивший цветок на оживленной улице. Он был промокший от прошедшего тогда дождя и наполовину стоптан от ног прохожих. Лишь черный цвет, выделявшийся в те времена, привлек внимание самой Смерти, и парень забрал розу за собой, скрывшись во мраке ночных улиц. С тех пор эта роза стояла под прочным куполом, под стеклянной защитой, подальше от людских глаз, приобретая с каждым новым днем совсем иной вид. Юнги подарил цветку бесконечность, и тот остался заточенным на веки вечные, рядом со своим спасителем.       Но люди не розы. И Чимин не цветок. Над людьми такое вершить было невозможно. Если их судьба была предначертана, рукопись жизни поменять уже было нельзя. И это зарождало в Юнги бурю новых эмоций. Злобы, беспомощности и сострадания. Подобное приводило в ужас того, кто его и порождал.       Убитый своим же оружием, Мин снова стоял среди бесконечных подвесок вдали. Он долго всматривался в маленькую фотографию, что с каждым днем теряла свои прежние краски. Потертое фото постепенно тускнело, пока едкий пепел сыпался на чужое изображение, развиваясь на ветру. Глаза Юнги были пусты и холодны. Словно кукольные, будто и вовсе ненастоящие. Как у восковой фигуры в музее, бездыханно стоящей на одном и том же месте круглые сутки. Он смотрел на этот жалкий клочок бумаги, прямо в те самые нежно-карие глаза, и всеми силами оттягивал момент завершения. Внезапное осознание того, что от Судьбы невозможно скрыться, и что она всегда будет стоять у тебя над душой, и Юнги опомнился. Резко переведя взгляд на маленькую искру, стремительно идущую к концу, он хватает фотографию и ловким движением руки обрывает нить. Всего мгновение — и сотня маленьких искр, в которые превратился пепел, закружилась в печальном танце, улетая с порывом ветра прямиком к небесам.

***

      Раннее утро. На часах едва перевалило за пол шестого. Ласковое утреннее солнце умудрялось ловко проскальзывать в палату, заполняя ее своими теплыми и нежными лучами. Солнечные зайчики гуляли по всей комнате, неторопливо прыгая с потолка на стены, а со стен на кровать. Один из них дольше всех задержался на пуховой подушке, идеально ровно лежащей на своем отведенном месте. Кровать пациента была пуста.       Маленький камушек летит как можно дальше, со звонким плюхом попадая в воду. Пернатые жители водоема еще мирно спали в своих домиках, чьи местоположения не были известны никому. Можно было лишь догадываться, как они выглядели, как утки там спали и удобно ли им было. Чимин чувствовал себя прекрасно. Нежно-каштановые волосы вновь приобрели свой естественный блеск, а синие круги под глазами навсегда покинули личико подростка. Детское воображение вырисовывало большие деревянные избушки, где птицы могли отдыхать после тяжелого дня плавания. Спать по ночам, не боясь ни холодов, ни морозов. Кушать и общаться между собой, ведь там жилы целые утиные семьи! Чимин наблюдал, как идеально ровно расплывались узоры от удара камня о поверхность воды, как постепенно ее гладь успокаивалась. Подросток улыбался, собираясь поднять с земли новый камень, как вдруг тяжелая рука легла тому на плечо. Свысока на него смотрел Юнги.       — Чимин. Нам пора, — удивительно, как брови парня изогнулись, придавая лицу каплю тоски. Казалось, будто Юнги сам не хотел этого. Нет, он действительно этого не хотел. Впервые за невиданное количество тысячелетий сама Смерть испытывала сожаление и боль от неизбежности происходящего. Впервые Юнги хотел всё изменить.       — Так значит… уже? — радостная улыбка ребенка мигом исчезла с его лица, и глаза наполнила грусть. Камушек, все это время зажатый в ладони, с глухим ударом полетел вниз. Шатен окинул взглядом пруд, цветную полянку и саму больницу, прокручивая что-то в голове.       Юнги покорно выжидал, едва ощутимо поглаживая ребенка по плечу. Вскоре он убирает руку, протягивая Чимину свою ладонь. Он не мог насильно сделать этого, не мог потянуть его за собой. Люди всегда сами шли за ним, как больно им от этого не было. Вот и сейчас он ждал, с нотками тоски глядя на Пака. Проникнувшись доверием, Чимин уверенно берет своего нового друга за руку, вновь одаривая его яркой улыбкой. Кажется, будто в груди Юнги, там, где у людей находилось сердце, медленно растекалось что-то до жути горячее и приятное. Брюнет лишь сильнее сжал ладонь ребенка, улыбаясь ему в ответ. Это был первый раз, когда Смерть улыбнулась человеку.       А там, вдалеке, на промерзшей лавочке под елью сидела женщина. Она крепко сжимала рукой детскую кофту темно-синего цвета, едва успевая утирать ладонью слезы. Ее тело содрогалось от неконтролируемых всхлипов и мороза поздней осени, что пронзали собою до костей. Отрешенная, она совсем не подумала о верхней одежде, на ватных ногах покидая с утра больницу. Она ушла с палаты так же, как смысл ушел из ее жизни.        — Мамочка? — услышав плачь, Чимин оборачивается, заметив свою мать вдалеке. В груди резко кольнуло, а на глазах начали намечаться слезы. Рука подростка медленно выскользнула из крепкой хватки Юнги, безжизненно врезавшись в бедро.       Он хотел подбежать, крепко-крепко обнять родного человека и заплакать вместе с ним. Он снова хотел ощутить материнскую любовь и заботу, ее ласковые касания на себе и нежные слова, что шептала она ему на ухо каждый день. Его рука потянулась в сторону, как была тут же перехвачена. Темно-карие глаза смотрели на Чимина, ясно давая понять: нельзя. Юнги слабо мотнул головой, ослабляя хватку. Чимин смотрел с надеждой и мольбой, но было уже поздно. Сердце давно перестало болеть, а вместе с болью ушло и малейшее его биение. Пути назад не было.

***

      Две фигуры уверенно шли в сторону солнца, что только-только поднималось из стороны горизонта. Одна из них была взрослого, а вторая принадлежала ребенку. Они держались за руки, их крепкая цепь качалась из стороны в сторону под звонкий смех подростка. Они направлялись прямиком к счастью, бесконечности и умиротворению. Яркий свет вокруг них постепенно сгущался, поглощая чужие очертания в себя. Мгновение — и все становится как раньше. Лишь вдали можно было услышать едва различимые женские всхлипы.

*flashback*

      Ровно четыре утра. Вокруг ни души. По всей палате монотонно, с мерзким звуком раздавалось пиканье кардиографа. Едва заметно вздымающаяся грудь всё еще придавала бездыханному телу долю жизни. Мгновение, и на мониторе пробежала ровная, без малейших изгибов полоса, пронося по комнате пронзающий до глубины души писк. Тонкие занавески, танцующие на ветру, едва не сбили собой цветок, что совсем недавно притаился на подоконнике. Новый порыв — и нежный лепесток гнетуще-черного цвета улетает вслед за уходящей вдаль Луной. Биение сердца умолкло навсегда.