Говори вслух

Курамочи не знает как просить о таком вслух. Когда-то давно, когда сексуальной жизни не маячило даже на горизонте, но очень хотелось, среди порносайтов он читал разные полезные статьи на тему. «Говорите со своим партнёром», — вещал очередной умный чувак в интернете, — «Он не узнает, как доставить вам максимальное удовольствие, если вы об этом не скажете». Но как облачить свои мысли в слова и не сдохнуть от стыда на месте? «Эй, Миюки, помнишь ты выебал меня у стены, не давая раздвинуть ноги и зажимая шею сгибом локтя? Было круто, давай повторим?» Или: «Помнишь как уткнул меня мордой в подушку и драл, пока я не отключился? Как насчёт ещё одного такого заезда?» И плевать на синяки, которые не сходили неделями, плевать на тянущую боль в заднице и пояснице — к ней легко привыкнуть, главное, на игре его состояние никак не отражалось. Но Миюки в один прекрасный день заявил, что им нужно сбавить обороты. Куда дальше-то сбавлять? Они же не каждый день трахаются, дай боже если пару раз в месяц удастся нормально перепихнуться, а не просто подрочить друг другу за складом перед возвращением с тренировки. Так даже это не всегда удаётся — вечная усталость даёт о себе знать. А Курамочи хочется большего, гораздо большего: не просто член в заднице и быстрый оргазм — хочется чтобы искры сыпались из глаз, чтобы приходилось сдерживаться и не орать на всю общагу, чтобы сознание мутилось от избытка ощущений. Чтобы потом вспоминать эти минуты лёжа в постели и медленно дрочить, снова пропуская через себя особенно яркие моменты. Кусать запястье или подушку, давиться стонами, и кончать от своих фантазий-воспоминаний. Но Миюки с сожалением, нежно-нежно гладит следы своих пальцев на его теле и просит прощения. А Курамочи не знает как сказать вслух простые три слова: «Мне это нравится». Маленькие грязные невысказанные желания крутятся в голове, бьются в теле, не находя выхода, и даже та привычная боль от растягивающего его дырку члена не приносит достаточно удовлетворения. Слишком мало, слишком медленно, слишком нежно, чёрт возьми! Миюки вдруг совсем замирает, и Курамочи открывает глаза, вопросительно приподнимая бровь. — Что не так? — спрашивает Миюки. — Если не хочешь — просто скажи... — Хочу! — выпаливает Курамочи прежде, чем успевает подумать или смутиться. Смущение приходит секундой позже, облизывает жаром щёки, губы и шею, и огненной искрой бьёт по внутренностям. — Скажи, чего ты хочешь, — медленно говорит Миюки, не отводя внимательного взгляда. Курамочи шумно сглатывает пересохшим горлом. Он так многого хочет, но... Чёрт возьми! Если и существует какая-то точка невозврата, то стоит пройти её сейчас. Или снова отступить и смотреть дальше, как рушится на глазах та их связь, что взяла начало со срыва буйствующих гормонов, но с каждым днём становилась чем-то большим — крепла за пределами душного ореола желания, сорванного дыхания и вязкого вкуса спермы на языках. — В... Выеби меня, — слова выходят тихо и хрипло, и Курамочи крепко зажмуривается, не видя, как у Миюки жадно расширяются зрачки. — Поставь на колени. И выеби. От собственной смелости голова идёт кругом — или это от прилившей крови, Курамочи не думает об этом вообще. Ноги дрожат, когда Миюки помогает ему подняться — так привычнее, к нему спиной, и почти не стыдно раздвигать колени почти на всю ширину кровати, прогибая спину и высоко поднимая зад, и так классно снова чувствовать, как член входит, раскрывая сжимающиеся мышцы, как заполняет до тех пор, пока Миюки не прижимается вплотную. И ещё крепче, ухватив за бёдра — Курамочи чувствует, как густые вьющиеся волоски, мокрые от смазки, трутся о края растянутой вокруг ствола дырки. Он упирается руками в изголовье постели, жмётся сильнее, и от малейшего движения чувствует весь член Миюки внутри, так глубоко, что даже каждый собственный вздох рикошетит тупой болью в животе. — Сделай это, — дурея от остроты ощущений, просит Курамочи. — Выеби так, чтобы... Орать хотелось. Мысли надолго в голове не задерживаются, просто хочется всего и сразу, немедленно. И впервые отпустив себя, Курамочи горит внутри так, как, кажется, никогда ещё в жизни не горел. Миюки же ничего не говорит, а от его следующего рывка Курамочи протаскивает по постели назад, он не успевает ни ухватиться за изголовье, ни сдержать крик, и второй, и третий, только потом неведомо как умудряется вцепиться зубами в подушку, приглушая жалкие всхлипы. Это так больно, что мыслей не остаётся вообще, каждый удар дерёт тело и сознание на куски, и, господи, только бы это не прекращалось, не сейчас, когда он наконец-то сполна получает то, чего так давно хотел. Эту боль, эту чужую силу, обрушивающуюся на него каждую секунду и, кажется, только набирающую обороты. Ещё, ещё, ещё — не мысль даже, а неоформившаяся потребность из разряда инстинктов. Ему трудно дышать, и он с трудом поворачивает лицо, прижимаясь щекой к мокрой от собственной слюны наволочке, пытается вдохнуть побольше воздуха, чтобы вернуть остроту ощущений, и чувствует горячие ладони Миюки, гладящие его задницу. В голове перемыкает — Курамочи прогибает спину, тянется руками назад и сам обхватывает свои ягодицы, растягивая их в стороны. Ощущение режет по сознанию, а Миюки наваливается на него сверху всем весом и засаживает так, что Курамочи вообще дышать перестаёт. Только чистый поток ощущений, тяжесть горячего тела, липнущая от пота кожа, хлюпающая смазкой растянутая дырка — и оглушающий напрочь оргазм, который неизвестно когда начинается и чёрт знает сколько длится, пока Курамочи содрогается весь внутри, будто все сухожилия разом натягиваются, выжимая из тела мучительное, нестерпимое удовольствие. И это не предел. Внутри ещё изредка дёргает слабыми спазмами, Миюки рядом весь взмокший пытается отдышаться, а Курамочи слабой рукой берёт его ладонь и кладёт к себе на поясницу, опуская ниже. — Что?.. — не понимает Миюки, но Курамочи слишком расслаблен и, кажется, исчерпал лимиты стыдливости на много дней вперёд. — Хочу твои пальцы, — выдыхает едва слышно, потому что нормально говорить всё равно не получится. Он чувствует, как ладонь Миюки вздрагивает, а после он медленно поднимается и, растолкав ноги Курамочи в стороны, садится позади. Оглаживает ягодицы, мнёт их в ладонях — Курамочи неосознанно приподнимается повыше, — и гладит растраханную дырку, размазывая по натёртым краям свою сперму со смазкой. Курамочи обхватывает подушку обеими руками, прячет в ней лицо и нетерпеливо виляет задом. Пальцы Миюки раскрывают, скользят внутрь, обжигая растянутое нутро, перебирают быстро, давят — и Курамочи едва успевает заглушить голос подушкой, одновременно вжимаясь бёдрами в постель. Но Миюки не отпускает, прижимает за поясницу свободной рукой, продолжая натирать внутри, до боли, до жжения, до слёз, наворачивающихся на глаза — до тех пор, пока Курамочи не кончает снова, мечась по сбитым простыням, и наконец-то перестаёт вырываться. Дышит отрывисто и поверхностно, боясь почувствовать ещё хоть что-то — этого уже слишком много, но не выдержит больше, а всё тело ощущается как один оголённый нерв, даже соприкосновение с тканью постельного белья вызывает глухое раздражение по коже. И Миюки, будто чувствуя это, не прикасается к нему. Поднимается, распахивая окно и впуская в комнату прохладу свежей ночи. Опускается на пол напротив кровати и, сложив руки на краю, просто разглядывает лицо Курамочи. — Заткнись, — слабо просит тот, закрывая глаза. — Но я молчу, — в голосе Миюки чувствуется улыбка. — Ты думаешь обо мне всякую херню. — Я думаю о тебе. — Херню. — Нет. Думаю, что мне тоже нужно кое-что сказать тебе вслух. — Говори. Курамочи не видит — чувствует, как Миюки наклоняется, касаясь своим теплом лица, и слова ложатся на губы влажным выдохом. А когда Курамочи, шокированный и растерянный, распахивает глаза — Миюки целует его.