Самопровозглашённый Король

      Когда он впервые увидел русского мальчишку, Жан Жаку показалось, словно перед ним — самая настоящая фея из тех глупых детских сказок. Пленённый его красотой и, как ему казалось, светлым, чистым видом, канадец не упустил возможности завести разговор: почти непринуждённо, широко улыбаясь и кокетливо подмигивая. Только вот реакция была обратной тому, что он рассчитывал.       Дива не засмущалась: не улыбнулась, отводя взгляд, не озвучила глупый смех. Зеленоглазое нечто оскалилось, точно дикий зверь, и рявкнуло так, что у Лероя округлились глаза. Так, как в тот день, он ещё никогда не удивлялся.       — Чё? Совсем охренел, придурок?! Да пошёл ты!.. — слов, что говорил русский, Жан-Жак не слышал никогда в своей жизни. И перевода, как казалось на первый взгляд, на родном или даже банальном английском ему было не найти.       Но именно это, кажется, пленило парня лишь сильнее.       Когда объект воздыхания молодого фигуриста отошёл поодаль, разминаясь перед выступлением, он спросил у стоявшего рядом Некола, кто это такая. «Впервые её вижу!».       — Так это Юрий Плисецкий. Наш соперник, если ты не забыл, — Эмиль изогнул бровь и как-то странно усмехнулся. Кажется, Жан-Жак удивлялся в тот день столько, сколько не удивлялся ещё никогда.       Но даже факт того, что его дива — парень, не вынудил отступить Жан-Жака от своей цели. Выцепляя любую возможность, он старался завести разговор с Юрием, привлекая, заставляя хоть как-то обратить на него внимание. Но Плисецкий лишь огрызался и уходил, а впоследствии — избегал фигуриста, скрываясь со своей позиции сразу, как Лерой окликал его.       Столь упёртая настойчивость выводила из себя. И в очередной раз, когда Жан-Жак попытался развести Юрия на разговор, тот внезапно развернулся к нему. Ощетинившись, нахмурив тонкие брови. Он напоминал дикого, не способного быть приручённым к рукам зверька — то недосягаемое, казалось, невозможное для канадца. Ведь он всегда получал, чего хотел. Никогда не слышал слов отказа, не терпел проигрышей.       И не думал, что потерпит его в этот раз.       Однако Плисецкий, будто бы прочитав мысли, заверил:       — Если ты считаешь себя Королём, то я сброшу твою корону, чего бы мне это ни стоило.       Глаза Лероя разгорелись огнём азарта. Он, спрятав руки в карманах и расплывшись в широкой улыбке, чуть склонился вперёд, заставляя юного фигуриста, напротив, отклониться назад и презренно нахмурить нос.       — А если я выиграю?       — Этого не будет.       — Но?       Юрий продолжал злиться и не знал, что ответить. Быть может, отвесить колкий сарказм? Или в очередной раз послать? Пока мальчишка размышлял, перебирая всевозможные варианты, Жан-Жак предложил свой:       — Если я выиграю и займу первое место, ты станешь моим.       — Какого хрена...       — Сделка есть сделка! — весело отметил Лерой, поднимая руки. И, выставив ладонь перед собой, спросил: — Ну так что?       Помедлив, Юрий недоверчиво покосился на парня. Но всё же, приняв данность, пожал руку в ответ. Это — их договор. Неразрывный, построенный на принципах, а не на подписях. Его можно было разорвать одним только желанием, но замечая стремление в искрах глаз, Лерой понимал, что Плисецкий так просто не отступится.       Самоуверенность этого мальчишки поражала Жан-Жака. Он наблюдал: украдкой, незаметно. И больше не подходил, не смея отвлекать Юрия. Тот был затянут в две игры — личную и с этим самопровозглашённым королём. А потому, не покладая рук, упражнялся, считая, что это на данный момент — самое главное.       Не проиграть Жан-Жаку, обойти Кацуки. Плисецкий верил, что сможет. Надеялся, что пройдёт дальше. И прошёл. Только рука его держала не золото: он крепко, до побеления костяшек, сжимал серебро.       Жан-Жак видел, как мальчишка злился. Как от обиды закусывал губы, как косился в его сторону, тотчас фыркая и отворачиваясь. И это лишь ещё больше раззадоривало парня, довольного, подобно объевшемуся сметаны коту. Он ждал, когда овации утихнут, ждал, когда репортёры закончат свои расспросы; когда фанаты прекратят осыпать того поздравлениями. Чтобы, встав напротив нахмуренного и полного недовольством мальчишки, улыбнуться, упирая руки в бока.       — Я победил, — провозгласил довольный Лерой.       Юрий не ответил. Лишь исподлобья посмотрел на того, кто так сильно его раздражал.       — Знаешь, что это означает? — продолжил, наклоняясь вперёд.       Впившись в него расширенными глазами, Плисецкий уже напридумывал сотни и один вариант развития событий, а также то, как он будет их решать: криком, кулаками, пинками; в живот, глаз или, быть может, промеж ног? Но действие, которое совершил Лерой, заставили его замереть на месте, обескураженно глядя на фигуриста.       Жак-Жан ухватил ладонь Юрия в свою, наклоняясь, целуя его запястье. И, не прерывая данное действие, он поднял свои глаза на мальчишку: раскрасневшегося, полностью сбитого с толку и смущённого.       Удовольствие от этой картины прошлись по телу фигуриста приятной волной, и он, выпрямившись, наступил на Юрия, продолжая сжимать его руку. Жан-Жак прижал Плисецкого к стене, преграждая пути отступления, и, наклонившись, проговорил довольным голосом победителя:       — Теперь ты мой.       И это злило Юрия лишь ещё сильнее.