Ньют не умел прощаться

Ньют никогда не умел прощаться. Вообще, всё, связанное с социальными порядками, было для него напрягающим. Особенно — люди. Пожалуй, свободно он себя чувствовал только со своим братом, но даже с ним прощания выходили до неловкости скованно. Впрочем, у Тесея это вызывало только смешки. Действия Ньюта у многих вызывали смешки, если быть до конца откровенным. Правда, для него это не имело значения: для него были важны животные. Всегда. Тина вызывала... смешанные чувства. Непонятные. Странные. Волнующие. И донельзя переменчивые. Например, её акцент поначалу ужасал. Что за манера — как можно более чётко выделять «р» в словах? А эта немыслимая скорость речи и проглатывание важных — в отличие от звука «р» — слогов? Впрочем, не прошло и дня, как он посчитал, что, пожалуй, эта выразительность и быстрота даже приятны, как журчащий ручеёк. — Ньют, я хочу поблагодарить тебя, — журчит Тина, улыбаясь этой своей особенной улыбкой, на которую невозможно не улыбнуться в ответ. Ньют опускает взгляд, но тут же снова смотрит на Тину: возможностей запечатлеть её лицо в памяти перед отъездом слишком мало, чтобы вот так вот ими разбрасываться. Она говорит про мадам Пикери, и Ньют вспоминает, что действительно сказал Президенту всё, что думал о Тине. То есть много, очень много хороших вещей. — Нельзя же, чтобы моё дело расследовал кто-то другой, — неловко отшучивается он, снова машинально глядя в пол. Дурацкая привычка. Тина — не все остальные люди, на неё хочется смотреть. — Попробуй не давать повода для следствия, — поддерживает шутку она, продолжая улыбаться. Её плечи едва заметно вздымаются от частых вдохов. Ньюту это ничего не говорит. — Постараюсь, — сразу же кивает он. — Буду вести тихую жизнь: вернусь в Министерство, отдам в печать книгу... — Обязательно прочту её, — обещает Тина. — Фантастические твари и где они обитают. Внутри него что-то дёргается, останавливается и стучит так сильно, что, кажется, это слышат все в порту. Его сердце сошло с ума. Он смотрит на неё, смотрит молча, потому что слова не нужны. Он не может понять, что за чувства отражаются на её лице, но зато свои он понимает прекрасно. На мгновение выражение её лица меняется. — А Лита Лестрейндж любит читать? — с каким-то болезненным отчаянием спрашивает она, чуть заметно вытягивая шею. — Кто? — он моргает, поначалу не понимая, о ком это она. Впрочем, осознание приходит быстро. — Девушка; ты хранишь её портрет, — зачем-то поясняет Тина. В её добрых карих глазах плещется грусть, и Ньют всё бы отдал, чтобы этой грусти там не было. Потому что оснований для неё — нет. Уже очень давно. — Я, честно говоря, не знаю, что Лита сейчас любит, — говорит он асболютно честно. — О... — она моргает. — Люди меняются, — добавляет Ньют. — Да, — говорит Тина, и её лицо светится. — Я изменился. Мне так кажется, я... Ну, может, немного, — произносит он уже больше для себя, чем для неё. Их молчание прерывает гудок теплохода. Ньют машинально оборачивается и пропускает тот момент, когда уголки губ Тины ползут вниз. — Я пришлю тебе экземпляр моей книги, — горячо обещает он, внезапно замечая, как странно блестят глаза Тины. Она широко улыбается и кивает: — Буду рада. Она плачет, Тина плачет. И Ньют решается. Её волосы в безукоризненном порядке, но он должен, должен. Он максимально нежно поправляет прядку, мимолётом касаясь большим пальцем нежной кожи. Ему кажется, что время вокруг остановилось. Тина смотрит на него с мягкой улыбкой, и он понимает, что ещё несколько минут — и он не уедет никогда. Он резко разворачивается и делает два шага по направлению к трапу, но невидимой нитью его влечёт обратно к ней. — А что скажешь, если я привезу тебе экземпляр лично? — выпаливает он, часто моргая. У Тины на щеках ямочки. — Я буду рада. Очень сильно, — она смеётся, а он завороженно наблюдает за ней. Нить на мгновение ослабевает, и он почти бежит к трапу, четыре шага, два метра до корабля. Он замирает на полпути, судорожно сжав ручку чемодана. Внутри него будто хозяйничает взрывопотам, всё перемешано и слишком ярко. Он тяжело дышит, ссутулив плечи. Четыре шага, два метра до корабля. В два раза больше — до Тины. Стюард приветствует его, касаясь лакированной перчаткой козырька. Это было не прощание, думает Ньют, совершенно не похоже. Они ещё встретятся. Ведь Тина тоже не умела прощаться.