Праведная месть

— Чуя у нас такой маленький, что иногда кажется, что это шляпа в себе его тащит, а не наоборот, — издевался Дазай, невзирая на то, кем были слушатели. Видимо, считал, что Портовая Мафия — семья, где вот так запросто можно подколоть, но то было бы еще почти ничем, лишь очередным идиотством. Если бы только мнение Дазая о родственности не проявлялось и в общественных местах. При дамах, которым Чуе удалось понравиться. — Не желаете ли совершить совместное самоубийство? — паясничал Дазай, прижимаясь боком к спине и глядя на девушек, которые уже было согласились поделиться телефонными номерами. — Только он у нас такой малыш, что придется взять на руки, чтобы не потерять по пути к мосту, с которого спрыгнем. Нужно было убить Дазая, когда он только впервые посмел… Только этот гад, возможно, того и хотел! А радовать его в планы Чуи не входило. Оставалось лишь стискивать зубы и терпеть. Терпеть сладкие по звучанию, почти нежно произнесенные издевательства. Зачастую неожиданные, зачастую более колкие, чем если бы Дазай вдруг вонзил в спину хорошо отточенный нож. — Недомерок. — Малыш Чуя. — Крохотулечка ты наша. — Нас в дуэте целых полтора человека! — Смотри, не потеряйся в своей шляпе! — Мори-сан, отличный стол. Если что-то потеряется под ним — позовите Чую. Он пройдет под ним и отыщет. — Смотри, не провались в бутылку ликера, Чуя. Она тебе не по размеру, еще утонешь в ней! Чуя багровел и терпел, как он считал — до поры до времени. Пытался убедить себя в справедливости суждения, что размер не так уж важен, добросовестно старался нести нелегкую службу Мори-сану и не лишить его такого ценного, нужного всем своими способностями Дазая. Даже если необходимость в нем была последним, что когда-то бы испытал сам Чуя. Почему-то от его издевательств кровь кипела, словно у школьника, адреналин заставлял кулаки сами собой сжиматься так, что перчатки трещали, готовые разорваться, и, казалось, вот-вот щеки зальет предательской краской стыда, влекущей за собой рой новых насмешек. А Дазай все потешался, юркий, словно птица, он возникал с разных сторон и оценивал сверху вниз, и тупо хихикал, так, что все слова, могущие поставить придурка на место, вдруг испарялись из головы. Продолжал и продолжал паясничать. Так было и на вечеринке, которую они позволили себе устроить вместе с коллегами и подельниками из Мафии на одном из портовых складов. В этот раз в качестве добычи Портовой Мафии достался огромный груз первоклассного европейского алкоголя. Бой за него не то, чтобы дался тяжело, но был довольно долог, полусолено-медный запах крови, разлившийся в воздухе, щекотал ноздри и будоражил жажду. Недолго думая, Чуя безмолвно предложил расслабиться, умело взломав один из ящиков с джином. Дазай пытался воззвать к голосу совести. Дазай глумился над тем, что Чуя лопнет, если осушит до дна литровую бутыль. Дазай привел подсмотренные в Google статистические данные с сайта Анонимных алкоголиков и радостно объявил, что Чуя в пять минут прикончил свою смертельную дозу алкоголя на рост. А затем, ехидно улыбаясь, посетовал, что какая радость, что Чуя был тем единственным в мире, с кем он, Дазай, не желает совместно уходить из жизни. Чтобы не дай боги, не подумали, что это было любовное самоубийство, ведь он не извращенец, чтобы делать это с такими малышами! Чуя так сжал зубы на стекле, что то даже легонько хрустнуло. Не хватало еще отплевываться, словно слова Дазая возымели какое-то действие! Аппетит к алкоголю, между тем, все-таки безвозвратно пропал. Он допил чуть обжигающую, отдающую хвоей жидкость. Лишь потом запустил бутылку в Дазая. Злобно, но ожидая промаха, ведь тот был предсказуемо готов увернуться. Чуя шумно выдохнул, честно борясь с желанием разнести все вокруг, лишь бы руины потом погребли под собой Дазая. Сердце зло колотилось. — Пошли, на улице разберемся, — проскрипел он сквозь зубы и побрел на выход, едва не споткнувшись на крови. За порогом уже воцарился вечерний полумрак, и свежий ветер сдул слезы, подступившие к глазам. Так продолжаться не могло! Нужно сломать Дазаю что-нибудь, как он ломает Чуе веру в себя. Чуя закурил, и его обиженное дыхание уже стало спокойным, и окурок давно дотлел, а Дазай все не шел. И вернуться за ним сейчас было отчего-то неловко, словно это могло нанести еще больший урон перед уже захмелевшими подчиненными, чьи оживленные голоса теперь доносились из помещения. Чуя зло закусил губу, ощущая зов природы, завернул за угол, туда, где фонарь был особенно ярок, и осмотрелся. Было пустынно. Лишь близкое море шелестело вдали, да чужие голоса неясным ропотом вплетались в его говорок. Чуя расстегнул ширинку и принялся отливать. Стеснительный в подобных вопросах, он спешил, словно вот-вот мог кто-то прийти. И не ошибся в своей поспешности. Стоило последним каплям удариться о стену, и Чуя чуть отступил назад, чтобы не замочить дорогих туфель, и сразу заметил тень на стене — длинную, тощую, хорошо узнаваемую. Дернувшись, Чуя неловко подтянул штаны вверх и приготовился немедленно голову оторвать наглецу, заставшему его в такой неловкой ситуации. Благо, что тот вполне этого заслуживал. Это был Дазай! Чертов Дазай, уже наклюкавшийся до походки зигзагом, тоже расстегнувший штаны, как выяснил Чуя, когда полуобернулся ему с такой скоростью, что шляпа сорвалась с головы, словно и вправду была чересчур велика и угодила прямо в лужу! Отличная шляпа за огромную сумму! Не поднимать же ее теперь и не тащить в чистку! Чудесная шляпа! Пропала по вине Дазая. Дазая, который с умилительной улыбкой смотрел на Чую, и фонарь играл на ней золотыми пятнами, оттеняя белоснежность улыбки. Дазая, который даже не подумал, что штаны на нем приспущены до середины бедра, и что его рука выдает, что он собрался последовать примеру Чуи и использовать этот закуток вместо туалета. И в этой руке аккуратно и бережно, словно футляр дорогой губной помады, зажат… Чуя вытаращился, расширяя глаза до предела. Чужое мужское достоинство было настолько крохотным, что он сперва не поверил себе. Он быстро прищурился, чтобы получше его разглядеть, но размеров это пенису Дазая не прибавило. Если бы Дазай хоть раз побыл нормальным человеком и прибрал свое хозяйство! Но нет, конечно же нет. Оба они вместе с небогатым хозяйством застыли, наподобие скульптуры стыду и позору. И приходилось смотреть на них, как в гребанном музее! Чую словно запоздало прошибло опьянение: он вновь с силой развел веки, и зрение потеряло четкость, и пришлось снова зажмуриться и потрясти головой, а потом втянуть воздух пересохшей глоткой. Черт возьми! Вместо того, чтобы прибить Дазая, он широко распахнул глаза. Пульс снова участился, на этот раз от предвкушения. Вот сейчас отличный момент, чтобы сфотографировать бесстыжего идиота на свою мобилу! И тогда уже можно до конца дней смеяться самому! Потому что то, что треклятый, уже наклюкавшийся бесстыдник поддерживал своей тонкой, наполовину скрытой бинтами ладонью так, словно на ней был здоровенный алмаз, больше пошло бы десятилетнему мальчишке! Будучи трезвым, Чуя повел бы себя иначе. Но теперь он без всяких сомнений сунул руку в карман за телефоном, ведь счет времени шел на секунды, так как Дазай мог очухаться. Это и случилось, когда Чуя сплоховал — воспользовался правой рукой, которой придерживал штаны. Осознав, что сейчас окажется не в лучшем положении, чем Дазай, и даст посмотреть на свою наготу, Чуя дернул их вверх что было сил. И силы сыграли с ним злую шутку. Ремень дорогой кожи не порвался бы ни за что, но пряжка, которая держалась на шурупе, отлетела прочь не хуже, чем выпущенная из ствола пуля. Только вот, по воле судьбы, действия сейчас произошли со стволом самого Чуи. В этот же момент и неприлично дорогой телефон Чуи угодил в лужу. Силясь поймать его в воздухе обеими руками, Чуя ощутил, как влажный морской ветерок, посвежевший к ночи, обдувает голую задницу. — Чуя… — низко просипел Дазай, так и не удосужившийся сменить позы. Чуя молчал, чувствуя промозглый воздух голыми бедрами. И то, как оголившийся член покачивается, достигая длиной их середины. — Чуя… сан… — поправился Дазай на более уважительно обращение, сам вытаращивая глаза. Щеки Чуи ожгло, теперь свободные руки снова сжались в кулаки. А Дазай смотрел широкими пьяными глазами, и взгляд его смещался, шея изгибалась несколько раз — Дазай переводил взгляд на себя, на лежащий на раскрытой ладони член, пока вдруг не опомнился и не неловко прикрылся. Чуя был готов ко всему — к убийству, к перепалке, к насмешкам. Но что-то случилось с ним, что-то, отчего язык прилип к глотке и тело стало таким тяжелым, что одного переминания с ноги на ногу хватило для того, чтобы он раздавил телефон. То, что лужа понятно чего растеклась вокруг гламурной обуви, его больше не волновало. Его стало беспокоить лишь только то, что телефон, рабочий телефон остался у Дазая. И можно использовать его, чтобы создать незабываемые воспоминания! Пока Дазай не в полной мере пришел в себя! Пьяный интеллект Чуи уяснил цель, а остальное пошло на каком-то автомате, само собой: — Дай мне! — гаркнул Чуя и нашел таки силы двинуться вперед. — А ну-ка, иди сюда! Я просто попользуюсь разочек, очень быстро, — вдруг скороговоркой поделился он и кинулся на Дазая, прожигая его взглядом. — Малыш Чуя! — почти пискнул Дазай, и в его голосе читался неприкрытый ужас. Зря, конечно, он предупредил, нужно было действовать молча. Но Чуя мало что соображал от пьяни и шока. Он кинулся вперед, а потом припомнил только, как Дазай бежал от него, высоко вскидывая ноги. И только одеваясь, сообразил, что чертов член почему-то стоит! Точнее, висит, как колбаса, неподъемный под тяжестью веса. Пытаясь с ним совладать, Чуя даже не стал преследовать Дазая. Одеться было нелегко, пришлось сдрочить себе, и самым большим унижением было то, что во время разрядки Чуе мерещилось, что Дазай с расширенными глазами все еще смотрит на него из-за угла. Его цепкий, странноватый взгляд мерещился в густо-желтом электрическом блеске фонаря, который Чуя потом сломал, как убил бы свидетеля. А после — в бесстыжих бликах далеких городских огней, в наглом глазке луны и мутноватых, бледных в городской черте звездах, до которых, к сожалению, было не добраться. А стоило закрыть глаза, как начиналось мечтаться, как Дазай дрожащими от волнения губами, горячо и часто дыша на изрядно замерзшую, покрытую мурашками кожу, осторожно обнимает губами головку члена. И Чую всего обдавало огнем, словно его с головы до ног облили кипятком. И спустя несколько кварталов он больше не мог избавиться от мыслей, что так все и было, что Дазай потом возвратился, и нельзя было уже сказать — где фантазии, а где истина. Одно Чуя понимал четко — в нем всего сто шестьдесят сантиметров идиота, и это даже хорошо — кто знает, чем бы все обернулось, будь он идиотом большим. Чтобы не погружаться в размышления об этом, Чуя разрушил что-то еще со зла по пути, а затем пил дома всю ночь до утра. Но, как назло, пришел поутру в себя с совершенно ясной памятью. Оставалось лишь уповать, что Дазай был пьянее, и забудет все сам. Чуя готов был никогда не говорить и не распространяться на тему увиденного лично и не стал бы, он же не настолько пошлый. Но почему-то от воспоминаний о небольшом, тонком, ярко-розовом члене Дазая во рту становилось еще более сухо, чем обычно бывало с похмелья. Но Дазай, как видно, ничего не забыл. При их следующей встрече он очень странно посмотрел на Чую. И внезапно жарко покраснел, совсем как школьник. Чуе было тоже неловко, но в тот день он все же смог вздохнуть с облегчением: Дазай молчал. И больше не затрагивал тему роста.