Дочери Лалады. Повести о прошлом, настоящем и будущем. Книга 3. Былое, нынешнее, грядущее

      Пронизанный солнечными лучами лес перезванивался птичьими голосами. С каждым шелестящим вздохом ветра перекатывались они, точно самоцветы, падали хрустально-звонкими каплями то здесь, то там: то близко, то в таинственной глубине чащи. Мягкие кожаные чуни Невзоры ступали по-звериному бесшумно, чуткое охотничье ухо улавливало все звуки; она читала лес, как открытую книгу, по мельчайшим приметам узнавая, что, где и когда случилось. Вот царапины на стволе: это медведь когти точил. А вот тут козочка лесная прошла — не позднее, чем сегодня утром. А это волчий след: серый хищник охотился тут минувшей ночью. Его жертвой пал заяц — от несчастного только уши и остались.       — Это что за птица? — настораживаясь, спросила Лада.       Она шагала следом за Невзорой с лукошком, наполовину полным спелой земляники. Длинная тёмная коса шелковисто блестела в лучах солнца, спускаясь ниже пояса, светлые глаза озаряли всё вокруг добрым, невинным сиянием. Темноволосая и темнобровая юная красавица ещё только входила в пору своего девичества, оставив позади детство. Его отсвет сохранялся только в её взоре, чистом и всегда чуть удивлённом.       — Это иволга, — ответила Невзора с усмешкой.       — А во-он там, вдали? — Лада, вытягивая лебединую шейку и весь свой тонкий стан, направила своё любопытство в глубину леса.       — Там — варакушка, — снисходительно-ласково сказала старшая сестра.       Невзора носила грубую льняную рубаху, подпоясанную кожаным ремнём, и портки из небелёного холста: так по лесу ходить сподручнее было. Её стройные, сильные голени обвивались онучами и ремешками чуней, а у бедра болталась сумка с лямкой через плечо — для разнообразных нужных мелочей. На поясе у неё красовался большой охотничий нож в прочном и добротно сделанном кожаном чехле. Нож этот она очень любила и берегла. Сестрица Лада была облачена по-девичьи — в длинную вышитую сорочку и душегрейку на меху.       — А ты всех-всех птиц по голосам различаешь? — с восхищением и уважением спросила она.       — Всех, какие живут в наших краях, — кивнула Невзора.       Присев на корточки, она привычно изучала рисунок следов на земле. Было их в семье шестеро: четыре брата и две сестры; трое старших, Выйбор, Гюрей да Вешняк, служили помощниками ловчего у градоначальника Островида, с милостивого разрешения которого они могли добывать зверя в этих лесах не только по службе, но и для своих нужд. Младшему, Прибыне, недавно исполнилось четырнадцать, и он помогал отцу в бортевом хозяйстве. Батюшка, Бакута Вячеславич, поставлял посаднику превосходный мёд; две обширные липовые рощи по берегам реки каждый год давали хорошие сборы, а уж как душисто цвели!.. Невзора же была охотницей и птицеловом, вот потому-то она и знала наперечёт все птичьи голоса. Пойманных пташек она продавала, а самых лучших брал Островид: он питал страсть к певчим созданиям и держал их у себя в хоромах в клетках, а когда те околевали, заменял новыми.       Не женское дело избрала для себя Невзора, и в семействе её занятия не одобрялись — впрочем, молчаливо. Нрав у девушки был крутой, упрямый и строптивый, с ней даже отец сладить не мог. Когда она ещё ребёнком просилась с братьями на охоту, те порой снисходительно брали её с собой, но ничему нарочно не учили. Она сама всё примечала и запоминала, всё схватывала. Владела она и луком, и капканы с силками умела ставить, а ещё у неё был дар подражать птичьим голосам, который она и стала использовать в ловле.       Вот и сейчас, когда они с Ладой устроились под деревом на отдых, она забавляла младшую сестрицу то соловьиными трелями, то сладким посвистом иных певчих птах.       — Невзорушка, как ты это делаешь?! — не переставляла изумляться Лада, пытаясь заглянуть ей в рот. — Ведь не отличить! Ни дать ни взять соловушка!..       — А вот, — хитро и загадочно посмеивалась та. И, воспользовавшись тем, что щёчка Лады была совсем близко, чмокнула её.       В её мрачноватой, непокорной и своевольной душе жила жаркая, неугасимая нежность... Сестрица разлеглась на прохладной траве, а Невзора, опираясь на локоть, устроилась рядом. Она то бросала Ладе в рот ягодки земляники, то щекотала её сорванным цветочком по лунно-округлым линиям скул и подбородка, то, приблизив лицо, ловила кожей и ноздрями исходящее от неё невинное тепло, а в душе что-то сжималось — то сладко, то неистово. Улыбка Лады грела жарче и ласковее солнца, и без неё Невзоре не дышалось, не жилось.       — Никому тебя не отдам, ты моя, — дышала она Ладе на ушко.       Та жмурилась, как котёнок, которого приласкали. Закинув Невзоре на шею лёгкое, тёплое полукольцо объятий, она ворковала:       — Я ни к кому и не хочу... Весь век бы свой с тобой прожила, Невзорушка.       «Чмок», — их уста кратко, но крепко соприкоснулись в поцелуе. Лада устроила темноволосую головку на плече сестры и задремала под умиротворяющие звуки леса, а Невзора хранила её сон, боясь потревожить даже дыханием. От родителей и братьев она держалась обособленно, не находя с их стороны понимания, а вот с младшенькой Ладушкой всё было иначе. Ладушка — радость, лучик солнечный, комочек тёплый... Сестрица хоть и росла красавицей, но хворь таилась у неё в груди, проявляя себя время от времени болью в сердце. Матушка сокрушалась о её доле: «Возьмёт ли тебя, немощную, в жёны кто-нибудь?» На Невзору Лугома Радинична уж рукой махнула: та даже косы не носила, то коротко обрезая волосы, то давая им отрасти самое большее по плечи. «Горе ты наше», — качала матушка головой.       — Ну, отчего ж сразу горе-то? — хмыкала Невзора. — Я вроде не обуза никому: охотой промышляю, от птиц какой-никакой, а доход есть. Не объела, не опила вас, не дармоедка.       — Ты на себя посмотри, — вздыхала матушка. — Ты же девица на выданье, да вот кто тебя замуж-то возьмёт такую...       — Больно оно мне надо, — только и отвечала Невзора, пренебрежительно фыркнув.       Это матушкино «замуж» изрядно набило ей оскомину. Ну, что она могла поделать? Не прельщала её эта доля... Гораздо больше любила Невзора бродить по лесу, выслеживать зверей и ловить птиц. Как будто жило в ней самой что-то хищное и дикое — какой-то внутренний зверь. И зверя этого Невзора определила бы как волка.       Лада дремала в её объятиях, а она не могла надышаться, налюбоваться. Было в этом чувстве что-то жадное, собственническое, яростное: от всех бед защитить, от всех людей укрыть, никому сестру не отдавать, ни с кем ею не делиться. И сестрица льнула к ней сызмальства — не судила, не упрекала, любила как есть. На эту чистую, светлую привязанность Невзора отвечала горячей, преданной волчьей страстью — возможно, чрезмерной, но она ничего не могла с собой поделать.       — Отчего ты так пристально смотришь на меня, Невзорушка? — пробудившись от сладкой солнечно-лесной дрёмы, спросила Лада. — Даже страшновато...       — Ничего, ничего, моя голубка. — Прикрыв веки, Невзора принялась по-звериному обнюхивать сестрёнку — её длинную шею, покрытые нежным пушком щёки, густой шёлк волос. — Спи, Ладушка, спи, ни о чём не думай, ничего не бойся. Пока я рядом, никто тебя не посмеет обидеть.       — Невзорушка... Ты — моя родная... Самая-самая, — промурлыкала Лада, снова погружаясь в сон.       Проспала она, впрочем, недолго — судя по передвижению тени от дерева, не более часа. Пробудившись, Лада сладко потянулась и сказала:       — Что-нибудь скушать бы...       — Сейчас, голубка, — тут же отозвалась Невзора.       В её сумке был припасён кусок пирога, а воду она всегда носила с собой в баклажке. Разрезав пирог на две части — себе поменьше, сестре побольше, Невзора не спешила вкушать свою долю — с лучиками ласковой усмешки любовалась, как Лада насыщается. Ела сестрёнка медленно, без жадности, отщипывая по крошке, как пташка, всё больше по сторонам глазела и щурилась от солнечного света, точно рада была хотя бы тому, что просто живёт на свете и дышит сейчас лесным воздухом. Всё на свете для неё Невзора сделала бы — всё, о чём бы Лада ни попросила. Луну бы с неба достала!.. Вот только просьбы сестрицы были редки и очень скромны.       А погода между тем начала портиться: набежали тучи, ветер зашумел сильно и тревожно, сумрачным стал лес и неприветливым... Лада опасливо жалась к сестре:       — Ох, ненастье нас застигло... Вымокнем до нитки!       — Не бойся, не вымокнем. — Невзора, быстро собирая остатки трапезы, спокойно оценивала время до дождя; по всему выходило, что успеют они добраться до укрытия. — Тут неподалёку зимовье есть, там и переждём.       Лесные домики встречались часто, каждые три-четыре версты, а уж шалашей понастроено — не счесть. Любил Островид охоту и держал целое ведомство по лесному хозяйству; оно-то и заботилось о том, чтобы в угодьях было достаточно укрытий на случай непогоды и просто для отдыха. Пришедшие в негодность шалаши заменяли новыми, а в домиках всегда имелся пополняемый запас дров, питьевой воды и кое-какой лёжкой снеди: крупы, сухарей, овощей и ягод сушёных, солонины, вяленого мяса и рыбы, орехов. Одним словом, дело было поставлено самым тщательным образом, и ведомственные люди ели свой хлеб не зря.       Сёстры успели как раз вовремя: едва они переступили порог домика, как хлынул ливень. Ох и захлестал он, заполоскал! Могучие потоки воды обрушивались на лес серебристой завесой, струились ручьями по окнам. Невзора досадливо хмурилась: без сомнения, водица земле нужна для плодородия, вот только грязь чавкала под ногами после дождя, да и следы все смывались — ничего не разберёшь потом. Впрочем, это касалось только старых следов, а свежие отпечатывались ещё лучше.       — Зябко, — поёжилась Лада.       — Сейчас затопим. — И Невзора захлопотала у печки.       Дров было вдоволь — ольховых, берёзовых и сосновых, а на растопку пошёл вишнёвый хворост, коего нашлась целая вязанка. Берёза давала жар, а сосна плакала смолой и щёлкала, распространяя горьковатый хвойный дух. Хорошо разгорелось пламя, трещало и гудело, плясали рыжие языки и отбрасывали тёплое сияние на лицо Лады, которая протянула руки к открытой топке. В крошечные мутные оконца проникало мало света, да и сумеречно стало снаружи из-за непогоды. В домике царил густой полумрак, в котором жарко горел печной огонь.       — Днём — как ночью, — тихонько проронила Лада.       Она тяготела к свету, а мрак её пугал и делал молчаливой, даже отблески пламени плясали в её задумчивых больших глазах как-то тревожно. А Невзора любила тьму: она будила в ней что-то звериное, клыкастое, жаждущее охоты. И крови... Тёплой, толчками вырывающейся из раны. Невзора даже пила её порой, и ей она казалась вкусной.       — Ничего, — сказала она, обнимая сестрицу за плечи ласково-защитным движением. — Ненастье не будет вечным, уйдёт, никуда не денется. Проглянет и солнышко...       Ливень потерял свою силу довольно скоро, поредел и поутих, но тучи расходиться не спешили. Сёстры забрались на печную лежанку и устроились рядышком на набитом душистыми травами тюфяке. Невзора от нечего делать выстругивала из небольшой деревянной чурочки звериную фигурку, а Лада, положив подбородок на руки, смотрела, как из-под ножа падали кучерявые золотистые стружки.       — А это кто будет? — полюбопытствовала она.       — Волка хочу вырезать, — ответила Невзора.       — Сделай лучше оленёночка, — попросила сестрица. — А волки... Да ну их!       — Из этой деревяшки уже оленёночек не выйдет, — усмехнулась Невзора. — Я из другой вырежу тогда. Потом.       Закончив, она поставила фигурку на край лежанки. Жутковатый вышел зверь, особенно морда — страшная и свирепая, с кровожадным оскалом. Приглядевшись, Невзора сама удивилась: а ведь это Марушин пёс получился...       — Страхолюдина какой, — проговорила Лада, косясь на деревянного волка с опаской.       — Сейчас сделаю тебе оленёночка, не горюй, — хмыкнула Невзора.       Она бесшумно спрыгнула на пол, нашла другую чурочку и залезла опять на своё место. Нож вгрызался в сухое дерево, отщеплял его по кусочку, сперва придавая ему лишь грубые очертания, но постепенно проступали узнаваемые мелочи: голова, большие чуткие уши, задранный вверх хвост, изящные голенастые ножки с копытцами.       — Ой, олешек, олешек! — радовалась Лада.       — Держи, — вручила ей старшая сестра готовую фигурку.       Дождь к этому времени кончился: сквозь серую завесу туч уже синели окошки небесной лазури, а мокрая трава блестела в лучах солнца. Долго плакало небо, а теперь заулыбалось — неуверенно, робко, как бы сомневаясь: а не разрыдаться ли опять?.. Нет, не разразилось оно больше слезами, солнышко пригревало уже совсем победоносно и щедро. Сёстры подождали, когда дрова прогорят, после чего вышли из домика. Воздух был горячий и влажный, как в парилке.       — Ну что, лукошко добирать будем или домой пойдём? — спросила Невзора.       — Добрать надо, — решила Лада. — Немножко совсем осталось.       Пока они бродили в поисках земляничной полянки, Лада начала выказывать признаки утомления. Её лицо посерело, погрустнело, она медленно шла и часто поскальзывалась. Невзора подыскала для неё толстую берёзовую ветку и вручила в качестве посоха.       — Всё полегче будет идти, — сказала она.       Но лукошко они так и не добрали: с тихим «ах!» Лада остановилась, побледнев и прижав руку к груди.       — Что, голубка? Больно опять? — кинулась к ней Невзора.       — Сейчас пройдёт, — сдавленно выдохнула сестрица.       И присесть-то было негде, как назло! Кругом сыро и скользко, ни одного пенька или поваленного дерева поблизости... Но Невзора придумала выход: встав на одно колено, она усадила Ладу на другое, бережно придерживая в объятиях.       — Отдохни, Ладушка.       Сестра измученно сникла, обхватив её за плечи, а Невзора всем своим окаменевшим от тревоги нутром ждала перемен к лучшему. В такие мгновения душу точно ледяной панцирь сдавливал, а под рёбрами щекотало тошнотворно-горькое ощущение собственного бессилия. Ничего Невзора не могла сделать с этой хворью, только стискивала Ладу изо всех сил, как будто объятия могли её спасти... Она уже не чувствовала затёкших ног, но это не имело значения.       — Ну что, голубка, полегче тебе?.. — спросила Невзора хрипло.       Та открыла глаза, угасшие и затуманенные дурнотой.       — Чуточку... Боль стихла, но сил идти нет совсем, — еле слышно выдохнула она.       Долго не раздумывая, Невзора повесила лукошко себе на локоть, а сестрицу понесла на руках. Выносливости ей было не занимать, она дошла бы так и до самого дома, но им попался по пути шалаш, сложенный из прочных жердей и укрытый еловым лапником.       — О, сухое местечко! Давай-ка передышку сделаем. — И Невзора устремилась к укрытию.       Шалаш был сделан толково и на совесть, так что вода внутрь не затекала. Землю под еловой кровлей выстилал слой сена; на нём Невзора и расположила Ладу на отдых, уложив её голову к себе на колени. Сестрёнка сжимала в руке деревянного оленёнка... Только сейчас Невзоре вспомнилось, что волчья фигурка осталась в домике на печной лежанке. Может, и к лучшему: уж очень страшным получился тот зверь и Ладе явно не нравился. К Марушиным псам в их семье относились со страхом и неприязнью: и отца, и деда Бакуты Вячеславича задрали оборотни. Дабы обезопасить себя и родных, батюшка держал в доме небольшой запас запрещённой яснень-травы, а когда отправлялся в липовые рощи вынимать мёд из колод, вешал на шею крошечный узелок с щепотью её сушёных цветков. Сыновей он тоже заставлял брать с собой такие узелки, хотя те порой отказывались: «Опасно, батюшка, начальство может заметить и властям доложить. И тогда не сносить нам головы!» Впрочем, днём оборотней можно было не слишком-то опасаться: их глаза плохо переносили яркий свет. Остерегаться следовало с наступлением темноты, и Невзоре не раз попадало от родителя, когда ей случалось возвращаться из леса в сумерках. «Делай, что хочешь, а домой приходи засветло! — без устали твердил он. — Эти твари — ночные охотники. Берегись, коли не хочешь повторить судьбу твоего деда и прадеда!» Оборотней Невзоре доводилось видеть несколько раз издали. Но ей везло: они отчего-то обходили её стороной, лишь холодно мерцали из сумрака жёлтыми колючими огоньками глаз. Бесшабашное любопытство порой одолевало молодую охотницу, хотелось ей подобраться к псам поближе, но она чувствовала, что всё же лучше не будить лихо. И не потому что боялась, нет. Она не испытывала перед этими созданиями того тягучего животного страха, от которого крутит кишки и отнимаются ноги; скорее, Невзорой руководили осторожность и благоразумие, она должна была жить — ради Лады.       — Ну, как ты, родная моя? — спросила Невзора, склоняясь над сестрицей. — Может, водицы хочешь испить?       Лада сделала несколько глотков из фляжки, Невзора также промочила пересохшее от тревоги горло. Шея, спина и плечи ныли от мучительного напряжения; казалось, в её теле не осталось ни одной расслабленной мышцы. Понимая, что от этого сестре лучше не станет, Невзора попыталась скинуть с себя этот панцирь, успокоиться немного. Вдох, выдох... Медленно, плавно дыша, она то чуть напрягала плечи, то отпускала натугу, слегка тянула шею наклонами головы в стороны. И в самом деле потихоньку легчало — по крайней мере, хребет уже не ныл.       — Ягодка, пташка, радость моя, — приговаривала она, лёгкими касаниями пальцев лаская волосы Лады. — Не раскисай, сестрёнка... Проси лес-батюшку да землю-матушку дать тебе сил, они обязательно помогут. Я всегда так делаю, когда мне худо.       Губы Лады чуть дрогнули, и слабая улыбка согрела сердце Невзоры лучиком надежды.       — Я попробую, сестрица, — прошептала девушка чуть слышно.       Снова перекликались птицы, мягко шуршал умытой листвой летучий ветер, и день безоблачно сиял, как будто и не было недавней непогоды. Прошло немало времени, покуда Лада смогла наконец приподняться и сесть; после таких приступов её всегда долго мучила слабость, и ей нужно было отлежаться дня два-три. Но не оставаться же до утра в лесном шалаше! Снова повесив лукошко на локоть, Невзора подняла сестрицу на руки и зашагала с нею в сторону дома.       Жили они на обособленном хуторе в двух часах пешей ходьбы от города Гудка. Хозяйство у них было крепкое, зажиточное, с большим огородом, плодовым садом и скотным двором; помногу сеяли они и жито, и на время полевых работ начальство отпускало старших братьев со службы в охотничье-лесном ведомстве. Выйбор недавно привёл в дом молодую жену, и они ждали первенца; Гюрей с Вешняком покуда ходили в холостяках, а младший Прибыня в лета покуда не вошёл. Заохала матушка, увидев Ладу на руках у Невзоры:       — Ох, опять прихватило?.. Говорила ж я вам: не ходите далече!..       Ладу уложили в постель. От огорчения матушка на ягоды даже не глянула, но Невзора кивнула на лукошко на столе:       — Землянику вон принесли мы...       — Ох, да пропала б она пропадом! — расстроенно махнула рукой Лугома Радинична. — Стоило ли ради неё так надрываться-то?       Что Невзора могла ответить? Ну, хотелось Ладе сходить по ягоды, не сидеть же ей целыми днями дома. Её и так по хозяйству старались не нагружать, ничего тяжёлого подымать не давали, берегли, тряслись над нею, от всего ограждали, даже беременная Добрешка и то больше по дому делала. Но Выйборова жена — здоровая и крепкая молодка, а Ладушка — хрупкий болезненный цветочек. И всё равно сестрёнка рвалась в лесу погулять, лицо поцелуям солнышка подставить, птиц послушать...       — В своём саду гуляла бы! И там тоже солнышко да пташки, — перебирая землянику, сказала матушка.       — Сад — одно, а лес — совсем другое, — попыталась объяснить Невзора, но родительница только отмахнулась.       Из половины ягод они с Добрешкой испекли пироги, а другую половину смешали с мёдом и поставили в погреб до зимы: будет чем в мороз полакомиться. Глядя, как невестка налегает на тесто сильными руками в закатанных до локтей рукавах, на её широкую, как лошадиный круп, поясницу, Невзора невольно думала: «Такую и в плуг впрячь — потянет». Ядрёную девицу выбрал себе в супруги брат, она и с животом ничуть не хуже с домашними делами управлялась, ни на какие недомогания не жаловалась, а кушала, как трое дюжих мужиков-работяг. Лицо у неё было тоже широкое, простецкой и грубоватой лепки, а нрав — не сказать чтоб совсем покладистый, при необходимости стоять на своём она умела, но делала это с непоколебимым спокойствием. Казалось, чувства у неё вовсе отсутствовали, или она искусно умела их прятать. Смеялась она не в голос — так, усмехалась слегка, в слезах её тоже никто никогда не видел, а чаще всего на её лице пребывало задумчивое и терпеливое выражение. На мир она смотрела сквозь золотистые, по-коровьи длинные щёточки ресниц.       К обеду вернулись домой батюшка с Прибыней. Бакута Вячеславич, степенный, широкоплечий, с окладистой, раздваивающейся книзу чёрной бородой, умылся и присел на лавку отдохнуть. Прибыня, тонкий и нескладный, брал с отца пример, только степенность в его исполнении смотрелась весьма потешно. Казалось, будто он передразнивал родителя, повторяя за ним движения. Батюшка плескал в лицо воду и фыркал — и Прибыня делал то же; батюшка неспешно опустился на лавку, уперев руки в крепкие колени — и сын уселся рядышком, вот только руки у него были тонкие, как спички, а ноги — длинные и голенастые, аистиные.       — У Ладушки опять приступ был, — незамедлительно сообщила главе семейства матушка.       Бакута Вячеславич выслушал эту новость, насупил угрюмые кустистые брови, вздохнул и откашлялся. А матушка добавила:       — Это Невзора её далёко в лес потащила по ягоды... Ну какой ей лес — с её-то сердцем?! В саду гуляла б — и ладно. Так нет же — надо непременно куда подальше переться!.. А я говорила им, говорила!.. Так кто ж меня послушает...       Батюшка слушал её сетования молча, не вставляя никаких замечаний. Ничего не ответил он и после, когда матушка смолкла. Та, не дождавшись от него каких-либо слов, воздела руки:       — Ну, что молчишь, отец? Скажи ей!       — Кхем, — опять откашлялся Бакута Вячеславич. — А что я ей должон сказать-то?       — Чтоб в лес больше не ходили... — Матушка сердито стучала посудой, накрывая на стол. Видно, она ожидала от батюшки большего.       — И что будет, ежели я скажу? — хмыкнул тот. — Кхем-кхем-м!.. Как будто в этом доме моё слово что-нибудь значит!       Это был камень в огород Невзоры — за своеволие её. Сыновей батюшка в детстве, бывало, сёк, а на дочек рука не поднималась. Однажды он, правда, попробовал Невзору наказать телесно, но она из дому сбежала — насилу нашли через три дня на соседнем хуторе. Шесть лет тогда ей было, и с тех пор в ней поселился этот зверёныш — свободолюбивый, нелюдимый, злой. А матушка хоть и не приложила тогда руку, но и не защитила. Оборвалась в душе Невзоры какая-то тёплая, доверчивая струнка — и к матери, и к отцу; так и росла волчонком, вечно настороженным и отчуждённым. Ладу никто и никогда не наказывал, да и не за что было, но если б кто-то попытался, Невзора собственными зубами отгрызла бы ему руку.       Братья обедали на службе, поэтому семья уселась к столу без них. Батюшка хвалил пироги земляничные — большие и широкие, как лапти, и по-летнему щемяще-душистые. Лада оставалась в постели, и Невзора после обеда сама отнесла ей пирожок и миску киселя с молоком.       — Ох, не осилить мне столько, — улыбнулась та, всё ещё бледная и слабая, но при виде старшей сестры сразу ожившая.       — Скушай, сколько сможешь, — сказала Невзора, присаживаясь на край постели. — Дивные пирожки из нашей земляники вышли, попробуй!       Сестрица одолела только половину пирожка и несколько ложек киселя, остальное доела Невзора. Поникшим цветком опустилась голова Лады назад на подушку, веки устало сомкнулись, и сердце Невзоры рвалось в клочья, а внутренний зверь выл от тоски. Невыносимо ей было видеть Ладушку слабой и больной — до того, что свет мерк перед глазами. И радость не в радость, и трава не зелена, и небо с овчинку, и солнце — с луну...       — Поправляйся поскорее, родная моя, — шепнула Невзора, склоняясь над её ушком и пропуская меж пальцев лёгкие, пушистые пряди волос. — Когда ты хвораешь, и мне белый свет не мил...       Лада, приоткрыв глаза и мерцая сквозь ресницы усталым, но ласковым взором, попросила:       — А посвищи соловушкой... Не наслушалась я пташек, пока мы в лесу были, мало мне...       Каких угодно птиц Невзора была готова изображать, лишь бы потешить сестрёнку и увидеть улыбку на её устах, сейчас немного побледневших. И соловьём она заливалась, и славкой, и малиновкой, и голос овсянки показывала, и зяблика, и чижика пересмешничала... Если закрыть глаза, то чудилось, будто они снова в лесу очутились. Лада слушала с тихим, самоуглублённым наслаждением, и уголки её губ приподнимались в блаженстве. Так она и уснула под птичьи песни, а Невзора, ещё немного посидев около неё, потихоньку удалилась.       К вечеру пришли братья. Все дети у Бакуты Вячеславича в него уродились — темноволосыми, но с пронзительно-светлыми глазами. Старший, Выйбор, поклонившись батюшке с матушкой, сразу устремился к жене, заговорил с ней ласково и тихо, и на маловыразительном, бесстрастно-спокойном лице Добрешки проступило что-то вроде ответной улыбки. Среди шести её сестёр были девушки и покрасивее, и поизящнее, и более живого и весёлого нрава, но Выйбору почему-то приглянулась именно она — дебелая и ширококостая, с большими, как у мужчины, рабочими руками. Труженица она была дюжая и неутомимая — горы могла своротить, а уж когда тесто месила, стол жалобно трещал под нажимом. Могутностью своей она напоминала рабочую лошадь-тяжеловоза. Да и выражением лица тоже.       Второй по старшинству брат, Гюрей, был крепок, но сутуловат и отчаянно дурён собой, с крупной, шишковатой головой. Угрюмовато-тревожное его лицо казалось наспех скроенным из частей лиц совершенно разных людей — нос от одного, лоб от другого, подбородок от третьего. Да и телом его природа наделила не ладным, несуразно сложенным: ноги относительно туловища — короткие, с косолапыми ступнями, зато руки — непомерно длинные и могучие. В широких мускулистых плечах таилась большая сила, а чуть горбатый загривок делал его похожим на дикого быка — зубра. Сходство с этим зверем дополняла и клиновидная негустая бородка, а верхняя губа у него была почти безволосой от природы. Из-за некрасивой наружности успехом у девиц Гюрей не пользовался, а нравом отличался обидчивым, замкнутым и диковатым, причудливым. Проявлялась в нём нередко склонность к насилию: в самом невинном слове мог Гюрей усмотреть выпад в свою сторону и кинуться в драку. Отца с матерью он приветствовал неуклюжим полукивком-полупоклоном, словно его бычья шея не гнулась совсем, и присел к дальнему углу стола.       — Скушай пирожка, Гюреюшка, — молвила матушка, подвигая к нему блюдо.       Широким ртом тот отхватил сразу половину и принялся шумно жевать, а родительница поглаживала его вихрастый, лохматый затылок. Она вечно старалась дать ему больше ласки, подкормить, подсунуть кусочек повкуснее, но было в этой заботе что-то жалостливое, матушка как будто пыталась возместить ему недостаток доброты, коей от прочих людей Гюрею перепадало мало.       Третьему брату, Вешняку, повезло родиться ладным и пригожим, и у него с девушками всё обстояло ровно наоборот. Его приятное, открытое и весёлое лицо привлекало людей, он хорошо пел и плясал, а потому на гуляньях молодёжи был первым парнем — девицы так и льнули, так и вешались ему на шею, а он и рад. С женитьбой он, к слову, не спешил — говорил, что не нагулялся ещё. Поклонившись отцу и поцеловав матушку, уселся он на своё обычное место. За столом он ёрзал, точно шило у него в одном месте сидело; много говорил, рассказывал, как прошёл день, что случилось забавного или любопытного. Заметив отсутствие младшей сестрёнки, он спросил:       — А где Ладушка, отчего не выходит?       — Прихворнула она опять, — ответила матушка.       — Ай-яй-яй, — покачал Вешняк головой. — Худо это...       С Ладой он был ласков, шутил с нею и смеялся, но, как Невзоре казалось, любил её как-то поверхностно. Не было в его привязанности той глубины и страсти, которыми отличались её собственные чувства. Впрочем, некоторое легкомыслие проявлялось у брата во всём — и в отношении к жизни в целом. Участие он проявил тоже не очень-то уместным образом, только побеспокоив заснувшую Ладу. Невзора на выходе из опочивальни наказала брата болезненным щипком и прошипела на ухо:       — Ну куда ты лезешь? Ей покой надобен!       Она была готова охранять сестрёнку, как верный пёс-страж, от всех и вся — даже от матушки, которая слишком часто заглядывала, чем нарушала хрупкую дрёму Лады.       — Да я только поглядеть, дышит ли она хоть, — оправдывалась родительница.       Лада хворала три дня, и всё это время Невзора гнала от неё всех домашних. Только она сама лучше знала, что и как сестрёнке нужно, когда следует побыть с нею, а когда — не тревожить. Она улавливала всё это внутренним чутьём, тонкой незримой стрункой, протянувшейся между их душами, и никогда не ошибалась.       На четвёртый день сестрице полегчало, и она стала потихоньку вставать. У Невзоры немного отлегло от сердца, и она смогла отправиться на промысел. Удача ей сопутствовала, и к обеду в клетках пищали восемь пернатых певцов. С птахами Невзора обращалась бережно, они сразу затихали у неё в руках, только сердчишки колотились под пёрышками... Вскинув на плечо жердь с привязанными к ней клетками, она со своим уловом направилась в Гудок.       Там она первым делом наведалась к градоначальнику. Её впустили в богатые хоромы с золотыми узорами на стенах; сам Островид, осанистый, с начинающими седеть подкрученными усами и расчёсанной бородой, вышел посмотреть, кого ему на сей раз принесли.       — Ах вы, мои хорошие, ути-пути, — заулыбался, засюсюкал глава города, склоняясь к клеткам и постукивая согнутым пальцем по прутьям, чем до полусмерти перепугал всех птах. — Ух, хор-р-рошие! Ух, славные! Всех беру. Сколько за них хочешь?       — По две серебряных белки за одну птицу, — ответила Невзора.       — Это что ж получается — две куны и четыре белки? — подсчитал Островид, поглаживая седоватые усы. — Хм, дороговато. А может, подешевле уступишь?       — Так ведь сам знаешь, батюшка Островид Жирославич: дорога не птица, дороги труды и умение её изловить, — со сдержанным поклоном возразила охотница.       Такой торг у них происходил каждый раз. Градоначальник пытался сбить цену хоть на четверть белки, хоть на осьмушку, но Невзора спокойно стояла на своём. Она знала: даже если высокопоставленный покупатель откажется, она всё равно продаст улов на рынке. Но Островид чаще всего соглашался платить полную цену: уж очень любил он певчих созданий, в его хоромах целая комната была отведена для них. Вот и сейчас он сдался, махнул рукой, и слуга поднёс ему кошелёк. Глава города отсчитал деньги и величаво высыпал в ладонь Невзоры.       — Грабишь ты меня, ох, грабишь! — воскликнул он, качая головой.       Невзора осторожно пересадила птиц в две новые, ещё пустые клетки, стоявшие на покрытом бархатной скатертью столике. Хорошие — просторные, с множеством качающихся жёрдочек, с кормушками и поилками. Большая, светлая комната была наполнена птичьим свистом и чириканьем — оглохнуть можно. Клетки располагались на столиках, на полках, а также свисали с потолка; тут же цвели заморские растения в горшках и кадках, а приставленный к этому хозяйству слуга поливал их и опрыскивал водой листья. Потолок у этих покоев был прозрачный, чтобы к зелёным питомцам проникало больше света.       Побродив по торговым рядам, Невзора купила для сестрицы гостинцы: ожерелье из яшмы, гребешок костяной с янтарём, дюжину ленточек цветных, набор ниток для вышивки, ну и, конечно же, лакомство — пряников сладких с ягодно-медовой начинкой. На всё это она потратила половину своей выручки, а оставшиеся деньги собиралась отдать матушке.       Ловлю она закончила к обеду, два часа потратила на дорогу в город, сколько-то времени пришлось ожидать приёма у градоначальника, потом по рынку гуляла — так и вышло, что возвращаться домой ей пришлось поздновато. Начало смеркаться, ветер нежно дышал прохладой, лениво колыхались и атласно шелестели ветви деревьев, а ясное небо улыбалось чистым, сонным покоем. Даже мысли не возникало, что в такой прекрасный мирный вечер могла случиться беда, и Невзора шагала, с улыбкой представляя себе, как Ладушка обрадуется подаркам. Шла она споро и бодро, изрядно поспешая: сумерки наваливались на землю быстро — не успеешь оглянуться, как уж ночь настала.       Колючие жёлтые огоньки глаз мелькнули за стволами, заставив внутреннего зверя Невзоры насторожиться. Она продолжала двигаться, не сбавляя шага, но пружинистое напряжение готовности охватило её плечи и спину, походка стала мягче и стремительнее. Охотница знала: бежать бесполезно, оборотень нагонит даже самого быстроногого человека в три прыжка. Ей оставалось только сохранять невозмутимость и надеяться, что Марушин пёс пройдёт мимо, как часто и случалось при таких встречах.       Но её надежда, похоже, на сей раз не оправдывалась: два огонька не только не исчезали в лесной чаще, но и приближались. Смертельный холодок коснулся лопаток Невзоры, и она положила ладонь на рукоятку своего охотничьего ножа, готовясь при необходимости выхватить его из чехла. Возможно, это и стало роковой ошибкой. Нападение, по-видимому, не входило в намерения оборотня, он подошёл просто из любопытства, но движение Невзоры воспринял как угрозу. В сумерках сверкнули огромные — больше медвежьих! — клыки, и охотница оказалась придавлена к земле тяжёлой мохнатой тушей. Руку с ножом она успела откинуть, но удар нанести из такого положения нечего было и пытаться: не осталось ни возможности, ни пространства для замаха. «Ладушка, — стучало из последних сил сердце. — Что же будет с тобой, если я сегодня не вернусь домой?» Зверь хрипел и рычал, вознамерившись, видно, раздавить Невзору в лепёшку под своим весом, но слева на него наскочил другой оборотень — помельче размером и с шерстью более светлого оттенка. «Волчица», — мелькнуло в голове Невзоры. Толчок был такой силы, что первый оборотень не удержался на месте и откатился, но его клыки успели до крови зацепить руку Невзоры.       Она не сразу заметила свою рану: её взгляд был прикован к стычке двух Марушиных псов. Волчица яростно налетала грудью на огромного самца, а тот даже толком не оборонялся, только пытался увернуться. А через мгновение на его лохматые бока и сутулую спину обрушился град ударов, наносимых человеческими кулаками. Уже не волчица, а стройная нагая женщина, окутанная только плащом светло-русых волос, мутузила зверя и кричала:       — Что ты наделал, Борзута! Что ты натворил! Дурень... Дурень! Перекинься! Перекинься сейчас же, чтоб она видела, что мы — люди! — И женщина, обернув к Невзоре красивое, отчаянное лицо, влажно сверкнула серовато-зелёными выпуклыми глазами: — Люди мы, ты видишь?       Марушин пёс перекувырнулся по траве и поднялся на ноги ладным и статным молодцем с тёмными кудрями и голубыми глазами. Косая сажень в плечах, могучая мускулистая шея, узкая талия и длинные, сильные ноги — красивый парень. Одёжи на нём было не более, чем на женщине-оборотне — то есть, ни клочка.       — Дык она ж первая за нож схватилась, — сказал он в своё оправдание, насупившись.       — И много вреда она нанесла бы тебе тем ножом? Дурак... дубина! Вот что ты наделал, а?! — И женщина отвесила молодцу затрещину, а тот виновато съёжился, прикрывая голову руками. — У тебя матушка с батюшкой остались по тебе плакать, у меня — детушки, а у неё — сестрица! Доколе горе будет плодиться и множиться? Доколе слёзы будут литься?       — Да я не хотел... Она сама, — пробурчал парень, смиренно перенося тумаки и тычки.       — «Сама»! Дурак безмозглый! Уйди с глаз моих, пень безголовый! — И женщина, отвесив парню последнюю оплеуху, отошла к дереву, чтоб перевести дух. Её плечи вздрагивали.       Оборотень некоторое время переводил угрюмый взгляд с неё на Невзору и обратно, потом тяжко вздохнул и бесшумно исчез за деревьями. Незнакомка, совладав с собой, утёрла глаза и присела возле охотницы. Её золотистые волосы густым водопадом окутывали её, спускаясь ниже пояса. Хороша она была: изящна, как длинноногая лань, и сильна, как волчица, но в больших светлых очах застыла неизбывная, неутолимая печаль. Они казались вечно плачущими, даже когда ни единой слезинки не висело на длинных загнутых ресницах. А может, такое впечатление создавал жалобный изгиб её бровей.       — Задел он тебя, — глухо молвила она, когтистыми пальцами дотрагиваясь до глубокой кровавой борозды, оставшейся на предплечье Невзоры. — Ничего уж теперь не сделаешь...       До охотницы не сразу дошло, чем эта царапина чревата. Её сейчас гораздо более удивляло другое:       — Откуда ты знаешь про мою сестрицу? Ты её раньше видела?       Женщина-оборотень изогнула губы в горьковатой улыбке.       — Раньше — нет. Сейчас увидела, в глазах твоих, когда Борзута на тебя напал. И в душе твоей любовь твою прочла...       — Мне домой надобно, — встрепенулась Невзора, подбирая свой мешок с подарками. — Я же для Ладушки столько всего купила!..       Рука женщины-оборотня опустилась на её плечо и сдавила его крепко, а в глазах влажно мерцала горечь.       — Нельзя тебе домой, — покачала она головой. — Ты ещё не поняла, что с тобой случилось? На царапину свою посмотри!       Ледяной змеёй обвилось вокруг сердца осознание произошедшего... Эта кровавая полоска провела черту в жизни Невзоры, отделив человеческое прошлое от будущего в зверином обличье, обещавшего ей мало хорошего. Она застыла каменным изваянием, а лес печально вздыхал о её судьбе, и в чистом небе чудилась скорбь... Так вот отчего так тих, так торжественно прекрасен был этот вечер! Последний вечер её человеческого бытия.       — Я должна повидать сестрицу, — процедила Невзора, не узнав собственного голоса, прозвучавшего глухо и низко, безжизненно. — И отдать ей подарки...       Женщина-оборотень снова покачала головой, глядя на охотницу с глубокой печалью.       — У тебя осталось три дня в человеческом облике. Через три дня ты станешь Марушиным псом. Ты ведь не хочешь, чтоб это случилось на глазах у твоих родных? Не стоит тебе идти домой, поверь мне...       Невзора закусила губы до крови. Слёз не было, но душа стонала и корчилась в ледяном пламени, кричала без голоса, и не могли утешить её старые мудрые деревья вокруг, повидавшие немало на своём веку. Лес мог лишь стать её домом, и это было не худшее из пристанищ. Невзора любила лес. Но сердце её рвалось к сестрице...       — Я должна увидеть Ладушку хотя бы в последний раз, — повторила она, сжимая горловину мешка с гостинцами.       — Ты можешь с ней повидаться, но покинуть дом тебе лучше как можно скорее, — вздохнула женщина-оборотень. — Я подожду тебя на окраине леса. Сходи домой и сразу возвращайся.       Невзора поднялась на ноги и сделала несколько шагов, но остановилась.       — Я даже имени твоего не спросила, — сказала она.       — Размирой меня зовут, — ответила новая знакомая.       — А я — Невзора, — кивнула охотница.       Она замотала рану платком. Рукав прикрывал повязку — может, никто ничего и не заметит... Уйти придётся без объяснений, потому что не находилось слов в её помертвевшей душе. «Матушка, батюшка, я скоро превращусь в Марушиного пса, прощайте. Больше мы не свидимся». Немыслимо. А Лада? Как сказать ей?.. Очевидно, тоже никак.       Дорога домой тянулась целую вечность — сквозь сумрак, шелестящую лесную тоску и бессилие. Невзоре приходилось заставлять себя идти, каждый шаг отзывался глухой болью в груди. Рана под повязкой давала о себе знать жарким биением, а зверя внутри Невзоры будто лихорадка трясла. Клацали зубы, щетинилась шерсть, ноздри раздувались, тяжёлое дыхание вырывалось из пасти... А ведь ничего, по сути, не поменялось: сколько она себя помнила, зверь всегда жил в ней. Сначала волчонок, потом волк, а теперь в ней ворочалось и росло огромное чудовище, едва ли не разрывая человеческую оболочку.       Порог дома Невзора переступила уже в густо-синих сумерках. Ужин прошёл без неё: матушка с Добрешкой уже убирали со стола, а Вешняк перебирал гусельные струны. Хорошим он был певцом, много песен знал, а также складывал свои собственные; семья любила слушать его вечерами — какое-никакое, а развлечение. А чем ещё заняться, когда дневные труды окончены? Иногда Вешняка сменял Выйбор — тот сказки рассказывал. Уже служа в лесном ведомстве, выучился он грамоте и прочёл несколько книг; среди них-то и оказался сборник сказаний разных земель, а так как память у брата отличалась крайней цепкостью, то он её содержание с одного прочтения и запомнил почти слово в слово. Порой пересказывал он сказки, как в книге писано, а иногда его воображение отправлялось в буйный полёт, и он такого мог насочинять, что старый рассказ шёл за новый.       — Сколько раз тебе говорено было: возвращайся засветло, — проворчал Бакута Вячеславич, когда Невзора вошла в горницу.       — Так уж вышло, батюшка, что задержаться пришлось, — проронила та.       Она старалась держаться как обычно, но то ли голос её выдавал, тихий и глуховато-печальный, то ли в лице что-то изменилось, а может, и всё вместе. Как бы то ни было, отец, глянув на неё, нахмурился.       — Чего ты? — спросил он, пронизывая её пристальным взором.       — Ничего, батюшка, — негромко отозвалась охотница, стараясь говорить спокойно и ровно. — Ловля удачная была. Я нынче с выручкой и с подарками для Ладушки.       Деньги она отдала матушке, и та припрятала их в кубышку. А Лада, завидев подарки, вся засияла, заулыбалась; ожерелье тут же примерила, ленточками со смехом обмоталась, гребешком залюбовалась, ниткам тоже обрадовалась:       — Как раз вовремя, а то у меня уж вышивать нечем. Благодарю тебя, сестрица!       Разломив один пряник, половинку она протянула Невзоре:       — Раздели его со мною, Невзорушка! Одной-то не сладко есть.       Та смогла надкусить лишь самую крошку: в сухой горечи горла всё застревало — и пища, и слова. Лишь смотреть на сестрицу она могла — жадным, неподвижно горящим взором, словно бы желая запечатлеть в памяти её милый образ. Подошла полакомиться пряничком и матушка, но до рта его не донесла.       — Невзора, ты чего это? На тебе прямо лица нет... Ты не захворала часом, а?       «Надо как-то взять себя в руки», — подумалось той, а вслух она ответила сквозь дрожь кривоватой улыбки:       — Да ничего, матушка. Утомилась просто нынче, вот и всё.       Пришлось выйти в сумрачный сад — на воздух. Вот они, родные яблони и груши, вот стройные вишни, вот дорожки, по которым столько раз ступали ножки сестрицы... Невзора даже не подозревала раньше, как дорого всё это ей было, и как надрывно больно расставаться с этим уголком, где всё пропитывал Ладушкин дух, свет её присутствия, тепло её улыбки. Зверь выл в ней, задрав морду к тёмному небу, и его плач разносился над засыпающей землёй тоскливым эхом. Обняв яблоневый ствол и прильнув щекой к шершавой коре, Невзора зажмурилась. Где-то под веками щипало, в горле нестерпимо саднило, но не рыдалось ей, душа застыла комком горькой соли.       — Невзорушка, — ласковым ветерком коснулся её слуха голос сестрицы. — И впрямь, что с тобою сегодня? Ты как будто сама не своя...       Лада прильнула, обняла, и Невзора стиснула зубы, чтобы не завыть вслух. Пухово-лёгкие объятия сестрёнки душу вынимали из неё заживо — неужто последние, прощальные?!.. Рыкнув, она сама жадно сгребла Ладу и притиснула к своей груди.       — Ничего не могу тебе сказать, родная моя, — прохрипела она, прижимаясь щекой к тёплой щёчке сестрицы. — Просто знай: нет у меня на свете никого дороже тебя! Ты — свет очей моих, сердце сердца моего и душа души моей. Ты — вся жизнь моя...       — Отчего ты так говоришь, Невзорушка? — беспокоилась Лада, мерцая в сумерках тревожными искорками в глазах. — Никогда я прежде тебя такой не видела, и голос твой, как струна, рвётся... Беду моё сердце чует, ох, беду горькую! Скажи, что случилось, что стряслось?       Горло Невзоры, точно мягкой, но сильной лапой стиснутое, не могло выдавить ни слова. Под повязкой пекло, стучало и ныло, будто тысячи мелких тварей крошечными зубками глодали ей руку. А Лада вдруг прошептала то ли со страхом, то ли с удивлением:       — Невзорушка, у тебя глаза светятся...       «Неужто началось уже превращение? — ёкнуло, похолодело сердце. — Не рано ли? Ведь Размира сказала — три дня...»       — Ладушка, иди-ка к себе в опочивальню, — раздался голос отца. — Мне с твоей сестрицей парой слов перемолвиться надобно.       Лада обернулась растерянно, пролепетала:       — Батюшка, но я...       — Иди, кому говорят, — сказал Бакута Вячеславич сурово, с нажимом.       Взяв дочь за плечи, он мягко, но непреклонно спровадил её в сторону дома. Лада, уходя, ещё несколько раз оборачивалась, и сердце Невзоры рвалось следом за ней, обливаясь солёным — то ли кровью, то ли слезами. Когда сестрица исчезла за дверью, отец повернулся к Невзоре и долго, тяжело молчал.       — Там то, о чём я думаю? — спросил он наконец, взяв и приподняв её перевязанную руку.       Смысла отпираться не было. Мертвящий холодок ложился на душу, охватывал губы вязкой бесчувственностью, и они едва повиновались охотнице.       — Да. Через три дня я стану оборотнем. Я пришла только для того, чтоб вас всех в последний раз увидеть.       Глаз отца было почти не видно под насупленными бровями. Он невыносимо долго молчал, понурив голову, и эта тишина рвала Невзору на части острыми когтями.       — Ты верно решила, — вымолвил он наконец. — Тебе придётся уйти. Ладе мы что-нибудь скажем... что-нибудь придумаем. Правду ей нельзя говорить: как бы сердце её хворое не надорвалось. Трёх дней не жди, уходи сейчас. И лучше, если ты не станешь приближаться к дому. Потому что это будешь уже не ты.       «Мы — люди!» — острой, отчаянной стрункой звучал в ушах Невзоры голос Размиры. Сохранить человеческую душу и сердце во что бы то ни стало.       — Я останусь собой, даже став зверем, — проронила она. — Я постараюсь.       — Никто не может этого знать, — покачал отец головой. Голос его звучал старчески-сипло, устало, точно полжизни потерял Бакута Вячеславич одним махом. — Это даже хуже, чем смерть. Лучше погибнуть от пёсьих клыков, чем самому стать псом.       Глядя недвижимыми, остекленелыми глазами перед собой, отец повернулся и побрёл к дому — нетвёрдыми, обессиленными шагами. Только раз обернулся он через плечо, повторил:       — К дому не приближайся. Про яснень-траву ты знаешь... Не заставляй меня пускать её в ход.       Дверь за ним закрылась. Туда, через порог, Невзоре больше дороги не было. Из всех, кто там оставался, только по Ладушке выл её зверь, только о ней рыдало сердце, и пальцы — ещё без когтей — скребли яблоневый ствол.       Она не смогла сразу уйти — слонялась по саду, пытаясь поверить... Не верилось отверженной душе в то, что нет у неё больше семьи, рвалась она домой, к Ладе. Дверь скрипнула, Невзора вздрогнула. Это вышел Гюрей, но не с пустыми руками, а вооружённый острогой — толстым, мощным копьём, с каким на медведя ходят. С крылечка спускался он опасливо, не сводя с Невзоры настороженного взгляда.       — Ты ещё тут? Сказано ж тебе было — уходи, — сказал он хрипловато и враждебно.       — Братец, для чего ты с острогой вышел? — с горечью молвила Невзора. — Я — это покамест я. Я не зверь ещё, зачем ты так?..       — Да кто тебя знает, — с подозрением прищурился Гюрей, не подходя близко. — Уходи по-хорошему. Сама знаешь: нет места ни оборотню среди людей, ни людям — с оборотнями. Ступай в лес! Там теперь твой дом.       — Да лес-то всегда мне домом был, — глухо проронила охотница. — Даже лучшим, чем этот.       Горечь заполняла грудь и струилась мертвящим ядом в жилах — ноги еле плелись, хотелось лечь и закрыть глаза... навсегда. Но живуч был зверь. Он заставлял её обмякшее, ослабевшее от печали тело двигаться, беспокойным комком ворочался в груди, стремился куда-то. У Невзоры уже даже дышать не осталось ни сил, ни желания, и место её угасшей воли к жизни заняла его воля.       Лес встречал её ласковым, утешительным шелестом. Удивительная картина предстала перед её глазами: между стволами сновали летучие огоньки наподобие светлячков, но то были не насекомые, а шарообразные комочки света. Невзора замерла, заворожённая этим сказочным, таинственным зрелищем. Световые шарики играли в траве, озаряя её мягкими отблесками, кружились под пологом древесных крон, то собираясь в стайки, то разлетаясь поодиночке. Также они смело подлетали близко к лицу охотницы. Невольная улыбка проступила на губах Невзоры, и она подставила раскрытую ладонь, гадая: сядут — не сядут? Огоньки сразу ринулись к ней и доверчиво запрыгали у неё на руке с забавным негромким писком. Чувствуя кожей лёгкий ветерок и щекотку, Невзора ухмыльнулась.       — Это духи леса, — раздался женский голос.       Шагнув из-за ствола, к ней приблизилась Размира. Огоньки резвились и вокруг неё, ныряя в густые волны её волос и образовывая светящееся подобие венка у неё на голове. Ночь тонко, загадочно подчёркивала красоту женщины-оборотня, окутывая её грустным мерцанием. Её роскошные пшенично-русые волосы спускались ниже пояса: две густых пряди прикрывали нагую грудь, а остальные ниспадали на плечи и спину. Изящные уши лесной красавицы выглядывали из-под светлых локонов своими острыми кончиками, опушёнными шерстяной порослью. Двигаясь по-звериному мягко и вместе с тем щемяще-женственно и плавно, Размира подошла и заглянула Невзоре в глаза с печальным пониманием.       — Ничего не говори, если не хочешь. Я и так вижу, как тяжко у тебя на душе. Но не тужи, ты не одна здесь. У тебя много товарищей по несчастью. — Улыбка тронула уголки её губ, и Размира, высыпав Невзоре в руки пригоршню пищащих огоньков, добавила: — Не унывай, и после обращения есть жизнь. А сколько человеческого ты сумеешь в себе сохранить, будет зависеть только от тебя.       «Жизнь-то, может, и есть, но — какая?» — невесело подумалось Невзоре.       — Другая. Не такая, как прежде, — ответила Размира на её мысль.       Охотница вздрогнула, и женщина-оборотень улыбнулась опять.       — Мы можем общаться без слов, — объяснила она. — Ты сейчас очень «громко» думаешь... Это оттого, что тебя одолевают боль и тоска. Ежели не хочешь, чтоб твои мысли становились всеобщим достоянием, думай потише. Просто чуточку успокойся, дыши ровно и плавно, чтоб сердцебиение замедлилось — мысли и утихнут.       Сделав это наставление, Размира мягко взяла Невзору под локоть и повлекла за собой вглубь леса.       На маленькой, окружённой деревьями полянке собрались десять-двенадцать оборотней — кто в зверином, кто в человеческом облике. Невзоре сперва показалось, что они сидели вокруг костра, но это был сгусток света, излучаемого духами леса. Летучие огоньки собрались в ком и копошились, отбрасывая отблески на древесные стволы. Марушины псы как будто не обратили на Невзору никакого внимания: не дрогнули их сосредоточенные, суровые лица, а волки даже ухом не повели в её сторону. Те, что имели людской облик, были почти все нагие, только двое или трое носили портки — кто из холста, кто из шкурок заячьих. Женщины кутались в распущенные длинные волосы.       — Это Невзора, — коротко представила охотницу Размира. — Она скоро станет одной из нас.       Борзута, сидевший ближе всех к Невзоре, виновато отвёл взгляд. Та, не зная, что сделать или сказать, тоже присела, обхватила колени и принялась смотреть на скопление духов-светлячков.       Здесь было не принято задавать вопросы. Невзору встретили молчаливо, и только со слов Размиры она узнала, что у каждого в этой маленькой стае — оборванная человеческая жизнь за плечами.       — Есть Марушины псы, обратившиеся из людей, а бывают оборотни по рождению, — объяснила Размира. — Мы — люди. У всех нас остались родные, к которым мы уже не можем вернуться, как бы ни хотелось...       Оборотень зрелых лет, крепкий и кряжистый мужчина с заплетёнными в лохматые косицы волосами, выстругивал что-то ножом из деревяшки. Тёплой болью ёкнуло сердце Невзоры: вспомнился оленёнок, которого она сделала для сестрицы Ладушки... А рядом проступал из мрачного облака памяти другой зверь, клыкастый и страшный. Получается, неспроста из-под её ножа тогда Марушин пёс вышел. Оборотень, что стругал деревяшку, вскинул на Невзору угрюмый взгляд — неприветливо, точно в грудь толкнул. Рядом с ним сидела некрасивая темноволосая женщина и кормила молоком младенца. В человеческом облике был ребёнок, но острые уши и пушок на теле выдавали в нём принадлежность к роду Марушиных псов.       — Муравка с Ершом уже в лесу сошлись, — шепнула Невзоре Размира. — Дитя у них родилось со звериной кровью в жилах.       У худощавой, угловатой Муравки ещё не до конца ушёл после родов живот, и она казалась беременной на небольшом сроке. «И после обращения есть жизнь». Муравка вот мужа себе нашла, а Ёрш — жену. Сошлись они и родили сына, маленького оборотня, который теперь сосал жирное волчье молоко из материнской груди.       Невзора вздрогнула: её обожгли взглядом пристальные глаза — цвет ночью не поймёшь, у всех оборотней они светились и казались жёлтыми. Их обладательница, не стыдясь своей наготы, изящно сидела на траве, а когда Невзора посмотрела на неё, улеглась на бок и потянулась — гибкая, точёная, длинноногая, с тонкой талией и округлыми бёдрами. Невинно-пухлый рот — как у ребёнка, а глаза — дерзкие, с вызовом, с какой-то завораживающей искоркой. Ночь скрадывала цвета и оттенки, но Невзоре почему-то казалось, что её пышная растрёпанная грива волос должна быть рыжеватой. Или русой, тронутой осенним огнём.       — Ну... Сколько ни сиди, а еда сама в рот не прыгнет, — молвил Ёрш, вложив нож в чехол, а недоделанную деревянную фигурку отдав супруге. — Еду добывать надо. Кто в прошлый раз отдыхал? Айда на охоту.       — Мы по очереди охотимся, — пояснила Размира Невзоре, поднимаясь на ноги. — Ты здесь побудь... На твою долю тоже мяса принесём.       Но Ёрш был иного мнения.       — Давай, давай, топай на охоту, новенькая, — хрипло пробасил он. — Просто так тебя никто кормить не станет, нахлебников не держим. Как потопаешь — так и полопаешь.       — Она ж ещё не обратилась, — вступилась было Размира за Невзору.       — И что ж? Ножичек-то у неё охотничий, — заметил Ёрш. — Стало быть, зверя добывать умеет.       — Я пойду, — сказала Невзора, вставая.       У «костра» остались Муравка с ребёнком, рыжая красотка с дерзким взглядом и ещё четверо оборотней. Передвигались Марушины псы бесшумно и быстро, как чёрные призраки, Невзоре было за ними не угнаться, и скоро она отстала. Размира в волчьем облике задержалась, поджидая её.       — Мне не впервой. Я сама управлюсь, — сказала Невзора.       Полный духов-светлячков лес мерцал, дышал и жил своей ночной жизнью. Невзора знала его правила и чтила законы, чувствовала его душу и сливалась с ней, слушая во все уши и настораживая своё почти звериное охотничье чутьё. Знала она: лес-батюшка и прокормит, и укроет, и выслушает, и совет даст.       Долго она бродила между деревьев, то ступая медленно и пружинисто-мягко, то ускоряя шаг. Как жить без Ладушки, в невыносимо горькой разлуке с ней? И главное — зачем? Какой смысл? Её человеческая тоска тяжело ложилась на душу оковами, обездвиживала тело и повисала на ногах гирями, но внутренний зверь звал вперёд. Он хотел есть, дышать, бегать. Чувствовать траву под лапами, слушать мудрый голос леса. Ему неведома была людская печаль, людское уныние, он цеплялся за жизнь клыками и старался удержаться на ней, как на маленькой льдине в холодной воде. Устоять, не соскользнуть в студёную глубь небытия, спастись, выдержать. И жить, покуда бьётся сердце и бежит по жилам кровь, повинуясь внутреннему безусловному стремлению, древнему, как мир.       Но на сей раз Невзоре не везло. Может, ноющая тоска была тому виной или беспокойное, мятущееся отчаяние, а может, образ Ладушки застилал ей глаза — как бы то ни было, она долго не могла напасть на след хоть какого-нибудь зверя. Присев на замшелый ствол поваленной сосны, она давала роздыху гудящим от усталости ногам и подумывала о том, чтобы в поисках припасов забраться в какой-нибудь домик-зимовье, но что-то удерживало её от этого. Ведь это, по сути, будет воровство. Нет, так не пойдёт! Нужна честная добыча. Невзора встала и решительно двинулась дальше, стараясь гнать от себя тягостные мысли и сосредоточиться на охоте.       И её упорство было вознаграждено: выглянувшая из-за облака луна озарила росистую полянку, на которой пощипывала траву изящная косуля. Невзора застыла, не веря своему счастью. Ветер дул со стороны животного, унося прочь запах охотницы; будь Невзора волком-оборотнем, она бы в один прыжок настигла добычу, но располагала она только ножом и внезапностью.       Невзора присела за кустами, сдерживая напряжённое дыхание. Сейчас бы лук со стрелами — самое то... Ускачет, как пить дать ускачет косуля! Человеческим ногам не угнаться за быстрыми копытцами. Если только нож метнуть метко... Клинок длинный, глубоко войдёт, а если в сосуд крупный попадёт, далеко не убежит козочка — кровью изойдёт и свалится скоро. Этак рассудив, Невзора решилась на бросок — тем более, что в метании ножа ей не было равных.       Оружие послушно легло в ладонь, готовое засвистеть в воздухе. Всё решала быстрота и меткость. Сильные, упругие ноги сослужили охотнице верную службу — выпрямились молниеносно, рука коротко взмахнула... Нож, сбив с куста листок, взвился неистово — «уыхх!» — косуля и опомниться не успела, как он вонзился ей в бок, между рёбер. «В печень», — определила Невзора. Лучше бы в шею, где сосуды, но и так неплохо.       Животное бросилось бежать, в первый миг не ощутив своей раны, но уже после нескольких скачков захромало, начало заваливаться. Ноги косули подкашивались, но она в отчаянном порыве поднималась... Падала и снова поднималась, борясь со смертью, но знала и Невзора, и молчаливые деревья вокруг, что лесная козочка обречена. Теперь уже её и догнать не составляло труда.       Бегала Невзора быстро, но лапы оборотня оказались проворнее. Выскочивший наперерез Марушин пёс придавил собой косулю, и его полная смертоносных зубов пасть впилась в её красивую шею.       — Эй! — вскричала возмущённая таким нахальством Невзора. — Вот только наглеть не надо, ладно? На чужую добычу пасть не разевай!       Оборотень выпустил уже мёртвую косулю и вскинул морду с жёлтыми огоньками глаз. Эту харю Невзора узнала бы из тысячи других: именно эти клыки и разделили её жизнь на «до» и «после».       «Да я тебе только помочь хотел, — минуя слух, прозвучал в голове охотницы голос Борзуты. — А добыча общая, в общий котёл идёт».       Слегка ошеломлённая таким способом общения, Невзора опешила, но вспомнила: Размира говорила, что Марушины псы могут разговаривать без голоса. А Борзута, уже обернувшись человеком, склонился над косулей и разглядывал торчавший из её бока нож. Тот вошёл по самую рукоять.       — Да уж, бросочек у тебя — ого-го, — с нервным смешком проговорил молодой оборотень. — Что-то этакое я и предвидел, когда ты за нож схватилась... Потому и кинулся на опережение.       — Марушин пёс проворнее человека. Ты мог бы и увернуться от ножа, — сказала Невзора.       — Может, и увернулся бы, — ответил Борзута. И хмыкнул, поглядев на сражённую косулю: — А может, и нет.       В его взгляде опять проступила вина, он насупился и смолк. Невзора, выдернув нож и очистив его о траву, вложила в чехол.       — Ладно, что случилось, то случилось, — проронила она. — «Если бы» да «кабы» тут уже не к месту. Ну, давай, помощник, тащи нашу общую добычу, коли уж вызвался.       Борзута легко взвалил косулю на свои могучие плечи, и они пошли назад — к лежбищу оборотней. Точнее сказать, Невзора пошла, а её помощник будто скользил в вершке над землёй, что придавало ему небывалую скорость.       — Погоди! — крикнула ему вслед запыхавшаяся Невзора. — Мне не угнаться за тобой!       — А-а, я и забыл, что ты ещё не умеешь по хмари ходить, — ответил тот, останавливаясь. — Ничего, скоро научишься. И будешь бегать так же быстро!       В сущности, не такой уж он плохой парень, думалось Невзоре. Может, не шибко умный, но точно не злодей. И, подумав так, охотница тут же поёжилась: не услышал ли тот её мысли? Впрочем, широкая мускулистая спина размашисто шагавшего Борзуты всё так же мерно колыхалась впереди, а голова косули безжизненно покачивалась, свешиваясь с его плеча.       Они вернулись одними из первых, позже подтянулись остальные — кто с добычей, кто пустой. Ёрш, которого Невзора правильно распознала как вожака, пришёл мокрым, но со связкой рыбы. Откинув когтистой пятернёй влажные волосы с низкого, широкого лба, он кинул аршинных рыбин на траву и глянул на Невзору.       — Что, охотница, не повезло? — хмыкнул он.       Борзута поспешил восстановить справедливость.       — Э, нет, Ёрш. У нас зубы во рту, а у неё зубы по воздуху летают! Вернее, зуб, — и он кивнул на охотничий нож Невзоры. — К зверю подкрасться и стальное жало ему прямо в печёнку всадить — это суметь надо!       Ёрш прищурился, а потом вдруг швырнул в Невзору лесное яблоко — твёрдую недозрелую кислятину. Ну а та не растерялась — перешибла зеленоватый плод прямо в воздухе. Яблоко разлетелось на половинки, а нож вонзился в ствол дерева, свистнув над головой у вожака.       — Недурно, — сказал Ёрш.       Невзора выдернула нож и сунула в чехол, поймав на себе мерцающий взгляд рыжей красавицы. Та, поджидая возвращения охотников, плела венок: охапка цветов лежала рядом с ней. От этого взгляда у Невзоры жарко ёкнуло где-то не то в селезёнке, не то в кишках.       Оборотни ели мясо сырым, а Невзоре пришлось развести костерок, чтоб его поджарить. От добытой ею косули охотнице достался приличный кусок.       — Меня Ле́люшка зовут, — прозвучал рядом бархатисто-низкий, тягучий голос.       Это огневолосая красавица подсела к костру, при свете которого её большие, пристально-насмешливые глаза из зверино-жёлтых стали водянисто-голубыми. Холодный это был оттенок, осенними заморозками от него веяло, но рыжие отблески огня в зрачках придавали её глазам какой-то ведьминский, шальной вид.       — У меня травки душистые найдутся, с ними мясо вкуснее будет, — сказала Лелюшка. — Давай, пособлю приготовить.       Невзора не отказалась от помощи, невольно любуясь её плавными, текучими, ловкими движениями. Было в них что-то чарующе-хищное, околдовывающее, опасное, а изгибы тела источали терпкую чувственность. Бёдра и ягодицы — наливные, женственные, точёные лодыжки, маленькие ступни, а грудь — небольшая, но крепкая и упругая. И всеми этими прелестями Лелюшка без малейшей застенчивости и даже с какой-то нарочитостью красовалась перед Невзорой, то бросая на неё лукавый взгляд через плечо, то выгибаясь с соблазнительной томностью. Свою долю она тоже поджарила на огне — лопатку, сердце и печёнку.       — Тоскую я временами по людской еде, — сказала Лелюшка, принимаясь сперва за лопатку. — Блинчиков порой охота узорчатых, пирогов да ватрушек, каши рассыпчатой... Матушка моя знатно готовила!       — А как ты оборотнем стала? — полюбопытствовала Невзора. И тут же усомнилась в уместности своего вопроса.       Лелюшка, впрочем, не показала виду, что ей больно об этом вспоминать.       — Меня один Марушин пёс-одиночка украл и обратил. Женой своей хотел сделать. А я сбежала от него, как только сил набралась. Встретила Ерша со стаей, они меня приняли и защитили. А тот бирюк к нам не суётся, Ёрш ему отпор дал. Встречаю его теперь изредка, так он от меня как от огня бежит — Ерша боится. Ёрш не всякого к себе принимает.       Венок она водрузила Невзоре на голову, окинув её смеющимся взглядом.       — Ты не горюй. Мы с тобой славно заживём, весело. — И потрепала её по плечу, обдав охотницу жаркой тьмой расширившихся зрачков.       Смысл этих слов, пока ещё туманный, отдался внутри у Невзоры странным горячим биением.       Костерок уже догорал, когда подошла Размира — поджарить на углях кусок рыбы. Лелюшка сыто дремала, свернувшись рядом с Невзорой и касаясь её своим мягким, тёплым боком.       — Быстро вы подружились, — усмехнулась Размира. И добавила тише: — Ты с ней ухо востро держи. Она та ещё особа. Бедовая.       — Я всё слышу, — пробормотала Лелюшка сонно.       — А я своего мнения и не скрываю, — ответила Размира резковато.       — Подтиралась я твоим мнением, — грубо, но вяло отозвалась рыжая девица. И продолжила дремать, повернувшись на другой бок.       Размира хмыкнула, но не удостоила соплеменницу ответом.       — Пойдём к нам, — сказала она Невзоре, которая сидела в стороне от всех. — Древец сейчас будет сказку сказывать. Мастер он у нас по этой части великий.       Невзора сама в этом убедилась. Древец хоть и молод был, но сказаний знал великое множество, а ещё больше, судя по всему, на ходу выдумывал. Этот рыжеватый, остроглазый оборотень, щуплый, с впалым животом и клочковатой гривой, росшей по бокам лица и шеи, завёл длинную, запутанную, мрачную историю о приключениях витязя-наёмника. Рассказ изобиловал жестокими, кровавыми подробностями битв и стычек; подробно описывал сказитель обычаи чужих земель, в которых витязю довелось побывать, а слушатели дивились тамошним нравам. Жестокосердные правители, прекрасные девы, диковинные чудовища, козни царедворцев, кровопролитные сражения и неистовые чужеземные забавы — всё это Древец живописал с таким знанием дела, что стая внимала ему с открытыми ртами. Рассказчиком он был и впрямь незаурядным, мастерски использовал и свой голос, и лицо, а порой и с места вскакивал, представляя рассказываемое: как витязь мечом замахивался, как окидывал взором с обрыва цветущую весеннюю долину... Он перевоплощался по очереди в разных героев, и на его лице отображались все их мысли и чувства — страдание, радость, гнев, печаль и душевные метания. Передавая речи правителей, он приосанивался, величественно расправлял плечи, и казалось, будто на его челе мерцал царский венец; когда речь шла от лица молодой девы, он становился мягким, робким, застенчивым — вылитая девушка, только вместо длинной косы — лохматая, раздвоенная грива-борода. Смотрелось это чудно и забавно, и Невзора не могла сдержать усмешки.       — Ну, будет на сегодня, — молвил он, опускаясь на своё место. Взгляд его угас, голос звучал тихо и глухо, а движения замедлились, точно он исчерпал все силы. — Что дальше было — завтра доскажу.       Слушатели недовольно зароптали:       — Ну вот, всегда ты так! На самом занятном месте... Доскажи, гад ты этакий, что дальше было, не томи!       Но Древец был непреклонен.       — Язык мой болтать устал. Завтра продолжу.       Невзора понимала, отчего он оборвал свой рассказ: кто бы не устал, вкладывая столько сил и страсти в повествование! Это было целое представление, искусное и вдохновенное лицедейство, Древец заставлял слушателей видеть всё, о чём шла речь — во всех красках, во всех подробностях. По мановению его руки поднимались горы и леса, текли реки, колыхались цветы, а войска схлёстывались меж собой в кровавой сече.       — Ты всё это выдумал или слышал от кого? — спросила его Невзора.       — Мне дух этого витязя всё нашептал, — усмехнулся оборотень-рассказчик. — Всё, что с ним приключилось, поведал. А я только пересказал.       С наступлением утра Марушины псы перебрались в укрытие — рукотворную подземную пещеру, от которой в разные стороны ответвлялись ходы. Звались они Волчьими ходами; Невзора знала о них и раньше, но опасалась совать туда любопытный нос. Лесные оборотни прорыли их в старые времена, чтобы передвигаться или прятаться в светлое время суток; стенки ходов были укреплены толстыми деревянными балками по всем правилам строительного искусства. Члены стаи устроились на дневной отдых, но спали чутко, вполглаза: то у одного, то у другого порой вздрагивало ухо, улавливая малейший звук.       Жёстко было Невзоре на твёрдом, холодном земляном полу пещеры, да и душу давил груз невесёлых дум — вот сон и бежал от неё. Мягкий звериный нос ткнулся ей в щёку, и она, вздрогнув, разомкнула веки. В полумраке над ней склонилась Лелюшка в волчьем облике: охотница узнала её по глазам. Если внимательно всмотреться, морды Марушиных псов различались так же, как и человеческие лица. У Лелюшки морда была по-лисьи острая, большеухая и совсем не такая грубая и страшная, как у Ерша. Вожак, свернувшись клубком, служил своей жене и отпрыску ложем для сна. Муравка с ребёнком устроились на нём уютно и удобно и отдыхали без забот, а Ёрш был им и постелью, и чутким стражем.       — Чего? — спросила Невзора, приподнимаясь на локте.       Лелюшка легла рядом и свернулась.       «Можешь спать на мне, подруга. Теплее и мягче будет, чем на земле-то».       Невзора приняла её предложение и привалилась к тёплому, мохнатому звериному боку. Как она впоследствии узнала, это у Марушиных псов было знаком особого расположения и дружбы, а также любовного отношения: так волк заботился о своей волчице и детёныше, дабы они могли отдыхать с удобством. Лелюшка прикрыла ей ноги хвостом, словно одеялом, и вскоре Невзора начала проваливаться в гулкую зыбь дрёмы. Сон навалился на неё, обездвижил тело и поглотил душу огромной, как пещера, тёмной пастью.       И всё же спала она беспокойно, то и дело выныривая на поверхность яви. Может, мешал ей тусклый свет дня, пробивавшийся во входное отверстие пещеры, а может, металась душа в преддверии превращения — человеческая часть души. Зверь жил в ней с детства, становясь с годами больше и сильнее, но Невзора страшилась его полной победы. Он был жесток и беспощаден, его заботила лишь своя выгода, в его сердце не было места привязанностям. Она знала уродливое, бесчеловечное нутро этого зверя-одиночки, холодного, ожесточённого чудовища, которое не пожалело бы и о Ладушке, случись с нею несчастье. Будучи сам живучим и выносливым, зверь не питал сочувствия к слабым и нежизнеспособным. Сильный выживает, слабый гибнет; раненого добей, падающего подтолкни — так он рассуждал. С его точки зрения, все люди были слабы и не заслуживали ни сострадания, ни уважения. Он уважал только одно право — право сильного.       Если бы не Ладушка, зверь давно победил бы. Ни об отце, ни о матери, ни о братьях не жалела Невзора; с ними у неё никогда не было крепкой душевной связи, в собственной семье она выросла чужаком, приёмышем. Только страстная нежность к Ладушке мерцала жаркой звёздочкой в холодном мраке, только за неё Невзора цеплялась, как за спасительную соломинку. Но слишком хрупкой была эта соломинка... Не станет её — и какая сила будет питать человеческое сердце в звериной груди? Если единственный путеводный лучик света погаснет, как найдёт она дорогу в темноте?       «Чего ворочаешься? — проворчала Лелюшка. — И сама толком не спишь, и другим не даёшь...»       — Прости, — выдохнула Невзора чуть слышно. — Тяжко у меня на сердце.       Остаток дня до наступления сумерек она лежала без сна, в томительной неподвижности, боясь причинить Лелюшке неудобства.       На закате она выбралась из пещеры и слушала вечерний лес, сидя на траве и обхватив колени руками. Последние лучи ласково румянили верхушки деревьев, и в этой безмятежности было разлито такое одиночество, что из горла рвался волчий вой. Из пещеры доносились голоса: оборотни уже не спали, но ждали захода солнца, чтобы выйти. Когда оно скрылось и лес погрузился в голубые сумерки, из пещеры показалась лохматая голова Ерша. Выпрыгнув на траву, он встряхнулся. На Невзору он даже не взглянул.       За ним вышли все остальные — кто в человеческом облике, кто в зверином. Муравка опять кормила своего младенца; она была освобождена от охоты, пока дитя не подрастёт. Остатков вчерашней добычи хватило на один укус — так, червячка заморить; те, кто отдыхал прошлой ночью, в свой черёд отправлялись на промысел, а те, кто добывал пропитание, оставались их ждать.       — Я принесу тебе чего-нибудь вкусненького, — с тягучей, томной улыбкой пообещала Невзоре Лелюшка.       От её взгляда нутро охотницы опять обдало жаром смущения. Однако праздно провести эту ночь ей не собирались позволять.       — Для нас тоже работа найдётся, — деловито сказала Размира. На руке у неё висело ивовое лукошко. — Мы с тобой по ягоды пойдём.       Духи-светлячки освещали им дорогу, порхали над малинником, играли в догонялки в зарослях ежевики. Сладкие ягоды таяли во рту, Невзора с наслаждением давила их языком, но к этому удовольствию снова примешивалась печаль: если б Ладушка была рядом... Если бы протягивала свои изящные руки к малиновым веткам, временами бросая ласковый взгляд на Невзору!       — Тоскуешь по сестрице? — проницательно заметила Размира. — А я по своим детушкам тоскую... Не видать мне их больше.       — А как случилось, что ты Марушиным псом стала? — спросила Невзора.       — Пошла на речку бельё полоскать, да припозднилась, солнце уж зашло. А из камышей мне навстречу — оборотень. — Деловито собирая малину, Размира рассказывала спокойно, точно не с нею всё это произошло, а с кем-то другим — сто лет назад. — Рыбу он там ловил, рыбки ему, зверюге, захотелось. А я ему, выходит, помешала, рыбу распугала. Вот он и осерчал да и кинулся на меня. У меня с собой оберег был — щепотка яснень-травы, в тряпицу завёрнутая, на шее висела. Я ему травку эту в пасть разинутую и сунула, прямо в глотку пропихнула... Да о клыки его руку себе до крови располосовала. Так вот и вышло...       — В нос надо было ему сунуть, — сказала Невзора.       — Не сообразила я тогда, времени не было — миг один всего лишь. Пасть его прямо передо мною была, вот и пихнула, куда пришлось. Подавился он той травкой, в воду плюхнулся, а я бельё бросила — и бежать... — Размира бережно высыпала в лукошко целую горсть отборной малины. — Не знаю, что со зверем этим стало, не до него было мне — домой бы добраться. Бегу, спотыкаюсь, из руки кровь хлещет... Прибежала домой, на пороге без памяти рухнула. Муж мой сразу понял, от чьих зубов та рана: охотник он. Рану мне перевязал, до рассвета дал в себя прийти, а наутро, пока детки малые не проснулись, прогнал из дому. К ребятушкам запретил подходить... Дочке, Малоне, тогда два годика было, а сыночку, Звише — три. А под сердцем у меня третье дитя было в то время.       Смолкнув, Размира присела в траву. Духи-светлячки ластились к щекам, а она отгоняла их, как назойливую мошкару. Невзора села рядом: тоскливым эхом отозвался в душе рассказ Размиры.       — Муж сам в лес меня отвёл, дал с собой лукошко со съестным на первое время. Когда вёл, глаза мне завязал и руки спутал. Это чтоб дорогу домой не скоро нашла. Развязал и оставил в чащобе лесной. — Размира чуть заметно вздохнула, поймала пригоршню духов, подкинула и отпустила в полёт. — Мне в первый день кусок в горло не лез, к съестному не притронулась, только сидела да плакала. Шагу с места ступить не решалась, зверей лесных боялась. Ну, а к ночи меня оборотни нашли — Ёрш с Муравкой и ещё кое-кто из стаи нашей. Они не такие были, как тот, которого я на реке встретила; тот злыдень был, а эти подбодрили, утешили, как умели, поесть заставили — того, что в корзинке у меня с собою было. К себе приняли, как тебя сейчас. Так и живу с тех пор.       — А дитя? — спросила Невзора. — Ну, то, что во чреве у тебя было?       — Не удержалось оно там, — ответила Размира с печальной, но бесслёзной кротостью. — Когда в зверя превращалась, потеряла его.       Молчание повисло надолго. Невзора не знала, что сказать, но во взгляде Размиры прочла, что та чувствует её сострадание и благодарна за него. Некоторое время они просто собирали ягоды.       — А ты пыталась с детками увидеться? — спросила наконец охотница.       — Пыталась, как не пытаться, — ответила Размира, приподнимая увешанную тяжёлыми малиновыми серёжками ветку. — Пробиралась тайком в село наше ночью, да к окошку снаружи прильнув, смотрела, как спят они. С собой забрать хотелось мне их, да как заберёшь? Ежели в лес их увести, недолго они там со мной людьми пробудут. А какая мать детей своих по доброй воле оборотнями сделает? Ясно было, что нет мне дороги назад. Отец им сказал, что матушка их в речке потонула. А показаться им да правду сказать... Не знаю, надо ли? Тяжко эту правду знать. Может, и лучше им думать, что нет меня в живых.       Много малины висело на ветках, набралось лукошко доверху. Полакомившись сладкими ягодами, Размира сказала:       — Ну, будет с нас, надо и медведю-батюшке оставить. Он до малины большой охотник.       На обратном пути Невзора, поразмыслив, спросила:       — А отчего ты ещё не родишь? Само собой, Малоню со Звишей новыми детками из сердца не вытеснить, да всё ж хоть какое-то утешение было бы.       — Родила бы, да от кого? — горьковато усмехнулась Размира. — Я, милая моя, просто так не могу... Надо, чтоб душа к отцу деток лежала, чтоб сердце им полно было. Не встречала я пока такого молодца, чтоб в душу мне запал. Да и сил нет о любви думать... Иссохли, изорвались струнки сердечные, нечем любить мне. Надломилось во мне что-то.       Невзора взяла у неё тяжёлое лукошко, понесла.       — Мужа забыть не можешь?       — Не знаю... — Размира сорвала цветок, другой, третий — да и венок плести принялась. — Люб он мне был, до свадьбы год встречались, надышаться друг другом не могли. А когда случилось всё это... Прогнал из дому, точно топором обрубил. Не виню я его: оборотню с человеком не жить, это всякому понятно. Да вот только часть души моей, в которой любовь исток свой брала, там осталась... с детушками. Так и живу... как обрубок. Не полюбить мне уж сызнова. Нет почвы, чтоб любовь опять в душе взрастить — камни одни бесплодные.       Охотники вернулись не с пустыми руками. Прежде чем за еду приниматься, отдохнули они, малиной полакомились — каждому по две большие пригоршни досталось. Лелюшкин «улов» отличался от добычи прочих членов стаи: она принесла печёного гуся, горшок каши, круглую головку творога, туесок мёда и баранью ногу.       — Ах ты ж, воровка! — покачала головой Размира. — Сколько тебе говорили: не лазай к людям, не таскай чужого добра!       — Да ну тя к лешему, будешь ещё учить меня тут, — огрызнулась Лелюшка. — Не люблю я живых тварей убивать! Я лучше украду, чем кровь пролью.       — Надо же, какая миролюбивая да жалостливая, — хмыкнула Размира. — Да охотиться тебе лень, вот и всё. Это ж потрудиться надо! А ты работу не жалуешь...       — Ежели правду сказать, работать я никогда не любила, — без особого смущения сказала Лелюшка, раскладывая добытую снедь перед Невзорой и лукаво подмигивая. — Я ещё в человеческой моей жизни больше к песням, пляскам да гуляньям была расположена... Вот это дело как раз по мне!       И она, открутив от гусиной тушки ножку, вцепилась в неё зубами. Невзора ворованные яства даже пробовать не стала, хоть от творожка с мёдом, каши да гуся она не отказалась бы. Подкрепилась она поджаренным на углях мясом, кусок которого ей выделил Ёрш: вожак распределял пищу меж членами стаи, решая, кто чего достоин. Невзоре досталась оленья лопатка. Себе предводитель взял потроха, так как он их весьма любил.       — В них пользы и питательности больше, — сказал он.       Жену свою он тоже потрохами оделил, дав кусок печёнки, почку и лёгкое.       А Лелюшка, недобро щурясь, молвила Невзоре:       — Значит, моего угощения отведать не хочешь? Негоже так дружбу начинать.       — Ты не серчай, — сказала охотница миролюбиво. — Не по душе мне добыча, нечестным путём взятая. Тебя не сужу, ты — как знаешь. Дело твоё.       — Значит, честная ты у нас, — хмыкнула рыжая женщина-оборотень. — Ну-ну...       Больше она ничего не сказала, а добычу свою сама за обе щеки уминала без всякого зазрения совести, и глаза у неё при этом были круглые, нагловатые, бесстыже-дерзкие, с насмешливыми искорками. Невзора, неторопливо обгладывая лопатку, утопала взглядом в таинственном, усеянном «светлячками» лесном шатре; не знала она пока, какие чувства вызывала у неё рыжая девица-оборотень, и охотница решила не спешить с выводами. Слишком мало времени они друг друга знали. Но уже сейчас сердце тихонько шептало, что ему больше по нраву Размира.       Превращение накрыло её изматывающим, тошнотворно звенящим куполом слабости и лихорадки. Ёрш, предвидя приближение этих непростых мгновений, предусмотрительно оставил Невзору отдыхать, хотя была её очередь идти на охоту с прочими членами стаи. Та воспротивилась было:       — Я пойду. Я смогу. Чувствую себя хорошо.       Она изо всех сил старалась доказать свою полезность и право остаться в стае. Одиночество вдруг стало её страшить.       — Сиди, кому говорят, — цыкнул вожак на неё.       От тяжести его руки на своём плече Невзора неожиданно шлёпнулась на ягодицы, точно её придавило весом огромной каменной глыбы. Колени подломились, и она, глазом не успев моргнуть, очутилась на прохладной земле. Ёрш хмыкнул:       — Ну, вот видишь. А говоришь, «могу». Ты погоди — когда превращаться начнёшь, ещё хуже станет. Но ничего, ты крепкая, сдюжишь.       Размире явно хотелось остаться с Невзорой, дабы поддержать её, но Ёрш не разрешил нарушать очерёдность, и охотнице пришлось довольствоваться обществом Лелюшки.       — Я постараюсь пораньше вернуться, — только и сказала Размира перед уходом, участливо тронув Невзору за плечо. — Туго тебе будет, но ты крепись. Мы все выдержали, и ты выдержишь. Это не то, отчего умирают. Не бойся.       Когда охотники растворились в лесном сумраке, Лелюшка усмехнулась:       — Ну что, уже чуешь превращение? Худо тебе, да? Ничего, это ещё цветочки. Когда ягодки пойдут — вот тогда взвоешь!       — Ты умеешь подбодрить, — мрачно буркнула Невзора.       Озноб был всеохватывающим и непобедимым, от него не спасало даже тепло костра. Начало напоминало тяжкую простуду: лоб раскалывался от боли, глаза горели сухим огнём и закрывались, Невзоре хотелось свернуться калачиком и забыться болезненной дрёмой, но толком погрузиться в сон не получалось. Её словно какой-то надоедливый невидимка за ногу дёргал, и она, вздрогнув, приподнимала голову и озиралась. Деревья, сгрудившись вокруг неё, склонялись и гудели низкими, утробными голосами, тянули к ней ветки, щекотали листьями, а у Невзоры не осталось сил даже на то, чтобы отмахнуться.       «Матушка-земля... пособи», — рождался в груди мучительный стон.       Костерок вдруг превратился в ревущую огненную стену, которая обступила Невзору со всех сторон. Она заметалась, забегала, прихрамывая, оступаясь и падая наземь, но всюду натыкалась на трескуче хохочущие языки пламени. Горело всё: земля, воздух, небо, сама Невзора. Кожу стянуло невыносимым жаром, она лопалась и трескалась, натягивалась и собиралась сухими морщинами.       — Воды... Кто-нибудь, потушите, — услышала охотница странный, неузнаваемый голос, который будто бы исходил из нутра терпящего страшную муку зверя. Нет, это не мог быть её собственный голос.       Её лоб защекотала холодная струйка, и огненная стена погасла, точно огромным безвоздушным колпаком прибитая. В костре дотлевали малиновые угольки, а над Невзорой склонилась Лелюшка. Она-то и лила ей на лоб родниковую водицу из деревянного ковшика с наполовину отломленной ручкой.       — Уже... всё? — Пересохшие губы еле повиновались. Невзора поняла: тот рычащий голос, просивший потушить пламя, всё-таки принадлежал ей самой.       — Э, нет, голубушка. Ещё всё впереди, — со смешком ответила Лелюшка.              ...Пальцы ворошили траву, открывая взгляду земляничные сокровища леса. Желторотый птенец, раскинув крылышки, барахтался и пищал, а следующий миг очутился в мягких, ласковых ладошках Ладушки.       — Ах ты маленький, ты мой хорошенький, — приговаривала сестрица, поглаживая птенчика по головке пальцем. — Летать учился, да? Ну ничего, ничего, сейчас мы тебя в гнёздышко посадим.       В её глазах сияло мудрое, сердечное сострадание; изумлённой Невзоре она казалась воплощённым духом доброго леса-батюшки, посланного юной пичужке на помощь.       — Ты... Откуда ты здесь? — сорвалось с губ охотницы.       Сестрица загадочно молчала, только улыбнулась с чуть грустной лаской.       — Вон гнёздышко... Подсади-ка меня, родная.       Они вместе водворили незадачливого летуна в родное гнездо; для этого Невзоре пришлось приподнять и посадить Ладушку себе на плечо. Когда она спускала сестру наземь, мягкие ладошки скользнули по её волосам и щекам, обдав её душу и сердце нежной щекоткой. Их лица были друг от друга на расстоянии вздоха, глаза смотрели в глаза, и схваченные сухой горечью губы Невзоры ловили тепло Ладушкиного дыхания.       — Я с тобой, моя родная Невзорушка. И всегда буду.                     ...От боли в ноге Невзора вскрикнула, но тут же стиснула челюсти. Не в её привычках было шумно выражать чувства. Пальцы скребли влажную холодную землю. Её окружала тьма, будто она попала в чрево какого-то огромного чудища.       Но никакое чудище её не пожирало: Невзора лежала в одном из подземных ходов на мягкой сырой подстилке из прелых листьев. Нога была чем-то сдавлена, малейшее движение вызывало боль, которая алыми сполохами пронзала мрак.       А тьма понемногу рассеивалась, но каким источником!.. Над Невзорой плавали текучие сгустки, излучавшие неяркий радужный свет; они принимали разнообразные виды: то вытягивались в длинные жгуты, то собирались округлыми каплями разных размеров — от слезинки до сырной головки. Они перетекали из одной формы в другую, находясь в постоянном движении. Несколько мгновений Невзора заворожённо наблюдала за этим дивом, а потом протянула руку, и один радужный сгусток прильнул к её пальцам, обтекая их собой. Его касание щекотало ладонь живой, беспокойной силой, а при попытке сжать сгусток он упруго стремился разомкнуть хватку Невзоры, непоседливо сопротивляясь давлению. И в то же время он повиновался мысленным приказам: стоило Невзоре подумать о том, не мог бы сгусток отлипнуть наконец от её руки, как он тотчас отстал.       — Это хмарь, теперь ты её видишь нашими глазами.       Лелюшка сидела рядом, играя с радужным веществом: тыкала в сгустки пальцами, подталкивала их ладонью, скатывая в колобки, вытягивала до толщины тетивы и завязывала в причудливые узлы. Невзора приподнялась на локте, морщась от боли. Что у неё с ногой всё-таки?.. Оказалось, голень сдавливали толстые палки, прикрученные к ней прочными одревесневшими стеблями высокой крапивы.       — Кто такая Ладушка? — полюбопытствовала рыжая девица-оборотень, отпуская радужный сгусток, который она истязала, на свободу.       — А тебе-то какое дело? — сквозь стиснутые зубы проворчала охотница, мучимая болью и вопросом: превращение уже завершилось? Она теперь Марушин пёс?       — Ты звала её, — сказала Лелюшка, подсаживаясь к Невзоре поближе и задумчиво скользя пальцами по её плечу. — Кричала в беспамятстве: «Ладушка, Ладушка!» — а потом вскочила и как давай бегать! Причём, похоже, не приходя в сознание. Глаза у тебя пустые и дикие были, не понимала ничего вокруг себя. Однако ж и быстроногая ты! Еле угнались мы за тобой. Ежели б ты в подземный ход не провалилась, может, так и не догнали бы: ты ж теперь по хмари ходить можешь, как все мы. Ногу вот поломала, дуралейка... Ничего, через день уже срастётся. На нас всё быстро заживает.       — На нас? — От этих слов нутро Невзоры медленно наполнялось тоскливым холодом. — То есть, я уже...       — Ещё нет, но уже совсем скоро, — ухмыльнулась Лелюшка. — Ещё помучаешься немножко, до рассвета примерно. И всё. Но всё-таки, кто эта Ладушка?       — А ты мысли мои прочесть не можешь, что ли? — Невзора осторожно повернулась на бок, ища удобное положение.       — Не могу, — улыбнулась та. — Ты их закрываешь от меня. Они будто щитом непроницаемым скрыты.       Невзора закрыла глаза. Боль в ноге стучала с каждым ударом сердца, зверь внутри неё скрёбся когтями, беспокоился и не находил себе места. Ему надо было куда-то бежать, что-то искать, но Невзора даже с боку на бок с великим трудом поворачивалась. Грязная рука зарылась в листья — ещё человеческая, но жилы странно набухли под кожей, проступая ветвистой сеткой.       Образ Ладушки таял, поглощаемый мраком. Невзора с тоской звала его, пыталась удержать, но он неумолимо растворялся.       — Водицы бы испить, — сказала она наконец, ни к кому особенно не обращаясь — просто выпустила своё желание из пересохшего горла.       — Сейчас, — отозвалась Лелюшка.       Она принесла воды в том старом ковшике с половиной ручки. Чтобы выбраться из прохода, девица использовала хмарь: отталкиваясь ногами от сгустков, как от ступенек, она вышла на поверхность, а спустилась обратно тем же способом.       Невзора пила жадно и долго, то и дело морщась от холода, пронзавшего зубы. Вкусная родниковая водица почти вернула её к жизни, лишь слабость не разжимала своей властной хватки. Остатками воды охотница умылась и сполоснула руки, вычистила остриём ножа грязь из-под ногтей. Хмарь неплохо освещала пространство подземного хода, но её присутствие становилось навязчивым. Невзора то и дело отгоняла сгустки от своего лица.       — Как сделать, чтоб она ушла? — спросила она.       — Не обращать на неё внимание и не думать о ней, — сказала Лелюшка. — Глядишь, и уйдёт через какое-то время. А как понадобится — только позови мысленно, и хмарь — тут как тут. Нужная она. Нам без хмари туго пришлось бы. Видала, как я наверх выбралась? Вот... Хоть ступеньки, хоть мост из неё сделать можно. А ещё ею можно драться. Но это — умеючи.       Невзора, слушая эти наставления, поманила к себе круглый сгусток хмари размером с репку, ощупала его упругие, податливо-скользкие бока. Не поймёшь, то ли жидкий он, то ли воздушный. Текучестью хмарь напоминала воду, а лёгкостью — воздух. Но чувствовалась в ней сила. Ежели изловчиться и садануть таким кругляшом под дых — пожалуй, будет вроде камня.       — Можно ею рану заткнуть; когда крови много потеряешь — в жилы впустить. А ежели вдруг долго голодать придётся, можно её глотать, — добавила Лелюшка. — Сил придаст и поможет ноги таскать какое-то время, пока еду не найдёшь. Но, само собой, не вечно. Одной хмарью сыт не будешь. Словом, хмарь — наше всё.       Это была самая длинная ночь, какую Невзоре только доводилось пережить. Проваливаясь в болезненное полузабытьё, она застревала там на долгую, мучительную вечность, а когда выныривала в явь, оказывалось, что времени прошло — с гулькин нос. То волны мороза сотрясали тело, то кожу охватывало дыхание палящего зноя, а мозги вскипали в черепе. Невзору вместе с лиственным ложем то и дело куда-то уносило — в зыбкую, вязкую бездну дурноты. Её не трогали; изредка лишь ей слышались голоса, но не особо взволнованные. Она не могла упрекнуть членов стаи в бесчувственности: видно, они были уверены, что беспокоиться не о чем, и это отчасти успокаивало и её саму. «Все выдержали, и ты выдержишь. Да, худо будет, но это не то, отчего умирают». Оборотни не тряслись, не квохтали над ней, они были спокойны и не любопытны. Пару раз Лелюшка даже покидала Невзору, отлучаясь по своим делам, и только хмарь неизменно освещала лиственный одр, на котором мучилась охотница.       На лоб Невзоры легла узкая женская ладонь, мягко защекотали длинные пряди волос. Не рыжая нахальная грива Лелюшки, а спокойные, нежные, задумчивые, печальные пряди — бесконечные, как ласковая река...       — Побудь со мной, — пробормотала Невзора. Она узнала Размиру с закрытыми глазами — по запаху, по звуку дыхания.       — Ничего, молодцом держишься, — с мягким смешком ответила та. — Теперь совсем скоро уж.       Она легла рядом с Невзорой, прильнув тёплым телом и обняв её рукой. Носом и губами она уткнулась охотнице в плечо, и ту вдруг обожгло осознание: вот оно — то самое. Объятия женщины... Оттого-то нутро её и бунтовало, восставало против матушкиных «замужей». Не муж ей был нужен. Ей была желанна женщина. Зверь внутри урчал, словно его чесали за ушами.       Выход на поверхность сиял солнечным пятном — слишком ярким, и Невзора поморщилась от рези в глазах. Похоже, снаружи был день в самом разгаре. Размира посапывала рядом, прочие оборотни отдыхали в сумрачной подземной глубине прохода — подальше от светлой дыры. Нога уже почти не болела, и Невзора пошевелилась осторожно. Размира не проснулась.       Сев, Невзора осмотрела себя — руки, ноги, туловище, ощупала лицо. Человек. Ни шерсти, ни вытянутой волчьей морды. Но слабость и дурнота ушли, силы вернулись, только в голове немножко звенело, да живот подвело от голода. Зверского! Невзора сожрала бы сейчас целого быка и не подавилась. Вот только где его взять?       На листьях лопуха рядом с ней лежали куски мяса. Ёрш выделил ей долю? Или, может быть, Размира принесла? Невзора обнюхала мясо. На нём был запах Размиры, и охотница улыбнулась. Костёр разводить было неохота, да и солнечное пятно наверху — слишком слепящее, чтоб туда соваться за дровами... Холодок пробежал по лопаткам: похоже, превращение завершилось, раз глаза стали так чувствительны, а при виде сырого мяса текли слюнки. Она бы и так его съела, не поджаривая. Заурчав, Невзора вонзила зубы в сочную плоть. Уррр, слишком вкусно, чтобы портить огнём. Внутренний зверь вздыбился, кровожадно скаля пасть, и жадно набросился на пищу.       Чувствовала она себя почти прекрасно, но ногу ещё берегла, не решалась вставать. Сытое нутро совершенно успокоилось, и Невзора поражалась самой себе: не только телесное самочувствие поправилось, но и от былых душевных страданий не осталось следа. Всё вдруг встало на свои места. Зверь всегда жил в ней, с людьми её держала только человеческая оболочка, так о чём же горевать? Ничего существенно не изменилось.       «Ладушка», — заныло сердце. Но ныло оно слабо, будто солнечный свет из отверстия в потолке приглушал тоску. Зверь не скучал по сестре, но человеческая часть Невзоры всполошилась: неужто Ладушке суждено уйти из её сердца, изгладиться из памяти? Неужели звериная суть убьёт любовь к ней? Нет, такого нельзя допускать! Нужно помнить, нужно любить! Да, больно. Пусть. Если эта боль — всё, что у неё осталось от Ладушки, она будет носить её в себе вечно.       Закрыв глаза, Невзора мысленно ласкала образ сестрицы, гладила ладонями шелковистые волосы и нежные щёки. Не потерять, только бы не потерять это! Не озвереть полностью, не жить лишь потребностями утробы. Искра человеческого должна оставаться. Размиру держали дети, а у Невзоры была Ладушка.       А вот Лелюшку, похоже, уже не держало ничто. С наступлением ночи Ёрш, проверив ногу Невзоры, решил, что новенькая уже может отправляться на охоту вместе со всеми.       — Ты здорова. Отдохнула — и будет с тебя. Ступай пропитание добывать, дармоедов не держим.       Скорость заживления увечий поражала воображение. Нога стала целёхонька, будто Невзора её и не ломала. В эту ночь её внутренний зверь наконец обрёл соответствующий внешний облик.       Это было очень легко. Кувырок через голову — и Невзора уже бежала на четырёх лапах, как будто всю жизнь была волком. Тонкий слой хмари стлался по земле мерцающей радужной плёночкой, ускоряя бег в разы, и теперь охотница не отставала от новообретённых сородичей. Вместо одежды её грела густая чёрная шерсть.       «Ну, как оно?» — подмигнула бежавшая рядом Лелюшка; это движение глаза только и осталось в ней от человека: обычные волки не умели так делать, а вот у оборотней морды были не в пример выразительнее и подвижнее.       «Хорошо», — отозвалась Невзора. Волчье строение челюстей не позволяло говорить вслух, и мыслеречь получилась сама собой — как дыхание.       Обучать Невзору охоте никто не собирался, она и так в бытность свою человеком умела добывать зверя. Отличие было только одно: теперь ей не требовалось оружие. Молниеносная быстрота и смертельно острые зубы оказывались главным и достаточным условием успешной охоты.       А Лелюшка между тем отстала немного от охотничьей ватаги и свернула куда-то в сторону, исчезнув за деревьями. Ёрш даже не обернулся, но знал, что происходило позади.       «Эй, новенькая! — уловила Невзора своим внутренним слухом его приказ. — Верни её. Ишь, воровка рыжая... Опять, поди, к людям лыжи навострила. Доиграется однажды».       Казалось, хмарь сама несла Невзору с небывалой скоростью: стволы мелькали частоколом, ночной ветер свистел в ушах. Она быстро нагнала Лелюшку.       «Ты куда? Ёрш велит тебе вернуться и не отлынивать от охоты».       «А пошёл он к лешему», — был дерзкий ответ.       Невзора попыталась преградить ей путь, но нахалка перемахнула через неё и помчалась дальше.       «Эй, да стой ты! Ты что, к людям собралась?» — Невзора бросилась следом, не отставая.       «Не твоего ума дело».       Попытки вернуть своевольную рыжую бестию проваливались одна за другой. На все увещевания и уговоры та только грубила и дерзила в ответ, а когда впереди и впрямь показалось людское жильё, она вдруг сама остановилась как вкопанная. Она всматривалась в сонные крыши деревенских домов прищуренным, прохладно-жёлтым взором.       «Что, воровать полезешь?» — хмыкнула Невзора.       «Нет надобности. Сейчас нам всё и так принесут. — И Лелюшка скосила на охотницу насмешливый глаз. — Смотри и учись, покуда я живая».       Она закрыла глаза и умолкла. Со стороны она казалась глубоко ушедшей в себя, сосредоточенной, всё её тело натянулось стрункой, одна передняя лапа поджалась. Что-то звенело в тихой ночи — мысль не мысль, зов не зов... А может, это мерещилось Невзоре?       «Ты чего?» — решилась она подать мыслеголос.       «Цыц, не мешай», — не открывая глаз, ответила Лелюшка.       И всё снова стихло. Наконец, опустив лапу и открыв глаза, слегка затуманенные, но донельзя плутовские, она сказала:       «Ну всё. Сейчас придёт».       «Кто?» — недоумевала Невзора.       Лелюшка глянула на неё с тягучим, многозначительным прищуром.       «Зазнобушка моя тут живёт».       У Невзоры сперва жарко ёкнуло внутри, а потом ледяные лапки мурашек защекотали ей лопатки. Лелюшка не сводила с неё дерзкий, насмешливый, немигающий взгляд.       «Чего уставилась? Ты ж сама таковская. Я тебя насквозь вижу. Тоскуешь по Ладушке-то своей?»       У Невзоры вырвался рык, шерсть на загривке вздыбилась.       «Это не то! Лада — сестра моя».       Лелюшка и ухом не повела, оставаясь всё такой же спокойно-насмешливой, до мурашек проницательной.       «Не рычи! Сердитая какая... Да это неважно, кто она. Ну, пусть сестра. Только по тебе всё равно всё видно сразу. Когда Размира давеча к тебе прижалась, ты вся так и сомлела».       Невзора не знала, то ли ей вцепиться Лелюшке в горло, то ли вертеться волчком и рыть лапами землю. В охватившем её смущении она была готова перекусить древесный ствол, как былинку.       «Да ладно, расслабься ты, — повела смеющимися глазами Лелюшка. — Спрячься лучше вон в те кустики, не надо зазнобушку мою пугать».       Вскоре обострившийся слух Невзоры уловил чью-то лёгкую поступь. Лелюшка вся подобралась: уши торчком, хвост стрелой, глаза — жёлтые звёздочки.       «Плывёт моя рыбонька... И не с пустыми руками! Прячься, кому говорю! Не надо ей тебя видеть».       Лелюшка решительно и бесцеремонно затолкала упирающуюся Невзору в кусты, а сама перекинулась в человека. Встряхнувшись и встрепав свою рыжую гриву руками, она вперила плотоядно-пристальный взор в ночную тьму, а её губы раздвинулись в хищно-сладострастной улыбке.       Шаги приближались, и вскоре показалась девичья фигурка — простоволосая, в одной сорочке, босая. К груди девушка прижимала узелок, источавший соблазнительный запах жареной курицы. Робко остановившись, она позвала:       — Лелюшка, ты здесь? Боязно мне...       — Здесь, моя ты рыбонька! Здесь, моя заюшка. — И рыжая девица-оборотень в три прыжка очутилась рядом, поймав девушку в объятия. — Нечего бояться, моя радость. Чего ты дрожишь, Хорошка? Озябла? Что ж ты в одной сорочке-то выскочила, ничего не накинула... Ну, прижмись ко мне покрепче, сладкая моя, я тебя согрею на груди своей!       Голос её стал низким, чувственно-бархатным — змейкой обвивался, урчал и ластился, соблазнял и околдовывал. Она принялась чмокать всё лицо девушки кругом — быстро, ненасытно, напористо.       — Ох, Лелюшка... погоди! — Хорошка пыталась отвернуться, уклониться от жадных губ. — Опять меня матушка за курицу ругать станет... Я ведь всем говорю, что сама ем. Надо мной уж насмехаются, дразнят, обжорой обзывают... А ежели выследят меня, узнают, куда я ночью хожу? Батюшка меня прибьёт! И тебе может достаться...       — А яснень-трава у твоего батюшки есть? — настороженно прищурившись, спросила Лелюшка.       — Нету, — пробормотала ночная гостья.       — Ну и ладненько, ничего он тогда мне не сделает, бояться нечего, — ловя ртом её губки, проворковала Лелюшка. — Я никому не дам тебя и пальцем тронуть, моя ты золотая! Ты ж моя куколка, ты ж моя красавица! Скажи: любишь меня, пташка моя сладкая?       Девушка уже млела и таяла под поцелуями, уже не отворачивалась, трепеща длинными ресницами и запрокидывая голову, и сладострастный рот девицы-оборотня присосался к её лебединой шейке.       — Ты сама знаешь, Лелюшка...       — Нет, скажи! Хочу слышать, как твои уста дивные лепечут это! — дохнула ей в губы рыжая сластолюбица.       — Ох, люблю... Из ума я, должно быть, выжила! — И девушка обвила руками шею Лелюшки, уронив узелок.       Та подхватила её в объятия и понесла в соседние кусты — рядом с теми, в которых пряталась Невзора. Возня, шуршание листвы, обрывки нежных слов, влажные, сладострастные чмоки... Хорошка пискнула, а Лелюшка засмеялась. Из кустов вылетела скомканная сорочка. Снова писк, гортанный смешок.       — Ой, Лелюшка, постой, колко мне! Сорочку бы подостлать...       — Ах, какая попка у нас нежная, к перине привыкшая! Ладно, золотко, погоди.       Из кустов высунулась когтистая рука и втянула назад девичью рубашку. Вскоре начались такие развесёлые и недвусмысленные охи-вздохи, что у Невзоры запылали малиновым огнём уши. Она сидела уже в человеческом облике, с красными щеками, зажав себе рот и вытаращив глаза.       — Ай... ай... ай, — стонала и повизгивала девушка.       Лелюшка только порыкивала. После окончательного «аааааай!», протяжно взвившегося к ночному небу, всё стихло ненадолго, а потом опять начались поцелуи. Затем Лелюшка в зверином облике катала голую девушку на себе верхом вокруг кустов, а та, обхватив длинными стройными ногами мохнатые бока огромной волчицы, руками держалась за её густую шерсть на загривке. А между тем забытый узелок с курицей лежал и соблазнительно пахнул, и у Невзоры из живота донеслось урчание, прозвучавшее в ночной тиши просто оглушительно.       — Ах! — вскрикнула Хорошка испуганно. — Там кто-то есть!       Она колобком скатилась с волчицы и спряталась за ней. Лелюшка перекинулась, заключила возлюбленную в объятия и принялась успокаивать.       — Да нет там никого, моя пташечка. Тебе послышалось.       — Нет, есть! — упорствовала девушка. — Я боюсь!       — Ладно, сейчас посмотрим. — И Лелюшка, решительно и недобро сжав рот, потянулась за узелком с курицей.       Её просунувшаяся в кусты рука отвесила Невзоре подзатыльник, а готовый вырваться возмущённый возглас заткнула куриным окорочком.       — Никого нет, моя горлинка, — сказала Лелюшка, вернувшись к девушке и снова принимаясь за ласки и поцелуи.       — Лелюшка, но я ясно слышала... «Буррр!» — что-то этакое!       — Это, видать, птица буркотелка, — сказала девица-оборотень, нежно и осторожно, чтоб не поранить, кусая её за ушко.       — Это что ж за пташка такая? Никогда не слыхала...       — Вот теперь и услыхала. Птичка-невеличка, порхает по кустам, но не щебечет, а бурчит!       У Невзоры, красной до корней волос, охваченной смесью негодования, смущения и странного чувственного жара, вырвался смешливый хрюк. Она тут же зажала себе рот, но слишком поздно: девушка опять услышала.       — А это какая-то другая пташка!       — Да, это птица-хрюндель, — ответила Лелюшка, бросая свирепые взгляды в сторону кустов и исподтишка грозя им кулаком. — И коли она не перестанет пугать мою горлинку, то получит в рыло!       Невзоре хотелось утечь сквозь землю, но вместе с тем что-то держало её здесь — какое-то жгучее, постыдное, но такое цепкое и липкое любопытство. Успокоенная объяснениями о чудо-юдо-птицах, Хорошка тем временем доверчиво и игриво прильнула к Лелюшке.       — А покатай меня ещё... Твоя шёрстка так щекочет между ног приятно!..       Ноздри девицы-оборотня чувственно дрогнули, глаза замерцали угольками.       — А давай-ка лучше я тебя там пощекочу, моя красавица, — осипшим от страсти голосом сказала она. — Ты моя сладкая, ты моя оладушка медовая!       Подхватив хохочущую и дрыгающую ногами Хорошку на руки, Лелюшка снова нырнула с нею в кусты, и всё началось сызнова. Невзора заткнула себе рот окорочком, а уши зажала ладонями, но ахи и крики ничем нельзя было заглушить. Трудилась Лелюшка над своей зазнобой вдохновенно, добросовестно, со знанием дела, доставляя ей, по-видимому (или, скорее, слышимому) несравненное наслаждение. Не боялась её звериного облика хорошенькая селянка, визжала под ней с безоглядным удовольствием. Наконец Невзора выползла из кустов на четвереньках, уковыляла на подкашивающихся ногах подальше, прислонилась спиной к древесному стволу и соскользнула на корточки. Переводя дух, она сама не заметила, как от куриного окорочка — «нечестной» добычи — остались одни косточки.       — Тьфу ты, съела всё-таки, — выругала она себя.       Скоро перед ней выросла из мрака фигура Лелюшки. Шагала девичья совратительница мягко — так и плыла, покачивая бёдрами, вся окутанная бесстыжей чувственностью, пахнущая похотью, со вспухшими зацелованными губами. Последние она ещё и облизнула хищно языком, точно съела вкусненькое: в каких лакомых местечках тот только что напропалую гулял и баловался — только представить себе!.. Уж наверняка нырял не только в девичий ротик... Подбоченившись, Лелюшка смерила охотницу насмешливым взором.       — Ну что, птица-хрюндель, дохрюкалась? Сказано ж тебе было — сидеть в кустах тихонечко!       — Ну, вырвалось! Ты сама виновата, — сердито огрызнулась Невзора. — Какого лешего тебе понадобилось меня смешить? «Птица буркотелка»! Ты б ещё пташку-пердушку выдумала...       Лелюшка посмотрела на неё внимательно, всё с теми же язвительными искорками в наглых глазах.       — Пришлось бы выдумать, коли б у тебя с другого конца вырвалось, — сказала она.       Тут хрюкнули обе. Невзора провела ладонью по лицу, застонала.       — Ну ты, Лелюшка, и... Даже не знаю, как и назвать-то тебя! Кобелём не назовёшь, потому как пола ты противоположного, но суть твоя похотливая ещё и не такого словца достойна...       — А хоть горшком зови, только в печь не ставь, — усмехнулась рыжая любительница сладострастных утех. — Уж что-что, а заставлять девок визжать я умею и через то всегда сыта, даже не охотясь. Отрицать не стану: люблю я девок... И они — меня. Пока всех прелестниц в деревне не переберу, не успокаиваюсь. А как всех на себе верхом перекатаю — за следующее село принимаюсь.       — И что, все смелые такие — с оборотнем баловаться? — криво усмехнулась Невзора.       — А чего им бояться? — цинично прищурилась Лелюшка. — От меня ж не забеременеешь — последствий никаких. Одна только взаимная выгода от этого происходит: и им услада, и мне кормёжка!.. Ладно, пойду я, а то моя зазноба там озябнет без моих горячих объятий! Не налюбилась я ещё... — И Лелюшка, плотоядно облизнувшись, гибко и чувственно повела плечом, двинула бедром.       Снова лёгкие шаги, шуршание листвы — и Невзора молниеносно скрылась за толстым стволом.       — С кем ты тут разговариваешь? — раздвигая руками кусты, спросила Хорошка. — И зачем меня покинула?       — А ни с кем, моя звёздочка ясная, — раскрывая ей объятия, разулыбалась Лелюшка. — И вовсе не покидала я тебя, что ты! Только отлучилась ненадолго — дух перевести. Ну, иди ко мне, моя сладенькая, обними меня и поцелуй!       Руки девушки обвились вокруг её шеи, а обнажённые ноги обхватили бёдра девицы-оборотня: возлюбленная запрыгнула на неё, прильнув всем телом и изнывая от желания. Их губы тотчас неистово соединились в поцелуе, и Лелюшка, поддерживая девушку на себе под ягодицы, прислонила её спиной к дереву, за которым пряталась Невзора.       Той оставалось только снова поскорее отползти и устремиться в лес. Но перед её глазами ещё долго стояла эта картинка: Хорошка, отдающаяся с таким исступлением, с таким бесстыдством и ненасытностью, что и подумать неловко. Чего стоил этот жаркий, крепкий обхват ног, пушистый треугольник ниже пупка, молодая стоячая грудь, жадные до поцелуев губы!       — Бррр, — встряхнулась Невзора, а в следующее мгновение бежала уже в зверином облике — подальше от места любовных утех.       У неё и нутро горело от смущения, что она при всём этом присутствовала, и вместе с тем это разжигало в ней самой доселе дремавшие желания.       Она попыталась сосредоточиться на охоте, но эта паскудная картинка так и стояла перед взглядом и заслоняла собой всё. И как теперь возвращаться к вожаку с вестью о невыполненном поручении? Да ведь с этой Лелюшкой никакого сладу — ну не за шкирку же её от девушки оттаскивать. Вот, значит, как она добычу свою достаёт... Ну, хоть не воровством. Впрочем, и этот способ казался Невзоре не намного достойнее.       Взбудораженная увиденным, она мчалась, не разбирая дороги, и наткнулась на кабана — матёрого секача, клыкастого одиночку. Тот гостям не обрадовался, и встреча вышла весьма кровавой. В волчьем облике Невзора превосходила кабана в размерах, но тот не собирался дёшево отдавать свою жизнь и распорол ей клыками бок. Невзора, обливаясь кровью, отскочила; её трясло, дыхание лихорадочно рвалось из груди. Непросто было подступиться к этому зверюге, шкура у него — как броня, не прокусишь, до того ороговела. Но Невзора-охотница знала слабые места в его защите, да и быстротой она теперь обладала неимоверной. Разогнавшись, она сшибла вепря с ног, полоснула бритвенно-острыми зубами по брюху — и готово. Зверь завизжал, а потом захрипел: из длинной раны вывалились наружу петли кишок. Скоро ему настал конец.       Рана Невзоры была серьёзна, но не смертельна. Памятуя о свойствах хмари, о которых ей поведала Лелюшка, она заткнула свою распоротую плоть сгустками радужного вещества. Они держались в ране сами, без повязки, и кровотечение остановилось. Но у Невзоры кружилась и звенела голова, пересохло во рту, а ноги подкашивала слабость. Возбуждение схватки схлынуло, уступая место вялости и дрожи. Она уселась в человеческом облике рядом с кабаньей тушей, прислонившись к ней спиной, и закрыла глаза. На внутренней стороне сомкнутых век плыли разноцветные пятна.       — Ого, вот так добыча! Знатная ты охотница! — прозвенел голос Размиры.       Её ладони прильнули к бледным щекам Невзоры.       — Ох... Ты ранена? Ничего, ничего... Сейчас я на помощь позову!       Вскоре показались остальные охотники. Ёрш оценил добычу, обойдя тушу кругом, одобрительно, но сдержанно кивнул.       — Недурно.       Он был скуп на хвалу. О Лелюшке он даже не спросил. Тушу разделали и отнесли к месту стоянки по кускам; Размира заботливо поддерживала раненную Невзору, а когда они наконец пришли, устроила её на мягком ложе и напоила водой. Водица пришлась очень кстати, прохладно пролившись в стиснутое болезненной жаждой горло Невзоры.       От кабаньей туши ей достались самые лучшие куски: Ёрш рассудил, что доблестная охотница их сегодня заслужила. Впрочем, в ту ночь Невзоре было не до еды. Её донимала рана, и она съела лишь немного ягод, собранных Размирой, да время от времени потягивала воду. Лишь к вечеру следующего дня, оправившись, Невзора смогла наконец как следует подкрепиться, а нутро радостно приняло пищу. Похоже, на заживление раны ушло немало сил, потому что есть хотелось до дрожи. Всё ещё изумляясь быстроте, с которой заживали телесные увечья (на месте раны остался только розовый шрам), Невзора отрезала охотничьим ножом кусочки кабанятины и отправляла себе в рот. Её зверь мог бы без особых церемоний просто рвать мясо зубами, но её человеческая суть противилась этому. По той же причине в людском облике Невзора снова одевалась, а не расхаживала голышом.       Она вздрогнула: пальцы Размиры коснулись её спутанных чёрных прядей. И опять внутри что-то ёкнуло, сладко сжалось в ответ на женскую ласку. Но как всё это назвать, в какие облечь слова, Невзора не знала.       — Чего? — усмехнулась она, отрезая кусочек мяса.       Размира, сидя рядышком, с задумчивой улыбкой любовалась ею. Её рука скользнула вниз по плечу Невзоры, пальцы изучали, прощупывали.       — Ты сильная, — сказала женщина-оборотень, и улыбка, угаснув на губах, осталась мерцать в её глазах загадочной лесной искоркой, чуть грустной и, наверное, немного усталой. — Сильнее, чем кто бы то ни было. Вот, малины ещё покушай.       И Размира достала кулёк из листа лопуха, полный мелковатых, но очень сладких ягод. Ягодку за ягодкой она клала Невзоре в рот, а та принимала угощение губами, украдкой любуясь женственными изгибами бёдер лесной красавицы. Грудь пряталась за длинными русыми прядями, не слишком большая и не слишком маленькая — в самый раз, чтоб охватить пятернями. Поймав себя на таких мыслях, Невзора ощутила жар на щеках, но продолжала есть малину из рук Размиры, а потом и сама угостила её ягодкой-другой. Шелковистая, тёплая мягкость губ женщины... Что могло быть прекраснее? Но за ними следили насмешливо-понимающие глаза Лелюшки, и Невзора стёрла с губ улыбку, подобралась и чуть отодвинулась от Размиры.       Добычей они запаслись основательно, и выходить в эту ночь на новую охоту не было надобности, поэтому вся стая предавалась отдыху. Чем занимались Марушины псы на досуге, в свободное от поиска пропитания время? Кроме песен и сказаний, которые Невзора уже слышала, были у них и иные забавы. Людомир, оборотень зрелых лет, хранил у себя игральные кости, и мужчины порой увлечённо их метали. Были в стае и игроки-любители, и те, кто предпочитал только наблюдать за игрой. Денег оборотни не имели, что же они могли ставить? Играли на добычу — проигравший обязывался отдать свою долю победителю; также на желания — порой весьма забавные, вроде того, чтоб влезть на дерево и кричать петухом. Молодой Борзута вечно лез играть, но ему всё время не везло; то-то все потешались над ним, когда он после очередного проигрыша полез на дерево кукарекать, да ветка обломилась! Ежели б не хмарь, упасть бы ему в огромную, страшную крапиву.       Ещё бытовала в стае игра в отгадывание слов: слово нужно было показать движениями, молча, и зрелище получалось зачастую довольно потешное, но и голову порой поломать приходилось. Невзора с её умением изображать голоса птиц снискала уважение, её часто просили посвистать да почирикать и дивились, как у неё ловко это выходит. А главное — похоже, точь-в-точь! Также загадывали друг другу загадки, но не простенькие наподобие «зимой и летом — одним цветом», а мудрёные, заковыристые. Некоторые из них Невзора помнила, но чаще всего оборотни придумывали их сами — новые, никогда и никем доселе не слышанные.       Любили Марушины псы и подвижные занятия: бег наперегонки, борьбу. Вот в этих видах состязаний Борзута частенько выходил победителем. Молодая звериная мощь его била через край и не знала удержу, и частенько вожаку приходилось его одёргивать и осаживать, чтоб он, увлёкшись, кого-нибудь в пылу схватки не покалечил.       — Дуралей молодой, что с него взять, — хмыкал Ёрш. — Сила есть — ума не надо.       И всё же молодость — не вечный недостаток; однако у вожака были подозрения, что Борзуте и с годами не очень-то суждено поумнеть.       Кончилось щедрое на тепло и лесные ягоды лето. Всё чаще пряталось солнце за серым пологом туч; в такие пасмурные дни оборотни могли выйти на охоту и в светлое время суток. Холодно и неуютно стало в лесу, сыро и промозгло. От дождя стая укрывалась в подземных ходах. Там можно было и огонь развести, погреться. Костры обычно разводили под отверстиями — «окнами» на поверхность, чтоб дым выходил. Вот это и отличало оборотней от обычных лесных зверей и роднило с людьми: они владели огнём и не боялись его. Невзора с Размирой собирали грибы и поджаривали их на костре; ох и душисты были они, особенно белые! Их манящий дух напоминал Невзоре матушкины пироги, а там и тоска о Ладушке оживала. Угрюмость накатывала на неё, душа растворялась в осенней зябкости, и не радовал яркий, красочный наряд леса. В такие непростые мгновения особенно драгоценна была молчаливая, но тёплая, как костёр, поддержка Размиры. Понемногу Невзора узнала и прочих членов стаи, но та была всех ближе, всех душевнее.       Это вышло как-то само собою: они легли на дневной отдых друг подле друга, а проснулись в объятиях... Глаза в глаза, сердце к сердцу лежали они и молчали какое-то время, соображая: а что сейчас между ними зарождается — такое тёплое, трепещущее, странно-пронзительное? Невзора поднялась первая и устремилась по подземному ходу прочь от спящих оборотней — как можно дальше от возможных взглядов. Размира бесшумно заскользила следом.       Корни деревьев, причудливо переплетаясь под землёй, окутывали этот уголок, пол выстилал слой старых, как прах, прелых листьев, а в выходное отверстие падал луч серого осеннего света. Он водопадом нисходил на их плечи и головы, застилал глаза серебристой полуслепотой, но они видели друг друга руками, скользя ладонями по лицам, по плечам, сплетаясь пальцами. А потом смешалось и сплелось их дыхание, приоткрытые губы нашли друг друга и слились в горячей, влажной взаимной ласке.       — Ты сильная... Сильнее всех, — повторила Размира, скользя руками по спине Невзоры. — В тебе дух воина, воина-одиночки. Ты — не как они. Ты иная.       — Ты дорога мне, — шептала в ответ Невзора. — Ты греешь мне сердце и душу.       — Будь ты мужчиной, я бы стала твоей женой. — Пальцы Размиры впивались кончиками в кожу, губы выжигали рисунок поцелуев.       — Тебе только мой пол мешает стать ею? — Невзора поймала её подбородок, стиснула жёстко, вопросительно, сквозь пелену серого света всматриваясь ей в лицо. — Или боишься, что скажут другие?       — Я не боюсь.       — Тогда стань мне женой.       — Возьми меня...       Обе мало смыслили в таких ласках, но — леший их знает, как! — нащупывали путь к наслаждению. Что-то Невзора подсмотрела у Лелюшки, о чём-то догадывалась. Они пробовали наугад, ошибались, искали иной способ — и он оказывался действенным. Получилось, сработало — и они тяжко дышали, кусались и целовались, тискали и истязали друг друга, пока, вконец вымотанные, не упали на лиственное ложе, пахнувшее прелью и сыростью.       — Ты понимаешь, что это значит?       — Я твоя... И неважно, что все скажут.       — Моя... Ты моя.       Их клыки столкнулись в крепком поцелуе-укусе. Невзора вычёсывала пальцами из длинных прядей Размиры запутавшийся лиственный мусор, а та поёживалась от чувственных мурашек.       Они не обсуждали ни с кем то, что между ними произошло, и никто им ничего не сказал. Понимающий взгляд Лелюшки ползал по спине Невзоры, будто какое-то насекомое; с распутной рыжей волчицей она так и не сдружилась, хотя та поначалу и подлизывалась, и пыталась понравиться, втереться в доверие. Но не лежала у Невзоры к ней душа. Ерша она уважала, восхищалась Древцем — сказителем удивительных историй и великолепным охотником; Борзута вызывал у неё добродушную усмешку, как глуповатый, но любимый младший братец. А между тем именно с ним ей пришлось столкнуться в поединке.       Парню давно нравилась Размира, но она на его ухаживания не ответила. И всё же он не терял надежды её завоевать, пока в стае не появилась Невзора — воин-одиночка, чьё мрачноватое обаяние и покорило сердце длинноволосой красавицы. Невзора не питала к нему никакой вражды, а вот он, похоже, всерьёз заточил на неё зуб. Таить и копить в душе злобу он не умел, коварство не было ему свойственно, чувства свои он выражал открыто, а потому и вызвал охотницу на бой.       Стая отдыхала и предавалась развлечениям. Всё происходило вроде как в шутку, но по жгучим искоркам в глазах Борзуты Невзора поняла, что у парня есть к ней личные счёты.       — Оставь Размиру, она моя, — прорычал он.       — Эй, дружище, а ведь она не вещь, чтоб кому-то принадлежать, — усмехнулась Невзора. — И она сама выбирает, с кем ей быть.       — Она останется с победителем! — рявкнул Борзута и кинулся на неё.       Дрался он страстно, мощно и яростно, но и Невзора была не лыком шита. Бесхитростный и прямой, Борзута и в бою таковым оставался, пёр напролом, а его противница, хоть и тоже не из робкого десятка, имела иной склад ума. Ловля птиц научила её хитрости, расчётливости, терпению и хладнокровию. Она ловко увёртывалась, и пасть Борзуты щёлкала, ловя лишь пустоту. За их поединком наблюдали старшие члены стаи; за каждый удачный приём насчитывалось очко, за промах очко снималось. Невзора выигрывала восемнадцать — пять. Она выматывала Борзуту, заставляла тратить силы попусту, но сил у молодого оборотня было хоть отбавляй. Он таки цапнул Невзору за плечо, и она потеряла очко, а он его получил. Но не очки были ему важны, он хотел свалить соперницу и взять себе женщину.       «Парень, она всё равно с тобой не будет, независимо от исхода боя. Не люб ты ей. А силой ты её не заставишь», — сказала ему Невзора посредством мыслеречи.       «Это мы ещё посмотрим!» — И Борзута взвился в прыжке — могучий и огромный, как гора.       Невзора сама не поняла, как сгусток хмари оказался у неё в пасти. Он уплотнился, став жёстким, как камень, а в следующий миг полетел в Борзуту с силой стенобитного орудия. Крутанувшись волчком на месте, она выплюнула хмарь, и Борзута, издав хлюпающий звук, отлетел на добрых пять саженей и шмякнулся о дерево. На голову ему посыпались шишки.       — Если на счёт «десять» не подымешься, ты проиграл, — сказал Ёрш.       Борзута фыркал, качался, как пьяный, лапы его подкашивались, глаза съехались к переносице, но он упрямо пытался подняться. Когда прозвучало «десять», он, шатаясь, стоял на всех четырёх. Но боец был из него уже никакой, и Невзора победила, приложив его хмарью ещё раз.       — Извини, дружище, — усмехнулась она, принимая человеческий облик, и добродушно потрепала растянувшегося на земле противника по лохматому загривку.       С первым снегом стая окончательно перенесла место своего отдыха в подземелье. Невзора обнаружила, что стала малочувствительна к морозу; холод она, конечно, ощущала, но не страдала от него, он ей не мешал ни в зверином, ни в человеческом облике. И всё же она была всегда не прочь погреться у огня — особенно вместе с Размирой. Она сделала ей в подарок костяной гребень, чтоб та могла расчёсывать свои прекрасные волосы.       Оборотней было почти невозможно выследить: они умели передвигаться по хмари, не оставляя отпечатков лап. И всё же стаю умудрились найти люди. Это были даже не охотники, а двое усталых, измученных переходом по зимнему лесу детей — мальчик и девочка.       Бедно одетые, закутанные в дырявые зипуны, они валились с ног от утомления и голода. Носы и щёки у них были обморожены. Ёрш сидел у костра в подземелье и ел лосиную печень, когда два оборотня притащили и бросили перед ним маленьких пришельцев наземь.       — Кто такие? — сурово спросил вожак.       — Мы матушку ищем, — чуть слышно ответили те.       Пещеру огласил вопль. Размира, сорвавшись со своего места, кинулась к несчастным, замёрзшим ребятишкам, сгребла в объятия и принялась осыпать их обмороженные мордашки безумными поцелуями.       — Детушки! Малоня! Звиша! Это я, матушка ваша! Родные мои, пташки мои, заиньки мои! Как же вы нашли меня?       Она верно назвала имена детей, и те заплакали, обнимая её в ответ.       — Матушка, матушка, батюшка нас обманул, сказал, что ты утонула! А тётка Медведиха нам правду сказала — что ты в лесу теперь!       — Кровинушки мои, — стискивая их в жадных, оберегающих объятиях, бормотала Размира с мокрым от слёз лицом.       Такие это были неистовые объятия, что никто не осмелился бы сейчас приблизиться к ней. Она любого бы в клочья порвала, если б у неё попытались отнять детей. Большего от измученных ребят добиться было нельзя: они падали с ног, Размира держала их на весу.       — Ёрш, разреши им отогреться! — взмолилась она вожаку.       Тот кивнул.       — Пусть греются. Можешь их накормить.       Место у костра для них нашлось. Размира бросила короткий благодарный взгляд на Невзору, которая тут же принялась варганить в котелке похлёбку из мяса и сушёных грибов. Обмороженные места детям смазали жиром. Укрытые одеялом из заячьих шкурок, Малоня со Звишей уснули у огня, даже не дождавшись еды.       — Как бы не захворали, — шептала Размира, то и дело поправляя одеяло.       Дети спали долго. Их дыхание едва слышалось, и Размира забеспокоилась, не сделало ли охлаждение своё убийственное дело. Разбудив их, она поила их горячей похлёбкой, а те, полусонные, кое-как глотали. Мясо было для них жестковато, но им, чтоб согреться, хватало и отвара, на поверхности которого плавали капли жира. Потом они снова уснули. Костёр горел, поддерживаемый новыми и новыми охапками дров.       Едва проснувшись, дети тут же снова очутились в объятиях матери. Размира, целуя их и успокаивая ласковыми словами, расспрашивала их о житье-бытье, и те поведали:       — Батюшка женился опять... Мачеха уже двоих родила. Матушка, худо нам живётся! Не любит нас батюшка, не разговаривает, смотрит так, будто мы пустое место! А если и скажет слово, то не доброе, а злое. Мачеха лишним куском попрекает, работать тяжко заставляет. Говорит — обжоры мы, её детей объедаем... Бьёт нас чем попало, и скалкой, и палкой!       А между тем ребят нельзя было назвать упитанными, скорее — наоборот. Щуплые, осунувшиеся, бледные и малокровные, они явно страдали от недостатка родительской любви и пищи. Закончив свой печальный рассказ, они снова попросили есть.       У Невзоры уже была готова жареная рыба и отвар из сушёной клюквы, а жена вожака угостила детей орехами из своих запасов. Размира заботливо очищала рыбу от костей, придирчиво проверяя каждый кусочек, и только после этого давала им. Кисленький, но горячий клюквенный отвар и прогревал нутро, и помогал предотвратить простуду. Обыкновенно светлое чело Размиры потемнело и хмурилось, глаза горели гневным огнём.       — Чего ты? — спросила Невзора.       У той лицо дёрнулось, точно от боли, взгляд негодующе сверкнул.       — Ни в чём детки не виноваты — разве их вина, что их мать оборотнем стала? — процедила она. — За что же им такое житьё? Мачеха она и есть мачеха — человек чужой, но родной отец! Не ожидала я такого от мужа. Ежели б знала я, что он о них худо заботиться станет, давно бы их с собой забрала.       Она обратилась к вожаку за разрешением оставить детей в стае, но Ёрш ответил:       — Ты сама знаешь, обращать детей в Марушиных псов — запрещено. Этот закон я нарушать сам не стану и никому не позволю. Я тебе так скажу: верни их отцу. Оставишь — беда будет. Я это нутром чую. А чуйка меня ещё ни разу не обманывала.       Размира была в отчаянии. Дети плакали и умоляли не отправлять их домой к злой мачехе и равнодушному отцу.       — Вот что, — поразмыслив, сказала Невзора. — Не горюй. В стае детям и впрямь не место, но можно их устроить в зимовье. Там хотя бы печка есть и спать по-человечески можно.       Она выбрала одну из маленьких лесных избушек, расположенную глубже и дальше всех от людского жилья. Судя по давно испортившимся и погрызенным мышами остаткам припасов, туда уже много лет никто не заглядывал. И неудивительно: избушка стояла на границе владений Марушиных псов, так далеко в лес люди заходить опасались, потому и забросили это зимовье. В дровяном сарайчике нашлось всего несколько поленьев. Невзора затопила печь, а сама нашла топор и отправилась в лес — пополнить запас дров. Размира осталась в домике с детьми.       Полночи Невзора трудилась дровосеком, и сила оборотня ей немало в этом помогла. Ей даже топор почти не требовался: от ударов хмарью высохшие поваленные стволы разлетались в щепки, оставалось только собирать их в вязанки и таскать в домик. Срубила она и несколько живых деревьев. Поленница получилась внушительная — надолго должно хватить.       — Днём, когда солнышко светит, я из дому выходить не смогу, — объясняла детям Размира. — От света яркого глазам больно и ничего не видно. Поэтому вы днём не убегайте далеко от меня, а то, случись что, я вас и защитить не смогу.       Огонь в печке пылал жарко. Пока Размира запекала мясо, Невзора натаскала воды из ручья, нагрела и приготовила щёлок для мытья и стирки. Золы в печке нашлось для этого достаточно. Детей искупали в корыте и отстирали их плохонькую, залатанную одёжку. Синяки на их худеньких телах подтверждали рассказ о рукоприкладстве мачехи, и у Невзоры стискивались челюсти, а в груди тлели угольки негодования.       Для Размиры это были дни счастья. Поначалу жизненный уклад у неё с детьми не совпадал: она днём пряталась в сумраке на полатях и спала, а ночью, когда она бодрствовала, у детей закрывались глаза. Но понемногу они приспособились и перешли на ночной образ жизни, чтобы видеть матушку не спящей, а бодрой и весёлой. Вспоминая всё, что рассказывал Древец, Размира забавляла их сказками; заново узнавая друг друга, они задорно и шумно играли. Основной добытчицей была Невзора, но иногда и сама Размира уходила за пропитанием.       Ёрш этого не одобрял. Встретив Невзору на охоте, вожак повторил:       — Лучше ей вернуть детей отцу. Говорю вам: беда будет, так вы не слушаете...       — Ёрш, детям плохо с отцом, — возразила Невзора. — Вот скажи, ты позволил бы кому-то чужому поднимать руку на своё чадо? Ты глотку бы перегрыз за такое! А он позволяет мачехе распускать руки. Да ещё и морить ребят голодом! Какой он после этого отец? Да он хуже врага!       Ёрш угрюмо выслушал её жаркие доводы, не перебивая. Когда Невзора закончила свою речь, он коротко сказал:       — Беда будет.       На том они и расстались.       Однажды Невзора пропадала на охоте несколько дней: далеко забралась в поисках зверя. А когда вернулась... Снег вокруг избушки был испещрён лошадиными, собачьими и человеческими следами, распахнутая дверь поскрипывала, печка давно погасла, а на полу в выстуженном домике лежала Размира.       Запах яснень-травы сразу едко ударил Невзоре в нос. Сердце лопалось от натуги, чернокрылая беда раскинулась над головой и клевала душу плотоядным клювом... Размира не дышала, лицо и грудь её были обезображены — блестели сплошной раной. Видно, в неё плеснули отваром. Детей нигде не было.       Тщетно пыталась Невзора отыскать хоть каплю жизни в теле Размиры. Оно уже остыло. Псы и лошади... Здесь были люди-охотники. Следы принадлежали пятерым мужчинам; один из них прихрамывал, другой, редкостный великан, чуть косо ставил ступни, как медведь. Отец забрал детей и убил их мать.       Алая пелена ярости залила взгляд зверя. Он жаждал только одного — мести. Человеческое было сорвано и смято тяжёлой лапой, остались только смертоносные зубы, беспощадные ледяные глаза и бешеный бег по следу.       След привёл Невзору в село. Чёрной тенью проскользнула она по улицам и нашла дом, в котором светились окна. Всё вокруг было погружено во тьму зимнего сна, и только здесь воровато горел свет, будто людям внутри совесть уснуть не давала. Там плакали осиротевшие Малоня со Звишей: их голоса донеслись до острого слуха Невзоры и пронзили ей сердце тонкими и жалобными отзвуками горя. Она приникла к окнам.       — То была уже не ваша матушка! Это зверь! Оборотень с хмарью вместо души! — кричал детям высокий и сильный, статный человек с рыжеватой бородой и холодными голубыми глазами. — Он убил и сожрал бы вас!       — Это матушка! Наша матушка! Она не причиняла нам зла, сказки нам сказывала, кормила нас досыта и играла с нами... Она была добрая! Хорошая! Зачем ты убил её?.. Это не она, это ты — зверь! Ненавижу тебя! — Мальчик бросился с кулаками на рыжебородого, но тот отшвырнул его и ударил несколько раз по щекам.       — Руку поднимать на отца вздумал, щенок? Волчье отродье!       Девочка, сжавшись в углу в комочек, только беспомощно, горько всхлипывала.       В горнице за большим, крепко сбитым столом сидели мрачные охотники. Трое — в зрелых годах, один — совсем молодой, здоровенный парень, чем-то похожий на Борзуту. На лицах их лежала суровая тень. Судя по всему, они и были вместе с мужем Размиры там, в домике.       — Худо Люторь сделал, что убил её... Ох, зря! — промолвил старший, поглаживая бороду с проседью. — Теперь жди мести Марушиных псов. Да и Маруша может разгневаться. Всю траву, что ещё оставалась, он на отвар пустил; а псы придут — и что мы делать станем? Чем защитимся?       — Надо у тётки Медведихи спросить, — подал голос молодой охотник-богатырь. — Она ведунья и травница, может, подскажет чего... Или колдовство какое знает.       — Э, Ченел, ты забыл, видно, что Медведиха Размире — родня! Глупо ждать от неё помощи, — возразил старший охотник.       — А всё равно надо попробовать, может, и поможет, — неуверенно пробормотал молодой Ченел.       Мнения мужчин разделились. Двое — Ченел и коренастый, широкоплечий охотник лет сорока — натянули меховые кожухи и заскрипели по снегу прочь из дома, направляясь к знахарке. Старший прихрамывал, а Ченел косолапил. Да, они там были... Невзора неприметной тенью бесшумно заскользила за ними по хмари, не оставляя следов.       Медведиха жила на окраине, в приземистом домишке, который казался ещё ниже под тяжестью снежной шапки на крыше. Сама она походила на своё жильё: такая же невысокая и коренастая, крепко сбитая, сутуловатая, с большой головой и зоркими, острыми очами, в которых блестело что-то волчье, проницательно-звериное. Была она в меховой безрукавке, вышитой сорочке, широкой складчатой юбке и меховых стоптанных чунях. В тёмных кустиках бровей блестели искорками инея седые волоски. Нельзя было точно угадать её возраст: ей могло быть и пятьдесят, и все девяносто. А может, и того больше. Серебряные нити виднелись и в её единственной толстой косе, ничуть не поредевшей с годами. Голову она не покрывала, нося лишь ленту-очелье с подвесками из бусин и пёрышек: видно, в своих зрелых летах оставалась девицей.       — Тёть Медведиха, — прогудел молодым, сочным басом Ченел. — У тебя не найдётся ли какого средства, чтоб от Марушиных псов защититься? Может, яснень-травы хоть щепотка где-нибудь осталась?       Волчьи искорки блеснули в глазах женщины, пересечённые морщинами губы чуть скривились в усмешке.       — Какая яснень-трава, соколики? — проговорила она густо-грудным, чуть надтреснутым, но по-своему, по-ведьмински певучим голосом. — Указом владыки-князя она под запретом, сами ведь знаете. Изничтожили её повсюду, а ежели и осталась где, так мне те места неведомы.       — Ну, может, хоть заговор какой, слова колдовские, — разочарованно пробасил парень.       — А нету от псов заговоров, — сказала Медведиха. — Никакие словеса от них не спасут. Ничем помочь не могу, сынки. Сами беду накликали, сами и расхлёбывайте.       И, одарив гостей ледяным блеском зрачков напоследок, она исчезла за закрывшейся дверью.       — Вот ведьма старая, — процедил Ченел, хмурясь и почёсывая в затылке.       Старший его товарищ только вздохнул.       — Этого и следовало ожидать, — проговорил он.       — А может, тряхнуть её покрепче? — встрепенулся Ченел, сжав могучие кулаки. — Припереть в угол, так и не денется никуда...       — Дурень ты, — сказал старший. — Тебе жить надоело? Медведиху обидишь — проклянёт, ворожбы напустит, вся жизнь твоя наперекосяк пойдёт. С ней лучше не связываться.       — Нам всё одно не жить, коли псы придут, — уныло поникнув широченными плечами, вздохнул Ченел.       Ушли они восвояси несолоно хлебавши. Невзора, притаившаяся под заснеженным плетнём, услышала скрип вновь открывшейся двери.       — А ты, девонька, зайди на два слова, — раздался голос Медведихи в морозном сумраке.       Невзора сперва не поняла, к кому та обратилась, но ведунья сказала с тенью усмешки:       — Тебе говорю, кому ж ещё.       Всё ещё сомневаясь, Невзора вышла из своего укрытия и предстала перед пронзительными, всезнающе-звериными глазами Медведихи. Та посторонилась, пропуская её внутрь.       Потолок в доме был низенький. В углу дышала жаром белёная печь, стройным рядком стояли на полке горшки, на полу лежали домотканые дорожки. Пахло печным теплом, травами, жареным луком. На огне булькало какое-то варево. Невзора принюхалась: вроде не яснень-трава.       — Травушка эта у меня припрятана, только я им её не дам, — словно отвечая на мысли Невзоры, сказала Медведиха. — Размира племянницей мне приходилась. Её мать с отцом от хвори померли; много народу в тот год поветрие выкосило. Вот я и взяла сиротку к себе да вырастила. Когда с Люторем-то она только гулять начинала, предупреждала я её: молодец-то собою видный, да сердце у него жестокое. Случись что — не пожалеет тебя. А она своё заладила: люблю, не могу... Что тут сделаешь.       Кивком она показала Невзоре на стол, и та села, окутанная после морозной ночи домашним теплом. Медведиха поставила перед ней угощение: пироги с сушёными грибами, кашу гороховую с луком да мёд хмельной в кувшине.       — Благодарствую, не до угощения мне, — глухо проговорила Невзора.       — Ешь, — велела Медведиха властно. — Пища нутро согревает и боль притупляет.       Отвыкла Невзора от людской еды. Так от неё домом веяло, что опять тоска встала в полный рост — и глаза печальные Ладушкины. Как-то она там, родная? Жива ли, здорова ли? А Медведиха, присев напротив и сцепив на столе узловатые, но всё ещё полные силы пальцы в замок, вперила в Невзору тьму своих зрачков, в которых мерцал отблеск огня — будто пожара лесного отголосок.       — Вот что я тебе скажу, голубушка. Месть — гиблое дело. Зло притягивает за собой новое зло, кровь влечёт кровь, и нет этому скончания. Месть — зелье, которое не утоляет жажду, а только душу опустошает и оставляет всё такой же алчущей и не знающей покоя. Нет после мести ни мира, ни успокоения. Только пустота мёртвая и холод. Но слова мои, — Медведиха опустила тяжёлые веки, приглушив огонь в глазах, — дойдут до тебя много позже. Не сейчас. Если стая твоя придёт с воздаянием, останавливать вас не стану: бесполезно это, не услышите вы меня. Но и охотникам помощи от меня не будет. Потому что и они зло сотворили.       Побулькивало варево, распространяя тёплый, влажный пар с горьковато-лекарственным запахом. Помолчав, ведунья добавила:       — Детей я к себе возьму, как когда-то взяла Размиру. У неё на роду погибель была написана, и ничего я поделать не могла... Малоню я обучу всему, что сама знаю, а Звиша охотником станет мудрым и великим — не таким, как они. Нынешней жене Люторя тоже есть к кому прислониться: она уже год как с молодым охотником Олиском любовь крутит, мужу изменяет. Она баба хваткая, женит парня на себе.       Отведав всего, что было ей предложено, Невзора ощущала отупляющую, отягощающую нутро сытость. Онемела душа, точно морозом схваченная. Медведиха поднялась из-за стола, тяжело опираясь на край ладонями, отчего на тыльной стороне её рук кожа собралась в сухие складки. Возвышаясь над Невзорой, она сказала:       — Ступай. Об одном только прошу: не зверствуйте сверх меры.       Есть ли в зверстве и в мести мера? Есть ли у этого грань правды, черта справедливости, за которой воздаяние превращается в злодейство, или же всё это от начала и до конца — дело неправое и беззаконное? Невзора не знала ответа, и не мог ей ничего подсказать зимний лес, спящий под снежным покрывалом.       Она не удержалась и заглянула в домик, присела возле тела Размиры, красота которой была погублена убившим её отваром. Сердце снова взбухло болью, как весенняя почка, но душа была выжжена. Лишь мертвящий яд мести тёк в холодных жилах и стучал в висках.       Невзора вернулась в стаю. Мужчины сидели у костра и внимали сказанию вдохновенного Древца, женщины чуть поодаль шили одеяла из заячьих шкурок, тоже насторожив уши — жизнь шла по-прежнему. Ёрш ничего не сказал, лишь движением руки прервал Древца и взглянул на Невзору вопросительно. Она тихо и глухо, еле выдавливая из себя голос, рассказала о случившемся. Слова выходили из неё тяжёлыми, неповоротливыми глыбами.       — Говорил же — беде быть, а вы слушать не хотели, — промолвил Ёрш с угрюмыми отблесками огня в суровых глазах. — Значит, люди ждут мести Марушиных псов? Что ж, чего ждут, то и получат.       Борзута, узнав о гибели Размиры, неистово сорвался с места и исчез в зимней тьме. Видно, он бросился к домику, где лежало тело. Никто не стал его останавливать. Быть ему самым свирепым, самым беспощадным мстителем...       — Кто из людей в этом участвовал? — спросил вожак. — Опиши их.       — Я их хмарью пометила, — сказала Невзора. — Но Люторь — главный убийца. Высокий, борода с рыжиной, глаза голубые, холодные. Обликом спесивый, гордый, будто высокопоставленный муж княжеский.       — Яснень-трава у них ещё осталась? — Ёрш рванул зубами кусок жилистого мяса, принялся жевать.       — Только у тётки Медведихи, но она им её не даст. И оборотням препятствовать не будет. Размира — её племянница. — «В зверстве своём меру знайте», — аукнулось в ушах Невзоры, и она добавила веско, со значением: — Медведиху не трогайте, ей ещё Малоню со Звишей растить.       — Они могут траву у тётки и силой взять, — задумчиво проговорил Ёрш.       — Не посмеют, — заверила его Невзора. — Они её боятся. Она ведь ведунья. Отплатить за обиду может так, что мало не покажется.       — Всяко может статься, — рассудил вожак, поднимаясь на ноги. — Надо быть настороже.       Решено было с ответным ударом не тянуть долго. Ночь уже кончалась, и набег отложили до следующей. Борзута вернулся мрачный, пылающий яростью и гневом; остановившись перед Невзорой, он проговорил:       — Её муж — мой.       — Бери, мне не жалко, — ответила та.       Он кивнул и отошёл во тьму.       Рассвет занимался тяжкий, кровавый. Багровым пятном солнце проглянуло в щель между плотными тучами, озарив землю длинными косыми лучами, а потом и вовсе скрылось. Сумрачный выдался день, и Невзора выбралась на поверхность. Серый свет покалывал глаза, но всё ж далеко не так сильно, как солнечный. Это было терпимо.       — Что, тоже не спится?       Рядом показался Борзута. Он за остаток этой ночи как-то разом повзрослел, посуровел. Серым отблеском стали отражалось небо в его глазах.       — Размиру похоронить надобно, — сказал он.       Не говоря ни слова, они двинулись в путь. Молчал снежный лес, они тоже хранили морозное, гулкое молчание.       В сарае нашлись мотыга и лопата, но мёрзлую землю долбить было трудно. Они расчистили снег и развели костёр, чтоб прогреть слой почвы. Костёр сдвинули в сторону, подолбили немного оттаявшую землю и вернули огонь на место, чтоб отогреть следующий слой. Так, слой за слоем, они вырыли яму глубиной в два локтя (чуть более метра — прим. авт).       — Ежели глубже копать, весь день провозимся, — сказал Борзута.       Тело поднимали осторожно, обмотав руки тряпицами, чтобы не коснуться тех мест, на которые попал отвар. Его запах уже почти выветрился и чувствовался, только если склониться к телу совсем близко. Они вынесли его из дома на одеяле и положили на край ямы.       — Что он сделал с ней, проклятый! — глухо, сквозь зубы, проговорил Борзута, с болью всматриваясь в обезображенное лицо. — Про Марушиных псов говорят, что они жестоки, но люди ничем не лучше. Убить мать только за то, что она хотела быть со своими детьми — это надо быть таким чудовищем, которому нет ни названия, ни места на земле.       Боль мучительно тлела под слоем пепла в выжженной душе, вместо слёз горячей смолой вскипало воздаяние. Взявшись за края одеяла, они опустили тело в яму, завернули и засыпали землёй. Борзута срубил молодую берёзку и воткнул в рыхлую почву могилы, а из веток соорудил что-то вроде двускатной кровли. Вышло подобие голбца.       — Истлеет дерево со временем, камней надо натаскать, — проронил он.       Неблизкий путь им пришлось проделать, чтоб найти валуны. Слишком крупные Невзора дробила ударами хмарью. Долго бы они их таскали по одному-два, если б им не попался мужичок с полуседой бородёнкой, вёзший дрова на санях.       — Эй, отец, одолжи-ка санки, — сказал Борзута, вставая на пути у лошади.       Та испуганно заржала, а мужичок, увидев оборотней среди бела дня, перепугался насмерть, свалился с саней и пополз в заснеженные кусты у обочины дороги.       — Ох, берите совсем, только не убивайте... У меня семья... детушки... внуки...       — Да не собираемся мы тебя убивать, дурак старый, — хмыкнул Борзута. — Нам не насовсем надо, только камни отвезти.       Лошадь они выпрягли: та не умела бегать по хмари. Перекинувшись в зверя, Борзута сам всунул могучую шею в хомут. Он отвёз и груду камней, и восседавшую на ней Невзору к могиле — вот какой он был силач. Сложив камни горкой над местом захоронения, они вернули сани туда, где их взяли. Мужичок уже, видно, уехал на лошади, бросив дрова.       — Ладно, потом заберёт, — сказал Борзута. — Нам чужого добра не надо.       Они взяли только небольшую охапку, чтобы в последний раз протопить печь в лесном домике и приготовить поминальный обед. Помянуть Размиру им почему-то хотелось по-человечески приготовленной пищей.       — Не будем больше враждовать! — И Борзута протянул Невзоре здоровенную, могучую пятерню через стол, на котором исходила вкусным паром запечённая рыбина.       — Я никогда и не считала тебя врагом, дружище, — улыбнулась охотница и пожала ему руку.       Кусочек рыбы они оставили на могиле.       Вернулись на стоянку стаи Борзута с Невзорой уже под вечер, когда зимний сумрак сгустился грозно в преддверии готового вот-вот начаться набега. Ясно было, что урвать хотя бы немного отдыха им не удастся: все уже один за другим просыпались. Да и какой уж теперь сон! До наступления полной тьмы оставались какие-нибудь полчаса.       — Мы Размиру похоронили, — отчитался Борзута перед вожаком.       Тот кивнул. Жена уже подогревала ему подмёрзшее за день мясо на костре. Прочие члены стаи поднялись, размялись после сна и тоже слегка перекусили. Набивать живот до отказа никто не стал: объешься — станешь неповоротливым, а подвижность сейчас была как раз нужна.       — Выступаем, — отдал Ёрш приказ. — Женщин, стариков, детей и тех, кто не причастен, не трогать. Наша цель — только те охотники, которых пометила Невзора.       — А скотину порезать можно? — спросил кто-то из оборотней.       Ёрш колко сверкнул глазами.       — Это не грабёж. Это справедливое воздаяние.       — Ну одну курицу-то хотя бы...       — Никаких кур!       Смертоносными, клыкастыми чёрными призраками стая ворвалась в село. В поисках виновных охотников оборотни врывались в дома, которые казались обезлюдевшими: жители попрятались — кто в подпол, кто в кладовку, кто на полати. Оборотни вытряхивали их из укрытий, но зла не причиняли: нет метки из хмари — свободен. Кое-кто, ослушавшись вожака, всё-таки не удержался от соблазна зарезать бритвенно-острыми клыками тёлочку или овцу и тут же, на месте, полакомиться ещё тёплым свежим мясом. Один оборотень забрался в курятник и там, среди всполошённо квохчущей птичьей братии и кружащихся в воздухе перьев, угощался яйцами. А другой Марушин пёс погнался за выскочившей из дома кричащей девушкой, но путь ему преградила огромная чёрная медведица. Она отвесила ему такой тумак могучей лапой, что оборотень покатился по снегу кувырком.       «Уж не Медведиха ли? — осенило Невзору. — Вот так тётушка! Вот тебе и травница-знахарка!»       — Совести-то не теряй! — прорычала медведица человеческим голосом.       Любитель девушек, отлетая от удара, повалил плетень и врезался в стену избы.       — Прости, тётенька, увлёкся, — уже в людском облике пробормотал он. — Больше не буду.       — То-то же! Меру знайте.       Дом Люторя оказался пуст. Его перерыли сверху донизу — никого. В сарае не было саней, а на свежем снегу отпечатался след полозьев. Сбежали, значит...       Соседи, когда их встряхнули хорошенько, сознались, что Люторь, взяв семью, уехал ещё утром, а с ними — и те четверо охотников. Все понимали, что это бесполезно, что оборотни всё равно догонят, но беглецам хотелось хоть на день, хоть на час отсрочить свой конец.       Взяв след, стая помчалась вперёд, оставляя позади себя переполошённую, перевернутую вверх дном деревню. Расстояние, которое охотники покрыли за день пути, оборотни одолели за два часа; они нашли на дороге павших лошадей и брошенные сани. Видно, беглецы так гнали животных, что те не выдержали. Ну, а пешком люди далеко уйти не могли.       Судя по следам, охотники шли на лыжах и снегоступах. Детей они, видно, несли на закорках. Кого-то, неспособного идти, тащили за собой на срубленной сосенке, как на санках.       «У них кто-то ранен?» — Ёрш внюхивался, изучая следы.       «Крови нет, — отозвался Древец. — Может, ногу кто сломал».       А Невзора вскоре наткнулась на схватившиеся льдистой корочкой околоплодные воды на снегу.       «Нет, у них женщина рожает, — сказала она. — Это её тащили на сосенке».       «М-да, их положению не позавидуешь, — хмыкнул Ёрш. — Лошади пали, Марушины псы по пятам гонятся, да ещё и баба рожает».       Следы привели преследователей к лесному домику — зимовью. В окнах теплился свет, из трубы шёл дымок, кричала женщина — роды шли полным ходом.       «Это может затянуться до рассвета, — сказал вожак. — Ждать нельзя. Ближайший вход в подземелье слишком далеко, не успеем».       Борзута, перекинувшись в человека, застучал кулаком в дверь.       — Люторь, выходи! — крикнул он. — Всё, отбегались вы.       — Детей не пугай, дурачина! — отвесила ему подзатыльник тоже перекинувшаяся Невзора.       В доме стояла тишина, даже крик смолк. Скоро он возобновился, а в дверях показался Люторь, вооружённый острогой. Следом за ним вышли остальные охотники. Озарённые тусклым светом из дверного проёма, все пятеро мужчин спустились с крылечка, снег тихо заскрипел у них под ногами.       — Вы, звери! У меня жена рожает, — сказал Люторь.       — Ну и пускай рожает, — спокойно ответил Ёрш, также принявший человеческий облик. Его голос звенел стылой от мороза сталью. — Никто её трогать не собирается. А вот к тебе, добрый молодец, есть кое-какой счётец. И тебе придётся по нему заплатить.       — Всё село перебили, чудовища? — рыкнул охотник, сверкая голубыми льдинками глаз.       — Не такие чудовища, как ты думаешь. — Вожак приподнял уголки рта в усмешке, но его мрачные, мерцающие волчьими огоньками глаза оставались холодными. — Кое-кто овцы и десятка яиц недосчитался, а так — все живы-здоровы.       Невзора тем временем проскользнула в дом. Печь жарко топилась, в горшке бурлила вода. Охотница-оборотень сняла его ухватом с огня, чтоб зря не выкипал. В углу, на застеленной соломой лежанке, стонала роженица; увидев оборотня, она заголосила скорее от ужаса, чем от боли.       — Тихо, — сказала ей Невзора. — Тебя никто не тронет.       Вторая жена Люторя красавицей не была: волосы — пепельно-русые, не густые, лицо с мелкими, заострёнными чертами и по-кошачьи круглыми, близко посаженными серыми глазами. И всё-таки, наверно, было в ней что-то такое, на что польстился и сам охотник, и его более молодой собрат, Олисок. «Дрянь баба, а мужики влюбляются», — сказали бы о ней кое-какие соседи-правдорубы. Невзора окинула взглядом комнатку, ища детей. Те где-то притаились.       — Малоня, Звиша! — позвала она. — Выходите, не бойтесь. Это я, Невзора.       С полатей высунулись две русые головки.       — Тихон, Радомила, сидите там! — крикнула роженица своим родным детям. И снова разразилась долгим стоном.       Невзора протянула руки к ребятам.       — Идите ко мне, мелюзга. Никто вас не съест, я вас в обиду не дам.       — Тётя Невзора! — Соскочив с полатей, Малоня со Звишей бросились к ней, и она подхватила их в объятия.       В доме было натоплено до духоты, но дети потели в верхней одежде: видно, им велели не раздеваться на случай внезапного продолжения бегства.       — Матушка жива? — спросил мальчик. Безумная вера в чудо блестела в его упрямых глазах.       Невзора не знала, что ответить. Она лишь поцеловала обоих детей.       — Так, ребятушки, зажмурьтесь крепко и не открывайте глаза, пока я вам не разрешу. Сейчас мы помчимся быстро-быстро. А тётя Медведиха вас ватрушками накормит.       Она вынесла обоих ребят в морозную ночь. Пятеро охотников стояли спиной к спине, выставив вперёд свои копья, а стая окружила их. Кольцо оборотней сужалось. Марушины псы не начинали бойню — ждали, когда уведут детей. Ёрш кивнул Невзоре, и та припустила со всех ног — только зимний ветер засвистел в ушах да тёмный частокол стволов замелькал мимо. Немного погодя она спустила детей с рук и перевела дух.       — Ну всё, малышня, можно открывать глаза.       — А батюшка? — спросила девочка.       — У батюшки там ещё кое-какие дела, — сказала Невзора. «Нет у вас больше ни матушки, ни батюшки», — это она произнести вслух не решилась. — Ребятки, вы смелые, я знаю. Если я перекинусь, вы ведь не испугаетесь?       Те замотали головами: мол, мы и не такое видали.       — Вот и молодцы. Звиша, сними с пояса верёвку. Привяжешь себя и сестрёнку ко мне. Бежать я буду шибко, ещё свалитесь.       Она успела ссадить детей на крылечке Медведихи задолго до позднего зимнего рассвета. В доме и впрямь пахло выпечкой: хозяйка доставала из печи ватрушки. «То ли я — провидица, то ли она умеет за сто вёрст слышать», — подумалось Невзоре.       — Заходите, заходите, гости дорогие, — певуче поприветствовала их Медведиха. — Проголодались, небось, с дороги-то?       Невзору она тоже посадила за стол, хотя та уже собиралась бежать в лес, пока не рассвело. Наевшись ватрушек, охотница-оборотень осоловела, отяжелела: сказывалось отсутствие дневного отдыха и долгая беготня. Её сморил сон.       Пробудилась она только к следующему вечеру. Небо опять было затянуто тучами. Один из оборотней, впряжённый в сани, привёз благополучно разродившуюся жену Люторя с детьми в село; встречать их выскочил молодой охотник Олисок — темнобровый, синеглазый, очень пригожий собою парень. То, как жадно он схватил новорождённого младенца и как взволнованно прижал его к груди, наводило на подозрение, что отцом был он.       Люторя и четверых охотников односельчане больше никогда не видели. Вдова, погоревав положенный срок, стала женой Олиска. Родители парня были против того, чтоб их сын брал в супруги женщину старше себя, да ещё и обременённую детьми от первого мужа, но он настоял на своём: люблю, мол, и всё тут.

* * *

      — На, ешь, псина!       Перед Невзорой шмякнулся кусок свинины. Барыка, усмехнувшись, пошёл прочь к Марушиному капищу — высокий, с серебряной бородой по пояс и в шапке с собачьей головой. А Невзора, измученная голодом, принялась жадно рвать зубами подачку. Невелик кусок, всего с две ладони, но и то пища. Самой ей уже три дня не удавалось никого поймать.       Как же она дошла до жизни такой?..       На её шее темнело пятно в виде ладони с растопыренными пальцами — как схватил её Барыка за горло, так и отпечаталась его рука. А вместе с нею и заклятье. Оно не позволяло ей уйти от Гудка дальше пяти вёрст; стоило ей пересечь черту, как на тело набрасывался зубастый зверь — боль. А хуже всего жёг этот отпечаток на шее. Лишившись чувств, Невзора падала наземь, а приходя в себя, отползала внутрь невидимого круга.       Волхва Барыку она ещё в бытность свою человеком, посещая город, видела несколько раз, и старик этот произвёл на неё отталкивающее впечатление. Глаза у него были навыкате, будто он вечно находился под воздействием каких-то дурманных зелий, а городской люд он постоянно упрекал в нерадении и недостаточно рьяном почитании богини. Те, запуганные и пристыжённые, несли к капищу жертвы и дары. Часть приготовляемых кушаний откладывали, чтоб отнести волхвам во славу Маруши, а когда скотину резали, лучшие куски отдавали. А Барыка всё был недоволен, всё гневался, тряс бородой и пугал гневом Маруши.       Однажды, возвращаясь под утро с охоты, Невзора услышала чей-то жалобный плач. В тёмное время суток только опытные и вооружённые охотники позволяли себе находиться в лесу, но какой же охотник станет плакать? Невзора пошла на голос. На пеньке сидел щупленький белоголовый старичок в длинной, ниже колен, подпоясанной верёвкой рубашке и, опираясь обеими сухонькими руками о деревянную кривую клюку, горько плакал.       Жаль Невзоре стало старичка. Чтоб не пугать его, она приняла человеческий облик и, мягко ступая по траве, приблизилась.       — Эй, дедушка... Чего ты тут слёзы льёшь? Что у тебя стряслось?       Старичок вздрогнул и взглянул на неё. Подался всем телом прочь:       — Ох... Не убивай меня, оборотень!       — Ни к чему мне тебя убивать, мясо-то твоё старое да жилистое, — усмехнулась Невзора, позабавленная его испугом. — Скажи лучше, отчего плачешь. Что за беда у тебя? Может, я чем помочь смогу?       Старичок как будто немного успокоился, видя, что жрать его не собираются. Вытер слёзы и сказал:       — Да внученька моя днём в лес пошла по ягоды... Время уж к вечеру, а её всё нет и нет. Пошёл искать, всю ночь бродил — нет нигде моего дитятка! Видать, сожрали волки или вы, оборотни... — И дедок снова завсхлипывал.       — Есть у тебя с собой какая-нибудь её вещица? — спросила Невзора. — Может, по запаху отыщу её.       — Есть, а как же! — оживился старичок, полез за пазуху и достал вышитый платочек. — Вот, в траве нашёл — обронила она, видать...       Невзора протянула руку к платочку, а тот вдруг взвился в воздух, точно живой, запорхал бабочкой да и прильнул к её лицу, да так крепко, что не сразу удалось ей его оторвать. «Что за чудеса», — ёкнуло сердце.       А перед нею уж не жалкий и несчастный старичок был, а сам Барыка сверкал своими дикими очами. Раскрытая ладонь его, как клешня, вцепилась Невзоре в шею. Её точно железом калёным обожгло, а волхв раскатисто расхохотался. Сумрачный лес вторил его хохоту множеством отголосков, и закачалась земля под ногами Невзоры.       — Моя будешь, волчица! Имя твоё — под ногой моей, воля твоя — в руке моей, будь покорна велению моему, а против меня не иди! — С этими словами Барыка начал очерчивать в воздухе пальцем круг, и светящееся кольцо образовывалось от этого движения. — Круг сей не пересечёшь, дальше грани не пойдёшь, ни по земле, ни под землёй! Встань стена незримая да непобедимая!       Сияющее кольцо, зависнув в воздухе, расширялось, росло, подымалось всё выше над полянкой. Устремляясь к небу, оно разрослось так, словно всю землю от края до края хотело охватить, а потом — бах! — рассеялось, исчезло за верхушками деревьев.       — Ты... старик! Зачем ты обманул меня? — Зарычав, Невзора перекинулась в зверя и хотела впиться Барыке в горло, но тот властно взмахнул рукой.       — Будь покорна воле моей!       От этого взмаха, точно от мощного тумака, Невзора очутилась на земле. Барыка, посмеиваясь, поглаживал бороду, довольный.       — Нужен мне Марушин пёс — свой, личный, чтоб служил мне при капище. Зелье из крови оборотня хочу попробовать. Говорят, силой оно обладает большой, даёт долголетие и здравие. Идём-ка со мной, волчица! Прямо сейчас и попробуем кровушки твоей.       «Ещё чего! Да я тебя...» — Невзора ещё раз попыталась схватить пастью коварного старика и перекусить пополам, да не тут-то было.       — Ну, ну! — нахмурился тот. — Не выйдет!       Снова взмах руки — и отпечаток ладони на шее начал сдавливать ей горло, душить, повалил её наземь, будто великанья лапа невидимая её держала. Был бы Барыка простым человеком — не осталось бы от него и мокрого места, да владел он силой колдовской. На горле Невзоры будто ошейник горел, постукивал вместе с ударами её сердца, точно раскалённое кольцо. А от кольца цепь незримая тянулась, уходя концом в руку Барыки. Тот с усмешкой подёргал, и Невзору что-то потащило следом за ним. Лапы упирались в землю, душа трепыхалась, и раздавленной бабочкой умирала свобода... «Лада... Ладушка», — жалобно ныло сердце, но где там! Не выстоять светлому облику сестрицы против когтистой, пахнущей мухоморовой настойкой силы волхва, не спасти, не разорвать тот светящийся круг.       Местечко для капища было выбрано с особо извращённым вкусом: кругом деревья мёртвые, тучи комарья, а само место поклонения с деревянными идолами, окружённое бревенчатым частоколом, находилось на островке среди болота. К островку с суши тянулся мостик. Барыка с учениками жил в теремке на окраине этого болота. Украшен был теремок собачьими черепами, прикреплёнными к скатам крыши и сложенными в узоры вокруг окон. Ученики его тоже были уж в зрелых годах, седобородые, но как будто не такие сумасшедшие, как он. Один почтительно поклонился Невзоре и хотел поднести угощение, но Барыка отмахнулся.       — После! Сперва — дело.       Острым ножом он надрезал ей лапу, и густая кровь заструилась в золочёную чашу, украшенную алыми самоцветами и тонким узором филиграни. Когда сосуд наполнился до половины, Барыка затянул надрез тряпицей.       — Ничего, заживёт, как на собаке!       И, держа чашу с драгоценной кровью, как великое сокровище, он ушёл в теремок, и глаза его алчно блестели.       Одного ученика звали Чур, другого — Бетеля. Первый принёс Невзоре воды, и та, всё ещё в зверином облике, принялась жадно лакать: горло слипалось от невыносимой суши. Измученная и обессиленная, она рухнула на бок. Во всём теле была слабость и мучительная ломота, точно её гоняли кругами три дня без передышки и били дубинами по рёбрам.       Ученики показали ей, где можно укрыться от дневного света. В пределах очерченного Барыкой колдовского круга входа в подземелье не было, но нашлась бревенчатая избушка с заколоченными окнами — курьих ножек только не хватало. Стояла она на деревянных опорах прямо среди болота. Добраться к ней Невзора могла по слою хмари, а человек провалился бы в болотную жижу.       Немного придя в себя, Невзора попыталась вырваться из круга, но упала, подкошенная болью. Отпечаток руки снова грозно стиснулся на горле, а на уши точно колпак из мошкары наползал. Спотыкаясь и падая от дурноты, она уковыляла немного назад, и дышать стало легче.       От стаи она после гибели Размиры отдалилась и стала жить сама по себе, бирюком. Там, среди сородичей, ей всё напоминало о ласковых руках, о прекрасных волосах, о влажных, печальных глазах — невыносимо, надрывно. Ёрш её удерживать не стал, хотя Борзута и ещё кое-кто из стаи время от времени уговаривали её вернуться. Но, видно, горе так испортило ей нрав, что и они отступились. Невзора совсем превратилась в волка-отшельника.       Лишь мысль о том, что где-то живёт её родная, светлая, любимая Ладушка, согревало одинокое, нелюдимое сердце.       И кого теперь позвать на помощь?.. Близко к городу оборотни не подходили, а если она и встречала сородичей, те опасались Барыки: волхв владел силой огня, швыряясь молниями. Он пил настойку из мухоморов, от которой потом пускался в дикую пляску, вращая безумными глазами, хохотал, выл, лаял и тряс бородой. Даже ученики его побаивались в таком состоянии: он мог и посохом по спине вытянуть, и молнией запустить. Когда из теремка слышалось, далеко раскатываясь по болоту, гулкое и дикое: «Ух-ха-ха-ха! Ох-хо-хо-хо!» — значит, Барыка опять насосался зелья и ловил веселуху. Он ухал по-совиному, завывал по-волчьи, визжал, как свинья, и ржал, как конь. А когда эти звуки раздавались среди ночи, полной светящихся огоньков-духов, кровь леденела в жилах.       Барыка ни дня не работал: он кормился щедрыми подношениями запуганного им народа. Даже владыка Островид, городской глава, его побаивался и отсылал богатые подарки, роскошные яства со своего стола, жаловал волхва золочёной посудой. Внутри теремок был убран, как княжеский дворец, а спал служитель Маруши на мягком ложе из трёх перин в окружении своих богатств: драгоценных кубков, чаш и блюд, жемчугов и самоцветов, ковров восточных, сундучков с золотыми монетами и рулонов заморского шёлка и бархата. Ученики жили скромнее, а питались объедками с его стола.       Добывать пропитание Невзоре стало трудно: когда охота ограничена небольшим клочком земли, да ещё и близко от города, не очень-то разжиреешь. Когда зверьё разбегалось, ей приходилось довольствоваться подачками от Барыки. Тот был скуп и жаден, и только ученики исподтишка выносили Невзоре более щедрое угощение. Он их каждый раз ругал за «расточительство», но они то ли из жалости, то ли из страха перед женщиной-оборотнем оставляли неподалёку от её избушки куски мяса, куриные и гусиные тушки, пироги, масло и молоко, а иногда и кувшинчик хмельного. Ягоды Невзора сама собирала: на болоте росла тьма клюквы и брусники.       Кровь Барыка ей пускал часто. И вроде не очень велика была кровопотеря — половина золотой чаши, но после этого Невзора всегда пару дней лежала без сил, труп трупом — совсем как в тот, самый первый раз, чувствуя себя загнанной и избитой, растоптанной вместе с душой, сердцем и достоинством. Немного очнувшись, она вновь ощущала в груди глухой ропот: доколе это будет продолжаться?.. Ведь должна же быть на Барыку какая-нибудь управа? Отпечаток руки душил её, стоило ей только чуток взбрыкнуть и показать клыки.       Невзора подкараулила Чура, когда тот оставлял ей курицу и пирог с грибами. Поймав его за руку, она принудила его сесть наземь.       — Да погоди, не трепыхайся, братец. Не съем я тебя. Я вот что спросить хочу: это заклятье, которым меня Барыка к себе приковал, как-нибудь снимается?       — А ты что, уйти хочешь? — прищурился тот.       — Не хотела б, не спрашивала бы, — усмехнулась Невзора. — Ты, я вижу, мужичок неплохой. Может, выспросишь у своего наставника, как заклятье снять? Только осторожно, как будто не я спрашиваю, а тебе самому любопытно.       Но она ошиблась в нём. Чур в тот же день доложил Барыке о расспросах Невзоры, и волхв, придя в ярость, долго душил её через отпечаток на шее, наносил незримые удары взмахами руки, пока та, еле живая, не растянулась на земле пластом. Стоя над ней, Барыка проскрежетал:       — Не вырваться тебе от меня, псина. Заклятье снять может лишь тот, кто искренне, от всего сердца пожалеет тебя. А кто пожалеет оборотня? Люди тебя боятся, сородичей твоих я не подпущу сюда, а если кто и сунется, живо молнией зад подпалю.       От него несло мухоморовкой. Приход веселья накрыл его, и волхв, выпучив глаза, пустился вокруг измученной, избитой Невзоры вприпрыжку.       — Ля-ля-ля, не вырвешься! Тра-ля-ля, в моей ты власти, что хочу, то и делаю! Ох-хо-хо-хо-хо!       Невзоре только и оставалось, что смеяться над ним. Это был смех сквозь мучительный кашель, сквозь боль в груди, сквозь удушье, но Барыка и впрямь был нелеп и смешон, когда наклюкивался своего грибного зелья. Она хохотала ему в лицо, и его веселье сменялось бешенством. Он бил её и душил, но она всё равно смеялась. Что-то ей подсказывало, что убить её он не посмеет.       Кто из людей мог исполниться сострадания к ней?.. Невзора знала только одного человека на свете — свою Ладушку. Но как встретиться с нею, когда колдовской круг не подпускал её к родному хутору? От его границы, возле которой она уже падала, сражённая отрывающей душу от тела болью, до дома оставалась ещё пара-тройка вёрст. Вспомнилось Невзоре, как Лелюшка подзывала свою возлюбленную на расстоянии, и она решила попробовать проделать то же самое.       Закрыв глаза, Невзора вызвала перед мысленным взглядом дорогой её сердцу образ сестрицы. Вот оно, ясное личико, лучистые глаза, полные доброго света чистой души — стоит только руку протянуть!.. Всю свою тоску, всю нежность посылала ей Невзора, и летел отчаянный зов через пространство быстрокрылой птицей.       «Ладушка, сердце сердца моего, душа души моей! Единственная ясная звёздочка во тьме жизни моей... Лишь ты — надежда моя, ты одна — луч мой путеводный. Приди, спаси меня! Или дай хотя бы поглядеть в очи твои...»       Она делала всё наугад, не зная толком, как Ладушка придёт к ней, как отыщет её. Она мысленно посылала сестрице образ того места, где она ждала встречи, и надеялась, что Лада как-нибудь доберётся. Но сжималось её сердце от тревоги: ведь сестрица никогда далеко из дома не уходила из-за слабенького здоровья. Сможет ли она, достанет ли у неё сил?.. Отправив зов, Невзора тут же об этом пожалела. Нет, уж лучше сидеть веки вечные в плену у Барыки, только бы с Ладушкой всё было благополучно!..       Невзора ругала и корила себя: ох, зря она сестрицу потревожила! Ежели с той что-нибудь случится, никогда, до конца жизни не простить ей себя. И с той же отчаянной надеждой, с которой охотница-оборотень отправляла зов, она теперь молилась, чтоб сестрица его не услышала.       Но сделанного не воротишь, и однажды ночью, бродя по болоту вокруг капища, Невзора услышала, как кто-то звал её по имени. Она замерла как вкопанная, узнав серебристый звон этого голоса... Это была Ладушка! Только она, никто другой.       В несколько бешеных прыжков Невзора очутилась рядом с нею, в последнем из скачков обратившись в человека. Ладушка стояла у кривого сухого дерева, измученно прислонившись к стволу, точно ей было тяжело держаться на ногах. В следующий миг надёжной и ласковой опорой для неё стали объятия Невзоры.       — Ладушка, милая, радость моя! — бормотала та, покрывая поцелуями лицо сестрицы. — Ты пришла! Как же ты отыскала меня?!       — Сердце меня привело к тебе, — со слабой улыбкой пролепетала та.       С ней произошли изменения: теперь Ладушка носила головной убор замужней женщины, но выглядела ещё более болезненной, чем прежде. Она истаяла, как свечка, и еле теплилось в ней дыхание, которое отрывисто долетало до уст Невзоры, как будто сестра долго бежала, а не шла.       — Я теперь в Гудке живу, — сказала Ладушка. — В семье мужа... Одну меня не отпускают, я тайком ушла! Ах, Невзорушка, изболелась моя душа о тебе...       — За меня не тревожься, радость моя. Жива я и здорова, как видишь. — И Невзора, бережно прижимая сестру к себе, думала: «Да ну его к лешему, это заклятие. Лишь бы она домой дошла». А вслух сказала: — Не надо было приходить тебе, моя родная. Скажи мне, где ты живёшь, и я отнесу тебя назад.       — Нет, я должна была прийти, должна была увидеться с тобой! — Ладушка обвивала слабыми руками плечи Невзоры, тянулась к ней бледным лицом. — Знаю я, что с тобой случилось, батюшка рассказал... Много раз рвалась я в лес — искать тебя, но не пускали меня.       — И правильно делали, свет мой, — проговорила Невзора, с тревогой и болью чувствуя, что сестра еле держится на ногах и почти висит в её объятиях. — Не дойти б тебе, не по силам тебе такой путь. Как здоровье твоё?       — Всё у меня хорошо, родненькая, — ласково, чуть слышно шевельнулись губы Ладушки. — Дитятко вот даже сумела выносить и родить. Не так уж я слаба, как ты думаешь!       Грея дыханием её щёку, Невзора закрыла глаза и улыбнулась.       — Кто? Дочка или сын?       — Дочурка...       — Умница ты моя, Ладушка. Пусть у тебя и дитятка всё будет хорошо и впредь.       А Лада, уставившись на отпечаток ладони у сестры на шее широко распахнувшимися глазами, пробормотала:       — Что... что это у тебя?       Не успела Невзора ответить: потянувшись к отпечатку рукой, но так и не коснувшись его, Лада дёрнулась, словно пронзённая невидимой стрелой. Она задышала тяжело, а потом её дыхание замерло, словно перехваченное удавкой боли. Захрипев, она зашаталась и повисла в руках Невзоры.       — Лада, Ладушка! — звала та испуганно.       «Зря потревожила, зря позвала», — язвила её душу горькая вина. И без того-то негусто сил было у сестрицы, а рождение дитятка их, видно, совсем подточило; а ко всему прочему ещё она, Невзора, со своим зовом, будь он неладен!       — Ладушка, держись! Сейчас...       Подхватив сестрицу на руки, она помчалась с нею в теремок к волхвам. Громким криком она разбудила всех:       — Помогите! Помогите ей, исцелите её! Дайте снадобье хоть какое-нибудь!       Чур с Бетелей зажгли светильники. Рассерженный тем, что его сон прервали, Барыка спускался по лестнице.       — Чего орёшь, как резаная?       — Да помоги же ей! — вскричала Невзора.       Голова Ладушки была безжизненно запрокинута, и душа женщины-оборотня заледенела... А Барыка промолвил:       — Ей уже не поможешь.       Померк свет, точно небо обрушилось и придавило собой Невзору. Нет, это она, обезумевшая, кинулась на волхвов, чтобы разорвать их, чёрствых и бездушных, в клочья, но незримый удар Барыки опрокинул её.       — Успокойся! Не бузи! — ледяным отрезвляющим потоком обрушился на неё его голос. — Ничего уже сделать нельзя. Мёртвую не подымешь.       — Ладушка... Сердце сердца моего... Душа души моей...       Померк свет, и Невзора погрузилась в холодный мрак.       «Ты, это ты убила её!» — кричал отец, когда она принесла Ладушку домой: не зная, где дом сестрицы в городе, только к родительскому крыльцу и смогла она дойти. Осталось на ней заклятие, но Ладушка всё же свершила чудо, расширив колдовской круг на несколько вёрст. «Ох, беда, ох горюшко!» — выла мать. А братец Гюрей наградил Невзору шрамом, когда яростно тыкал в неё вилами. Но и она его когтем зацепила. Рана зажила, но глаз на той стороне с тех пор стал косить.       Пелена мрака лежала на её душе, мир утратил цвета уже давно, с тех пор как она перешла на сумеречный образ жизни, но теперь цвета умерли и в её сердце. Ей стало всё равно, в плену жить или на свободе.       Этот мертвенный сон оборвался спустя годы, когда девчонка-воровка с васильковыми глазами силой своего горячего сердца развеяла заклятие. Пробудилась Невзора, но мир без Ладушки был тёмным и холодным местом для жизни. И она зажгла в себе новую искорку света — Смолко, кровь от крови своей и плоть от плоти. Как Лелюшка заманивала девушек, так и Невзора приманила парня — человека. Ей хотелось, чтоб в её дитятке было больше людского. Чтоб и у него было человеческое сердце.       Крошечный ротик сосал её грудь, а она с усмешкой вспоминала, как какой-то мальчишка блевал с дерева на шапку стоявшему внизу мужику: так юного ротозея впечатлила гибель Барыки на капище. За все мучения отплатила волхву Невзора, сполна расквиталась, вкусив его крови.       Прячась от дождя в брошенной медвежьей берлоге, она укачивала сына и мурлыкала колыбельную. Вспоминались ей полные ужаса глаза Лебёдушки — самой юной из жертв, предназначенных ей для задабривания Маруши и спасения Гудка от морового поветрия.       «Тише, голубка, не плачь, — мыслеречью сказала девочке тогда Невзора, облизав белое от страха и солёное от слёз личико широким розовым языком. — Жить все будете, никто вас не убьёт».       Девочки-жертвы остались жить, а оторванные головы Барыки и его учеников скатились в болото. Лебёдушка собирала потом клюкву в серый пасмурный денёк, а из-за стволов показался Марушин пёс со шрамом на морде. Но девочка его не испугалась, подошла и обняла за шею. А он снова облизал ей лицо, как тогда, у жертвенника на капище.       Смолко сладко посапывал на руках у Невзоры, наевшись жирного волчьего молока. Тихо, сухо было в берлоге, а снаружи шелестел дождь.

* * *

      — Бабушка Невзора, а Первуша мои пирожки съел! — прибежала маленькая Брунка — такая же золотоволосая и синеглазая, как её мать, Люта.       Невзора, отложив пару кожаных чуней на меху, которую она шила, рассмеялась и обняла внучку. Личико у малой было до того расстроенное, что хоть плачь вместе с ней, но женщина-оборотень предпочла улыбнуться.       — Это ничего, моё золотце, матушка ещё напечёт. Не горюй.       Уже несколько лет прошло с тех пор, как улетели Светланка с Цветанкой на ковре-самолёте; за это время навестили они Невзору раза три или четыре, познакомились с новыми членами семейства-стаи: Люта привела в дом с Кукушкиных болот мужа, Свегельда, и у них родилось вот это чудо, которому не досталось пирожков. Двоюродный братец Брунки, Первуша, уродился в своего отца, Смолко — такой же тёмной масти.       Напрасно Брунка горевала: Люта вынимала из печи новые пироги. И хоть рядом крутился прожорливый Первуша, свою долю она получила.       Закончив шить чуни, Невзора отдала их невестке Свемеге на вышивку. У той был уже приготовлен бисер и бусины, и она принялась за кропотливую работу. Брунка подсела рядом и стала смотреть, как рождается из-под иглы и ловких пальцев узор.       — Красивая обувка получается. Кто её станет носить, рад будет, — сказала мастерица вышивки Свемега. — Продадим чуни в городе — будет у нас мука для пирогов, маслице, яйца да крупа, чтоб кашу варить.       Белый лён её волос, схваченный через лоб лентой-очельем и заплетённый в толстую косу, ловил мягкие отсветы печного огня, а под просторной рубашкой выступал живот: они со Смолко ждали новое пополнение. Тесновато стало в лесном домике, и Смолко со Свегельдом возвели из брёвен пристройку — такую же по величине, как основное жилище. Чтоб не бегать за водой к ручью, они выкопали колодец, а на светлой полянке разбили огород. Последний пришлось обнести забором — чтоб зайцы капусту не погрызли, а от птиц сверху натянули сетку из тонкой бечевы.       Сидя на крылечке, Невзора задумчиво блуждала взглядом по озарённым солнцем верхушкам деревьев. Мир из сумрачного снова стал цветным, с тех пор как к ним вернулось дневное зрение, румянец рассветов и янтарь закатов уже не причиняли боль глазам и услаждали взор. Чего ещё ей желать? Смолко — её первенец, её гордость. Уже муж и отец, искусный охотник и мудрый знаток леса с мужественной, ясной душой; дочь Люта — лесная красавица, хозяйка, жена и мать. Ну а внуки — радость её сердца, лучистая и тёплая.       Да, вернулись краски и в мир, и, наверно, в её душу.       Сын и зять возвращались с охоты. Вдвоём они тащили привязанную к жерди добычу: серьёзный, деловитый Смолко — впереди, а русоволосый и голубоглазый Свегельд — у заднего конца палки. А вместе с ними, опираясь на дорожный посох, шагала девушка — скромно одетая, с тёмной и блестящей, как соболий мех, косой. Её пригожее личико озарялось кротким светом улыбки, которая пряталась в уголках губ, а за спиной она несла небольшой узелок.       Не ошиблось ли сердце, не лгут ли глаза? Поднимаясь на ноги, Невзора боялась поверить...       — Ну, вот мы и дома, — сказал девушке Смолко. — А вот и матушка нас встречает. Матушка, эта девушка сказала, что тебя ищет. Её Ладой зовут, и она говорит, что вы с нею родня.       Те же тёплые очи, те же волосы, родные черты милого личика... Но как такое могло быть? Невзора не сводила взгляда с гостьи, а сердце дрожало, как осиновый лист на ветру. Девушка приблизилась, и её волосы мягко засияли, когда их погладили косые лучи клонившегося на закат солнца. Она что-то сжимала в руке — какую-то деревянную фигурку.       Оленёнок.       Лукошко земляники, дождь, сумрак печной лежанки. «Сделай мне оленёночка...»       Рука Невзоры поднялась и коснулась нежной девичьей щёчки.       — Я внучка твоей Ладушки, — сказала юная гостья, вложив деревянную фигурку Невзоре в ладонь. — И звать меня тоже Ладой. Матушка моя померла при родах, батюшка в войну погиб. А я — травница и ведунья. В Зайково старой знахарки не стало — теперь я буду вместо неё.       Невзора до боли стискивала оленёнка, а её губы беззвучно шевелились: к ним из сердца рвались давно похороненные слова.       — Скажи мне то, что хочешь сказать ей, — улыбнулась Лада. — Я всё знаю о ней и о тебе, её душа мне всё поведала.       Глядя в эти родные, ласковые глаза, в которых мерцала не по годам глубокая, чуть грустная мудрость, Невзора пробормотала:       — Ладушка... Сердце сердца моего, душа души моей.       Лада легко и радостно шагнула в её объятия и склонила головку ей на плечо. Даже запах её волос был таким же, и Невзора в светлом ошеломлении гладила их густой шёлк пальцами. Дыхание сбилось, будто перехваченное могучей, но мягкой лапой, и тёплые слезинки увлажнили ей ресницы.       — Матушка, — тронул Невзору за локоть Смолко. — Что ж ты гостью на пороге держишь, в дом не зовёшь?       — Твоя правда, сынок, — смахнув слезинки, проговорила та. — Заходи, Ладушка. У нас как раз пироги подоспели.       Гостья не смутилась, не испугалась, войдя в семейство оборотней. Не по летам зрелое, всезнающее спокойствие сквозило во всех её мягких движениях, во взгляде светло-карих, золотистых глаз. Невзора тонула в них душой и сердцем, и они будто держали её в любящих объятиях, не давая сорваться в бездну рыдания.       — Родные мои, это внучка моей сестрицы Ладушки, — с трудом совладав с голосом, сказала она.       К ужину пришёл брат Гюрей. Уже давно истёк срок его пастушьей службы, возложенной на него в наказание за воровство скота у жителей Зайково; растаял на его горле светящийся узор-ошейник, который не давал ему зариться на чужое добро. Однако же, помирившись с людьми, он так и остался в пастухах.       — И откуда ж ты взялась — такая юная, и уже ведунья? — спросил он гостью.       — Странствовала я с юных лет, — ответила Лада кротко и учтиво. — В разных городах и сёлах побывала, много повидала. Две ведуньи со мной даром поделились, две наставницы было у меня.       Долго они разговаривали в этот тёплый, безмятежный вечер, и не могла Невзора насытиться беседой. Так бы и глядела на Ладушку, так и любовалась бы, да гостье с дороги отдых нужен был. А к Невзоре сон не шёл, и она присела на крылечке, где днём чуни шила, и устремила благодарный, чуть затуманенный слезой взгляд к чистым звёздам. Какое же счастье они ей послали!       А тихое, окутанное ночной прохладой счастье присело около неё и прильнуло доверительно к плечу. И вновь всё сладостно вздрогнуло в Невзоре, когда маленькая лёгкая рука тепло легла на её руку, а очи в сумраке улыбнулись ей утешительным приветом от той, первой Ладушки.       — Ты говорила, что душа её тебе всё рассказала, — начала женщина-оборотень, а потом слова смолкли, потерялись в звёздном шатре.       — Я с детства духов вижу и слышу, — ответила Лада. — Весь род наш помогает мне, мудрость даёт, оттого и ведаю я более, чем прочие люди. Оттого и ведуньей зовусь.       — Значит, это сестрица Ладушка тебя ко мне послала? — Невзора смотрела на её изящные ножки в стоптанных лапотках, истёртых на многих пыльных дорогах, и думала, что надо бы непременно добротные чуни ей сшить. А к зиме — сапожки меховые и шубку изладить. Смолко пушного зверя добывать великий мастер, набьёт соболей ей на хорошенькую шубку.       — Любовь её к тебе теперь в моём сердце живёт, — серебряным бубенчиком прозвенел в ночной тиши голос Лады. — И ты люби меня, как её любила.       — Радость ты моя, сердце сердца моего, — выдохнула Невзора тёплую соль слёз, касаясь губами виска девушки.       Лада поселилась в Зайково. Старая знахарка померла, и она заняла её место. Сперва люди с сомнением качали головами: «Уж больно молодая», — но скоро новая травница доказала, что дело своё знает не хуже. А если чего и не знает, у духов спросит. И вещи пропавшие она отыскивала, и людей сгинувших, и прошлое видела, и в будущее могла заглянуть. И вышивкой колдовской она владела. Полюбили её все в селе, шли к ней за помощью, а она и впрямь помогала. Своего родства с лесным семейством Невзоры она не скрывала и их у себя в гостях принимала, да и сама к ним хаживала. Понемногу люди привыкли и уж не удивлялись, когда видели на улице кого-то из них. Ну, соседи и соседи. Ну и что ж, что с волчьими ушами? У пастуха Гюрея, вон, тоже зубы да уши. Ничего, пасёт стадо, до сих пор ни одной тёлки, ни одной овечки чужой не сожрал. Страшен уж только очень — оно и неудивительно, что холостяк до сих пор. Кто ж за такого замуж пойдёт? Но всем на удивление этот неказистый собою оборотень жену себе на Кукушкиных болотах взял — слегка перезрелую девицу по имени Сварга. Ну, как взял? Понесла она вдруг дитя; родные стали допытываться, кто набедокурил, она указала на Гюрея. Отец девицы ему морду слегка разукрасил, Невзора тоже прижала братца к ногтю — не отвертелся проказник, во всём сознался и вскоре женатым был. Опять пополнилось лесное семейство. Мужчины стали подумывать насчёт ещё одной пристройки к дому, а потом и занялись её возведением.       — Отчего ж и ты себе не найдёшь кого-нибудь по сердцу? — спросила как-то молодая травница Невзору.       — Устало сердце моё. Бесплодное оно, не родит любовь, — задумчиво щурясь вдаль, ответила та.       — Так уж ли оно бесплодно? — улыбнулась Лада — проницательно не по годам, будто стояла у неё за плечами тысячелетняя лесная премудрость. — Девушку тебе хорошую надо, вот что.       — И что, есть у тебя такая на примете? — усмехнулась Невзора.       — Есть, — кивнула та. — Никого у неё нет близкого, чтоб душу открыть, печаль свою поведать — мне вот только и открылась. Добрая она и доверчивая. Её в своё время одна женщина-оборотень соблазнила — рыжая такая. Поверила она волчице, а та обманула и сбежала — и ищи её, как ветра в поле, да только слава-то дурная к девушке приклеилась. Кое-как её за вдовца пожилого сосватали. Да не ладно жилось им, муж суровый был, неласковый, придирался ко всему, всем был недоволен. Да ещё и руку подымал. Впрочем, недолго они прожили: захворал муж вскоре и слёг. Ухаживала она за ним до самой его кончины. Осталась молодой вдовушкой.       — Уж не Лелюшкой ли ту рыжую волчицу звали? — хмуро догадалась Невзора. Похоже, её давняя знакомая была жива-здорова и промышляла своё пропитание прежним способом.       Лада только кивнула.       — Здоровье вот только у Забавушки пошатнулось, — сказала она. — Угасает она, тает, как свечка. Пыталась я её травками лечить, да иное ей нужно лекарство, более сильное. Только у тебя оно есть. Кровь оборотня на ноги её подымет и силы ей вернёт.       Вышеописанную молодую вдовушку она Невзоре показала издалека: тонкая и поникшая, как печальная ивушка у воды, с огромными карими глазами, та возилась в своём огородике. Часто отдыхала, присаживаясь у грядки: видно, худо себя чувствовала, но работала, преодолевая немощь. Жила Забава в старой избушке на окраине села, с соседями была приветливой и кроткой.       — Доброе дело сделаешь, коли дашь ей своей крови и тем исцелишь её, — сказала Лада. — Я скажу ей, что ты придёшь, подготовлю.       — А поверит ли она опять Марушиному псу? После того обмана-то? — усомнилась Невзора.       — Тебе — поверит, — улыбнулась Лада. — У тебя глаза честные.       Забава поднялась и снова принялась дёргать сорняки. Видно было, что тяжело ей давались самые обыденные дела. Поглядев на неё, Невзора перевела взгляд на взбухшие жилы на своей руке, в которых текло лекарство. Много раз резал их Барыка, шрамы так и остались напоминанием о времени, проведённом в неволе у волхва. Забава опять присела на землю и измученно закрыла глаза. Брови Невзоры сдвинулись, губы сжались. Она потирала пальцами место будущего надреза — ещё одного среди прочих, но сделанного по доброй воле и с благим намерением. Жалко ей, что ли, нацедить чашку крови? Рана тут же заживёт, а бедняжка будет здорова.       Поглядев на себя в миску с водой, задумалась Невзора: в воде отражалось угрюмо-суровое лицо со шрамом, глаза — может, и честные, но очень уж жёсткие, мрачные, неистово-волчьи; волосы растрёпанные и спутанные, а на щеках росли клочки шерсти — когда-то чёрной, а теперь сивой, с проседью. Робкой казалась Забава с виду, как бы не испугалась. Перед тем как идти к ней, Невзора раздобыла одёжу поприличнее да понаряднее: высокие сапоги с щегольскими складочками на щиколотках, порты, кафтан с кушаком, а рубашку вышитую ей Лада подарила. Волосы Невзора вымыла и, морщась, расчесала-распутала. Наточив охотничий нож до смертельной остроты, она разделалась с сивой порослью на щеках. Гладко выбритое лицо стало выглядеть уже не таким диким и зверским, но всё равно оставалось суровым. С глазами ничего не поделаешь — уж какие есть. А один из них ещё и косой.       Забава о её приходе была предупреждена, а потому открыла ей дверь без удивления, хоть и с робостью. Бедно было у неё в доме, но опрятно и чисто прибрано. Пахло сушившимися под потолком вениками из трав, топилась печка, висели на стенах связки лука. Сама хозяйка была в простой застиранной рубашке, тёмной юбке с передником, а косы прятались под повойником и платком. Вблизи её лицо оказалось измождённым и бледным, но ещё не угасла на нём тонкая, печальная краса. В девичестве она, вероятно, была чудо как хороша.       — Здравствуй, — сказала Невзора. — Я разговоры разговаривать не умею, потому давай сразу к делу. Есть миска у тебя какая-нибудь?       Забава вскинула на неё тревожные тёмные очи, но миску деревянную подала. Присев к столу, Невзора вынула нож — тот самый, которым скребла себе щёки — и надрезала запястье. Густая кровь ручейком заструилась в посудину, а Забава мертвенно побледнела — даже губы посерели.       — Не бойся. Выпей. — Невзора замотала руку тряпицей, а миску протянула Забаве. — Коли выпьешь, хворь отступить должна.       Не сразу решилась Забава — долго медлила, то поднося сосуд ко рту, то отводя. В горле у неё клокотало, рот кривился и дрожал. Невзора, нажав на миску снизу, покончила с её колебаниями: край посудины стукнулся о зубы женщины, тёплая кровь обагрила её бледные губы.       — Пей, голубка, — стараясь придать хрипловатому голосу ласковое звучание, сказала Невзора. — Пей единым духом. Не бойся ничего.       Выпив, Забава зашаталась, точно деревце подрубленное. Быстро поставив опустевшую миску на стол, Невзора подхватила женщину на руки и отнесла на лежанку, застеленную лоскутным одеялом — стареньким, штопанным-перештопанным.       — Помираю, кажись, — слетел с губ Забавы тихий шелест. Зубы всё ещё были розовыми от крови.       — Нет, милая, здорова будешь.       Наверно, ласка была бы сейчас преждевременной. Невзора не погладила эти впалые, восково-бледные щёки, лишь сдержанно поправила подушку под головой Забавы.       — Значит, оборотней не боишься? — усмехнулась она.       Получился как бы намёк на ту давнюю связь, и Забава, будто её кнутом стегнули, страдальчески закрыла глаза и отвернулась.       — Нет, моя хорошая, я тебя не сужу. Мне это неважно. — Не зная, как загладить неловкие слова, Невзора повернула её лицо к себе, заглянула в глаза, приподняла угол своего жёсткого рта. — Мне тебя подруга твоя, Лада, сватает. Сводница этакая... Говорит, хорошая ты. Я её мнению доверяю. Она просто так болтать не станет. Пойдёшь со мной жить?       Забава только ресницами затрепетала. Её дыхание ещё подрагивало от выпитой крови, в теле происходила какая-то борьба. Невзора легонько сжала тонкую, хрупкую руку с голубой сетью выпуклых жилок и торчащими косточками запястья, накрыла сверху другой ладонью.       — Ты не бойся меня. Я тебя не обижу и не обману. Я ж не ради баловства пришла, а в жёны тебя позвать. Моё слово надёжное: коли возьму к себе, то уж не брошу. Беречь стану, руки на тебя не подыму.       — Страшная ты... — Забава зябко дрожала, но в её зрачках зрело что-то новое — тёплые искорки, как от печного пламени.       — Да, на вид я зверь зверем, — согласилась Невзора без обиды. — Вроде и красоту наводила, старалась... Что поделать — нового лица не вылепить, уж какое есть. Только ты по виду-то не суди. Бывает и так: лицо пригожее, а душа гнилая. И наоборот тоже случается: облик жуткий, но сердце — человеческое. Семья у меня есть: сын, дочь, брат, две невестки, зять, внуки. Супруги только не хватает — половинки моей. Подумай, голубка. Через седмицу за ответом приду. Выздоравливай.       Легонько поцеловав Забаву в лоб, она ушла. Дома она предупредила, что их семья, возможно, вскоре в очередной раз пополнится. Она была главой их маленькой стаи, ей не перечили. Только Гюрей на правах старшего брата спорил порой, но так, не всерьёз — лишь бы поворчать. Сам он на вожака не тянул, нрав у него был мрачный, брюзгливый, но по своей сути — подчиняющийся более сильной воле. Он буркнул что-то насчёт тесноты, но его никто не поддержал, и он смолк.       — Может, ещё и не согласится, — сказала Невзора.       За семь дней щёки опять заросли, и она снова выскребла их до синевы, передние пряди своей непослушной гривы заплела в тонкие косицы, к которым прицепила алые деревянные бусины, а лоб обвязала очельем с пуховками из заячьих хвостиков на висках. В заострённые звериные уши вдела янтарные серьги, обулась в красивые сапоги и снова затянула на поясе яркий кушак. Спросила у дочери:       — Что, всё равно я страшная, дитятко?       Люта засмеялась:       — Матушка, ты самая лучшая!       — Так то — для тебя, — усмехнулась Невзора, поцеловав её. — А вот избранница, кажется, меня боится.       — Ничего, поближе тебя узнает — перестанет бояться. И полюбит, — с уверенностью сказала дочь.       Была Люта наполовину навья, и что-то иномирное порой сквозило в ней. Её, пригожую и светлую обликом, улыбка красила ещё больше, а у Невзоры, сколько ни старайся, сколько ни криви неподатливый, твёрдый рот, всё выходил оскал волчий. Ничем не смягчалось свирепое лицо, и шрам не спрячешь, да и глаза другие не поставишь. Сколько ни наряжайся, сколько ни прихорашивайся, миловидной стать не получалось. Волка и в овечьей шкуре клыки выдают.       Дверь ей открыла преобразившаяся Забава. Невзора обомлела, увидев на пороге вместо угасающей, печальной вдовы цветущую молодую женщину. Кровь оборотня сотворила с ней чудо: на щеках рдела мягкая утренняя заря, глаза сияли уютными искорками домашнего очага, стан выпрямился, поступь наполнилась живой быстротой. Начавшая блёкнуть краса распустилась, расцвела с новой силой, а в глубине нежно-застенчивых глаз раскрывалась светлая, умеющая любить душа. Забава воспрянула, словно цветок, который полили, удобрили и обласкали.       — Рада, что полегчало тебе, голубка, — только и проговорила женщина-оборотень, залюбовавшись невольно и ощутив прилив тепла к сердцу. — Ожила, похорошела.       Наверно, ласковое восхищение отразилось в её взгляде, потому что Забава засмущалась, отведя глаза и чуть отвернув голову. Но то было не пугливо-неприязненное смущение, а женственно-игривое, приглашающее, в нём маленьким тонким лучиком мерцала-переливалась робкая благосклонность. Уголки её губ дрожали, ресницы порхали бабочками, и в душу Невзоре закралась вдруг улыбка: «Это что ж, заигрывает она со мной?» «Ах ты... пташка», — вертелось на языке, но это словечко, должно быть, употребляла Лелюшка, и оно не годилось. Невзора молчала, перебирая все ласкательные слова и никак не находя подходящего.       — Да, вернулось ко мне здравие... Благодарю тебя, — пролепетала Забава тихо, с улыбчивым светом в глазах.       — Ну что? Каков ответ твой? — усмехнулась Невзора.       Забава помолчала, пряча взгляд, потом вскинула ресницы, потрогала косички своей клыкастой целительницы, поиграла бусинами на них.       — Согласна я. Бери меня в жёны.       — Ну, коли согласна, так поцелуй меня, невеста моя.       Усмешка мерцала только в глазах Невзоры, а губы оставались сжатыми. Склонившись, она приблизила их к тёплым, трепещущим устам Забавы. Их нежное, как весенний ветерок, дыхание касалось её сурового рта, а она терпеливо ждала, не торопя Забаву. Приблизив губы ещё чуть-чуть и приоткрыв их, она наконец ощутила робкую влажную ласку. Невзора приняла её тихонько, чтоб не спугнуть; осторожно заскользила ладонями вокруг гибкого стана Забавы, привлекая к себе ближе. Только ощутив лёгкие объятия женских рук на себе, она проникла поцелуем глубже, завладела робкими устами, догнала и поймала испуганно отпрянувший язычок. Она прижала Забаву к груди, посылая ей мыслеречь: «Не бойся, голубка, верь мне», — и та доверилась, прильнула, отвечая на поцелуй и устремляясь ему навстречу. Она трепетала, её сердце колотилось, и Невзору обожгло ласковым огнём желания.       — Сладко ты целуешь, — прошептала Забава, когда их губы разомкнулись. — И в объятиях твоих мне хорошо.       В следующий миг её ноги оторвались от пола: она очутилась на руках у Невзоры.       — Вот так носить буду, — сказала женщина-оборотень. — Ножкам твоим озябнуть не дам, сердечко твоё не раню. Но и ты меня приласкай и согрей.       Губы Забавы заскользили вдоль её шрама, руки обвились вокруг плеч и шеи.       — У меня банька истоплена... Попарься, гостья дорогая.       — А ты меня веничком побалуешь? — улыбнулась женщина-оборотень.       На щеках Забавы рдели розовые пятнышки.       — И перину пуховую постелила — бережёную, ещё с приданого осталась, — добавила она чуть слышно.       На эту приберегаемую для торжественных случаев перину Невзора уложила Забаву — тоже торжественно, бережно и ласково, донеся от самой бани до постели на руках. Та застенчиво куталась в чистую нательную сорочку, но Невзора не позволила ей остаться одетой. Обе нагие, они переплелись в объятиях. Невзора окутывала и согревала Забаву своим телом, а та, прижавшись, скользила ладошкой по её плечу, по спине, изучала тугую броню мышц.       — Сильная какая...       — А у тебя косточки одни, — проговорила женщина-оборотень, боясь покрепче навалиться на выступающие хрупкие рёбра, обтянутые кожей. — Ничего, откормим.       Не умела она говорить приятные слова женщинам, что поделать... Но Забава, простая душа, кажется, не обиделась. Рука её поднялась и нежно помяла, почесала острое ухо Невзоры, потеребила шерстяную кисточку на нём. Женщина-оборотень пошевелила ухом, и Забава тихонько рассмеялась.       — Ой...       Чудесная у неё была улыбка, ясная, как летнее утро. Невзора, утробно урча, обнюхивала и щекотала носом её щёки и шею, а та всё не отставала от её ушей:       — Милые ушки...       Страшный дикий зверь приложил всё старание, чтобы в ласковых женских руках стать пушистым домашним псом. Он жмурился и урчал, когда его чесали и гладили, ластился и подставлял живот. Он разрешал женщине себя тискать, прятал зубы и когти, чтобы не напугать её. Он грел её на своей груди, оберегал, но не показывался ей, прячась в человеческом облике. Забава раскидала по подушке распущенные косы, разомлела от ласки, открылась и отдалась. Невзора приняла этот дар бережно, чувствуя в себе трепет рождения чего-то нового, нежного, ещё совсем маленького, как росточек, едва пробившийся сквозь землю.       — Сладко мне с тобою, — шептала Забава между поцелуями. — Вижу сердце твоё... Прости, что страшной тебя назвала. Не боюсь я тебя... Хочу быть с тобой. Быть твоей. И если ладой своей назовёшь — не будет для меня слова слаще...       — Ах ты, горлинка, — вздохнула Невзора, зацеловывая доверчиво тянущиеся к ней губы. — Берёзка моя тонкая...       Забава вдруг втянула судорожно воздух, прикусила губу и заплакала, прижимаясь мокрыми щеками к её лицу, и Невзоре в сердце нежно вошло невидимое остриё. Крепко прижав женщину к себе, она расцеловала её. Пальцы устремились вниз, заскользили в горячих соках, пробираясь в мягкое нутро. Забава ахнула, обвила рукой шею Невзоры, а другой скребла ей спину, впиваясь пальцами. Чем глубже и плотнее становилось проникновение, тем жарче отвечали её губы, поцелуй не размыкался ни на миг, осмелевший язычок уже сам шёл в наступление, хоть ещё и нуждался в поощрении, которым Невзора щедро его окутывала. Забава плакала от нежных слов, ей хотелось ещё и ещё: видно, изголодалась её душа по ним.       — Покажись в зверином облике, — попросила она.       — Не надо, милая. Не хочу тебя пугать, — сказала Невзора. А про себя подумала: Лелюшка даже в волчьей ипостаси была красивой, и девушки её не боялись, а вот она сама — страшилище, каких поискать. — Ты и от людского-то моего обличья робеешь...       — Я не испугаюсь! Нам ведь ещё жить вместе, — настаивала Забава. — Должна же я привыкать.       — Ну хорошо, смотри.       Огромное чёрное чудовище нависло над Забавой. Его широкие лапищи топтались и мяли постель вокруг неё, и она с ужасом в глазах отползла, извиваясь между ними, как змея.       «Ну вот, голубка, а говорила, что не испугаешься...»       — Нет, нет! Я не боюсь, — зажмурившись, воскликнула Забава.       Её протянутая рука касалась мохнатой морды. Зверь лизнул ей пальцы большим розовым языком и осторожно устроился в постели: она была маловата для него.       «Что ж ты глаза закрыла? Смотри, привыкай».       — Я... Я сначала так, на ощупь, — пролепетала Забава. Её руки, подрагивая, скользили по морде зверя. — Ушки... Милые. Пушистенький мой... Большой... Тёплый.       И, будто бы отчаянно бросаясь в пропасть, она кинулась к зверю, обняла и прижалась всем телом.       — Говори со мной... Говори слова ласковые!       «Глупенькая», — усмехнулся зверь.       Он щекотал её языком, обдавал жаром дыхания, утыкался мягким носом в ладони, а потом свернулся в кольцо и стал для неё пушистым ложем, в котором она устроилась, всё так же не открывая глаз и продолжая почёсывать ему за ухом.       «Не посмотришь на меня?»       — Я... Я сейчас привыкну. Я уже почти... Сейчас, ещё чуть-чуть.       «Трусишка».       Забава открыла глаза, и они со зверем встретились взглядами. Женщина, не мигая, смотрела на него, пока её веки не затрепетали в обморочной слабости и она не обмякла, лишившись сознания. Взгляд оборотня человеку было непросто выдержать. Видя, что с неё довольно, Невзора перекинулась и уже в людском облике сжала Забаву в объятиях, привела в чувство поцелуями.       — Ну, всё, всё, голубушка. Успокойся. Поглядела — и будет с тебя.       Та долго дрожала, понемногу согреваемая лаской. Невзора, пропуская меж пальцев пряди её распущенных кос, с грустью думала: может, не мучить её, отпустить, если она так боится? Трудно ей будет в семье оборотней.       — Голубушка, может, не надо? Принуждать я тебя не хочу. Страшишься ты меня, а значит, любить не сможешь. Обращать же тебя в Марушиного пса у меня рука не подымется.       Забава тихо вскрикнула и закрыла лицо ладонями. Невзора вздохнула.       — Мне лучше уйти, милая.       — Нет! — И Забава обвила её шею руками, отчаянно прильнула и заплакала. — Прости мне мою слабость духа! Я лишь на миг оробела, больше этого не повторится... Я ведь твоё сердце вижу! И добро твоё чувствую. Люба ты мне! Человеческое у тебя сердце — человечнее, чем у иных людей. Не уходи... Не оставляй меня.       Глухо зарычав, Невзора высвободилась из объятий. Горькие сомнения встревожили зверя, и не до ласки ему сейчас было, не до нежностей. Он отрывал от себя руки женщины так мягко, как только мог, чтоб не сделать больно.       — Пусти, Забава.       — Не уходи, Невзорушка, — рыдала та.       Невзора одевалась. Сердце рвалось на части, зверь щетинился, напряжённый, как тетива, и не желал прикосновений. Обувшись и затянув кушак, женщина-оборотень стремительным шагом вышла из дома. Вслед ей неслись рыдания Забавы.       Уже в лесу она остановилась: взгляд застилала пелена, перед глазами стояла Забава с полными слёз прекрасными очами и тянула к ней руки, звала и умоляла. Зверь заметался, рыча и скалясь, из груди рвался вой.       Земляника щекотала ей пальцы и ласкала нюх сладким летним духом. Отпустив на волю тяжкий стон, Невзора принялась собирать спелые ягодки в горсть, а потом бросать себе в рот.       Когда она толкнула дверь и вошла, Забава лежала, свернувшись калачиком, на измятой постели. Услышав шаги, она встрепенулась и с криком радости бросилась к Невзоре, обняла и повисла на ней. Слёзы тёплыми каплями падали Невзоре на грудь.       — Ну всё, всё, моя хорошая. Не плачь. Я с тобой. Я обещала тебя беречь... Я держу своё слово. Позвать женщину в жёны, а потом отступиться — бесчестно. Прости меня, голубушка. Если я не слишком уронила себя в твоих глазах и твоё согласие ещё в силе, обними меня покрепче и поцелуй.       Поцелуи посыпались градом — влажные, солёные от слёз. Невзора, посмеиваясь, подставляла лицо и губы, а потом подхватила Забаву на руки, покружила и опустила на постель.       Снаружи громыхала гроза, полоща землю косым ливнем и озаряя сумрак вспышками молний. Забава вздрагивала от громовых раскатов, но улыбалась, время от времени выглядывая в окошко — беспокоилась, не побило ли градом её огородик. А Невзора с усмешкой наблюдала её беспокойство. Хотелось поймать её в объятия и прижать к себе — и так переждать непогоду.       — Ты — как это ненастье, — сказала Забава. — И грозная, и опасная... Но дождь поит землю влагой, и она рождает плоды. Так и моя душа ожила, встретив тебя.       — Может быть, я и опасная, голубка моя, но только не для тебя. — И Невзора привлекла её к себе, а Забава, прильнув к её груди, склонила голову к её плечу.       — Мне спокойно рядом с тобой.       Опять бабахнул гром, и всё сотряслось от этого раската, даже посуда звякнула на столе. Забава опять вздрогнула, но улыбнулась над собственным испугом, глянув в смеющиеся глаза Невзоры.       — Робкая я, что поделать, — вздохнула она. — Это великая сила — сила природы. Её нельзя не уважать. И в тебе есть такая сила.       — Эта сила никогда не причинит тебе зла, лапушка. — Невзора прильнула губами к её лбу.       — Я знаю, Невзорушка. — Забава доверчиво прижалась, перебирая косицы женщины-оборотня и играя бусинками. Её собственные распущенные волосы цвета собольего меха волнисто струились, спускаясь ниже пояса, и руки Невзоры, лаская спину Забавы, грелись под этим лёгким шелковистым плащом. — Я не боюсь тебя... Робею чуть-чуть, но это сродни уважению.       — Я не хочу, чтоб ты робела. Хочу, чтоб любила. И верила. — Невзора приподняла её лицо за подбородок, тихонько поцеловала в губы.       — Я верю тебе, Невзорушка. В твоём сердце нет коварства.       — Откуда ты знаешь, лапушка?       — Чувствую...       Гроза стихла, дождь редел, ветер утратил ураганную мощь и лишь слабо колыхал верхушки деревьев. Забава задремала, а Невзора бессонным стражем берегла её покой. Нежность крепла в сердце, и она уже не могла пойти на попятную, обмануть доверие.       Забава уснула крепко и сладко. За окном мелькнула тень, но Невзора не встревожилась: она знала, что это сын. Не дожидаясь стука в дверь, который мог бы разбудить Забаву, она впустила Смолко в сени.       — Что-то случилось? — спросила она вполголоса.       — Нет, матушка. Просто занёс гостинцы твоей избраннице. От нас. — За спиной у сына был мешок с мясом, а в руке — корзина лесных ягод.       — Хорошо, родной, оставь тут.       — Она согласилась?       — Да, сынок.       — Значит, скоро ты возьмёшь её в дом?       — Видимо, да.       — Она станет одной из нас?       — Если захочет. А если нет, останется человеком. Кровь оборотня даст ей здоровье и долголетие, и она проживёт с нами длинный век.       Невзора разрешила сыну потихоньку посмотреть на спящую Забаву, после чего он пошёл домой. А она, растянувшись на постели, любовалась лежащей рядом женщиной, слушала её тихое, безмятежное дыхание. Та приоткрыла глаза, но не вздрогнула, не испугалась, только улыбнулась сонно, и Невзора подгребла её к себе, окутала объятиями.       — Спи, спи, горлинка. Всё у нас будет хорошо и ладно. — И замурлыкала под нос: — Как на горе, как на горе рябинушка стояла... А красна девица в поре (т.е. вошедшая в брачный возраст — прим. авт.) любовь свою искала...       Совсем легонько, мягко и осторожно она коснулась поцелуем тёплых губ. Те почти не шелохнулись, только дрогнули сквозь сон, как бы отвечая. Больше не тревожа Забаву, Невзора и сама сомкнула веки, и вскоре дыхание её стало ровным и размеренным. А в окна опять скрёбся крошечными капельками дождь.