В стенах

Geoffnet ist die Tur — Ei wie sie schreien! Ich hore, die Mutter flehen, Der Vater schlagt auf mich ein. … Und niemand glaubt mir hier, Das ich todkrank Von Kummer und Gestank. (Rammstein — Klavier) Дверь приоткрывается — Ах, как же они кричат! Я слышу мольбы матери, А отец ударяет меня. … И никто мне здесь не верит, Что я смертельно болен От скорби и смрада. (Rammstein — Фортепиано) *** Когда Какаши вошел в кабинет, Итачи уже сидел все в том же красном кресле, что и всегда, обхватив локти тонкими пальцами, ссутулившись и смотря в окно справа от себя. Услышав звук открывающейся двери, он бесцветно взглянул на нее, так и не выпрямляясь. Я опять опоздал, подумал Какаши, садясь за стол и открывая свою папку. Опять. Это каждый раз так неловко, но, кажется, Итачи уже привык. А, к черту! Они уже все привыкли. Они привыкли, что ты как клоун всякий раз появляешься с этой идиотской извиняющейся улыбкой, мысленно добавил Какаши. — Прости, я опять опоздал, — не поднимая глаз, добродушно обратился он к Итачи. Тот, помедлив, снова отвернулся к окну. За ним во дворе по огромному зеленому газону, окруженному высокой белой стеной, гуляли другие пациенты. Все в белых, немного мятых пижамах. — Все в порядке, мне некуда спешить, — отозвался Итачи в такой же белой пижаме. Его голос как всегда был мягким и расслабленным, очень приятным, низким, глубоким. Какаши невольно усмехнулся, услышав его, и, наконец, выпрямился и поднял голову: стол был полностью приведен в рабочий порядок. — Как дела? — спросил Какаши и взял в руки свою коричневую фирменную ручку. Ох, им предстоит нелегкий разговор, самое время покрепче сжать что-то в руках, и неважно, пациент ты или врач. Итачи, например, до сих пор сжимает пальцами свои локти — к слову, самая частая его поза. И смотрит в окно на других. Но все слышит и всегда отвечает. — Нормально, — отвечает Итачи. — А у вас? — Тоже, — Какаши вздохнул и после этого отбросил со своего лица любую тень доброжелательности. — Начнем, — вежливо, но прохладно сказал он. Итачи повернулся и кивнул. Начнем. — Так, — Какаши прокашлялся и пробежался взглядом по своим бумагам, — сегодня наша последняя встреча. После нее мне надо будет подписать кое-какие бумаги. Ты ведь понимаешь, так? — Да, я понимаю, — все так же спокойно, вежливо и мягко ответил Итачи. Какаши исподлобья взглянул на него. Есть вещи — факты, — которые людям бесполезно отрицать. Например, то, что Итачи казался приятным человеком и вызывал у Какаши симпатию, даже несмотря на то, что он сделал. Но он располагал к себе своим поведением, голосом, понятиями и взглядами, и к концу их встречи Какаши иногда забывал о том, что он находится в психушке, и что он говорит с психом, убившим собственных родителей. Но с психом ли? Это Какаши и предстояло выяснить за десять сеансов их общения. Если признаться честно, кем бы Итачи ни был, но он меньше всего был похож на психа. Его речь, его реакции, его понятия, его поведение, его вид — хотя, пожалуй, только его болезненный вид придавал ему сходство с другими пациентами, — все это было нормальным. Итачи на первый взгляд был нормальным, несмотря на чрезмерную замкнутость и апатию, и никто никогда не подумал бы, что он псих. Но бумаги говорили иное. Бумаги говорили о том, что после психологической травмы, полученной в детстве, Итачи более десяти лет лечился у психиатров. Что он — одинокий человек без друзей. Что у него прочие отклонения, о которых Какаши хотел сегодня поговорить. Бумаги говорили, что Итачи психически нездоров уже больше половины своей жизни. Бумаги, а не он сам. Но даже если они не лгали, настолько ли Итачи нездоров, чтобы убить своих родителей? Чтобы после этого позвонить в полицию и признаться им? Чтобы дождаться их на кухне около трупов родителей и сдаться им добровольно? Чтобы молчать на суде? Чтобы оказаться здесь, где Какаши должен решить, куда завтра отправится Итачи — в тюрьму или в психиатрическую клинику? Какаши должен отбросить все симпатии. Он должен разобраться в этом деле. Он — врач, но еще он и представитель закона. Это его работа, так? Ведь они не друзья, сидящие в кафе или в клубе анонимных алкоголиков, так? Никаких симпатий. Только факты. И они говорят не в пользу Итачи. — Вчера мы говорили о том, что произошло, когда тебе было… — Какаши нахмурился, отыскивая нужные пометки в своих записях и бумагах. — Девять лет, — подсказал Итачи. Какаши кивнул, в эту же секунду найдя запись об этом. — Мы говорили о том теракте, который тебе пришлось пережить, и том, кого ты тогда спас едва ли не ценою своей жизни, так? — не дожидаясь ответа, Какаши продолжил. — После этого у тебя обнаружили отклонения в психике… — Если точнее, родители думали, что я получил психологическую травму, — спокойно пояснил Итачи. Он смотрел прямо перед собой, не выражая никакого интереса к этой беседе. — Стоило мне уединиться или молчать дольше обычного, они снова вели меня к врачам. И так бесконечно. — Да, мы вчера это уже обсуждали. Врачи подтверждали их опасения, между прочим, — вскользь добавил Какаши и тут же сухо прокашлялся, когда понял, что скорее убеждает в этом себя, чем Итачи. Прекрати. Это работа. Работа. Никаких симпатий. Ты хочешь помочь Итачи встать на путь истинный, он неплохой парень, хотя любых убийц вряд ли можно так назвать, но ты должен быть острожным, ведь ты подозреваешь, что он здоров, так? Работай. Просто работай. — Давай поговорим о том, кого ты спас в тот ужасный день, — скорее потребовал, чем попросил Какаши, но тем не менее попытался придать своим словам спокойный и убеждающий тон. Однако Итачи только покачал головой. — Мне не хотелось бы. Какаши снова повторил, но уже более твердо: — Давай поговорим о том человеке. Поговорим о Саске. Итачи несколько секунд испытующе смотрел в глаза Какаши, а потом вздохнул, поджав губы. Понял, что у него нет выбора. — Он - мой младший брат. — Так, — кивнул Какаши, словно они продвинулись в своем деле на сотню шагов и решили этим признанием все проблемы и вопросы. На самом деле, Какаши чувствовал себя так, как будто говорит с годовалым ребенком. Или пытается дать с рук угощение тигру-людоеду. Одно и то же, на самом деле. — Как у вас складывались отношения? Расскажи мне о том, как ты относился к Саске. — Хорошо. Он - мой брат, как еще мне к нему относиться? — все еще спокойно отвечал Итачи, хотя и неохотно. Он не любил обсуждать эту тему, об этом говорил не только вид Итачи, но и бумаги, которые лежали перед Какаши; например, на суде из него приходилось практически вытягивать все, что было связано с Саске. Но Итачи должен сегодня озвучить то, что написано в этих бумагах и что поможет Какаши вынести свое беспристрастное решение. — Что ты подразумеваешь под словом хорошо? — терпеливо спросил Какаши. Он прекрасно понимал, что сам бы на месте Итачи давно убил за такие вопросы, но тот все еще держался. Он вообще был удивительно терпеливым и сдержанным на всех встречах, как и на суде, и в день ареста — вообще всегда. Действительно, ненормальная невозмутимость, точно патология. Например, все, что Итачи сделал сейчас, это только подавил в себе напряженный вздох. — Я любил его. Я дорожил им. Он - мой брат. Мой младший брат. Вы бы не любили своего брата? — Да, — помедлив, согласился Какаши и мягко постучал кончиком ручки по столу, — но… как ты его любил? После этих слов Итачи понял, куда клонит Какаши и что его вынуждают сказать. Сделал глубокий вдох и выдох. Отпустил свои руки и больше не держался за локти. Скрестил пальцы на животе. В абсолютном молчании долго, внимательно всматривался в Какаши, пока вдруг не сказал подчеркнуто ледяным и вежливым тоном: — Вы хотите, чтобы я сказал, что спал с ним, так? Вам это очень интересно? У вас же написано об этом в ваших бумажках. — Итачи, — начал было Какаши, но его перебили: — Да, я спал со своим братом. Да, я трахался со своим братом. Да, я трахался с ним, вы это хотели услышать? — Я просто… — Мы трахались, спали, да, да, это было. Довольны? — Итачи, успокойся, мы просто разговариваем! Просто говорим, успокойся. Хорошо? Итачи тут же замолчал, словно почувствовал себя виноватым или пристыженным. Какаши тоже переводил дух, потирая лоб. Так, так. С психами надо говорить мягко и спокойно. Не переходить черту. Итачи нездоров. Он нездоров. И плевать, что Какаши пять минут назад думал, что Итачи здоровый. Он каждый день считает по-разному, он впервые в жизни ничего не понимает в своем пациенте, скорее всего, ничего не понимает и сам Итачи. Потому что болен. Конечно, болен. В девять лет чокнулся от вида разорванных тел и крови, почти вырвал брата из лап смерти, помешался на нем, спал с ним, сделал с родителями такое, что их долго приводили в порядок к похоронам, черт знает, что еще в его голове. Да, он болен. Но все равно было нечто, что не могло до конца убедить Какаши в этом. И это нечто был сам Итачи. — Простите, — уже спокойно произнес тот после минутного молчания. — У меня об этом каждый раз спрашивают, как будто мои признания о связи с братом вызывают ажиотаж. Как будто это доставляет особое удовольствие слушать. Какое это имеет отношение к нашему разговору? — Прямое. Ты же знаешь, что узнав о твоей связи с братом, врачи окончательно подтвердили, что ты психически нездоров, — сказал Какаши, просматривая свои бумаги и поднимая одну из них. — Ведь это поможет решить дело в твою пользу. Это в твоих интересах. Я только делаю свою работу и пытаюсь помочь тебе разобраться в себе. Прояви терпение, пожалуйста, больше к тебе никто не пристанет с таким вопросом. Как ваши родители узнали о вашей связи? — Просто увидели нас, — ответил Итачи. Он смотрел в пол, его руки спокойно лежали на его коленях. —Они думали, что я домогался до Саске. Я в итоге действительно заставил его сказать, что все так и было. Ему не нужны были лишние проблемы. — Но это было обоюдно? Итачи молчал. — Да, — наконец, кратко ответил он. В его все еще бесцветном голосе скользнуло нечто странное. После этих слов Какаши вдруг почувствовал себя очень неловко. Нет, он не ощущал себя так, словно бестактно рылся в чужом белье или впервые принимал в гинекологии пациентку. За свою жизнь он выслушал кучу идиотских признаний. Ему было неловко от другого. От какого-то странного чувства, которое он испытал к Итачи в этот момент. От того, что прозвучало в его голосе с этим коротким «да». От того, что никак не давало ему возможности окончательно решить судьбу Итачи. Впрочем, это не имеет значения. — Сколько вам тогда с Саске было? — спросил Какаши. — Мне двадцать два, а брату — семнадцать. — То есть, это было три года назад, — Какаши записал информацию и отложил ручку. Итачи все еще смотрел в пол. — Что сделали твои родители после того, как узнали о вас? — Ничего, — пожал плечами Итачи. Он поднял свои глаза и спокойно посмотрел на Какаши. Спокойно, так, как смотрят на товарища, говоря по душам в баре. Без зла, без радости, но просто, мягко, грустно. — Они сделали то, что сделает всякий родитель. Они отправили Саске учиться в другую часть страны, а меня записали на еще одни курсы терапии. Они запретили нам перезваниваться и переписываться. И мы этого не делали. Я не общался с братом и не видел его три года. — Ты ненавидел родителей за это? — осторожно спросил Какаши, сжимая ручку крепче. Теперь что-то подсказывало ему, что вот оно, вот причина их смерти, он наконец-то докопался до нее, хотя никто до него еще не делал это: Итачи не выдержал того, что их родители разлучили его с братом, поэтому убил их. Да-да, вот и причина, ведь если Итачи болен, то его психика неустойчива. Как и написано в заключениях — крайне неустойчивая психика. Это может его оправдать, к слову. Неплохо, Итачи! Но Итачи уже через секунду разрушил это предположение своими словами. — Нет, — покачал он головой и не то улыбнулся, не то усмехнулся. —Я никогда не винил их в этом. Я… — на этот раз Итачи по-настоящему улыбнулся, с укоризной глядя на Какаши. — Я не стал бы убивать их из-за этого. — Да, — выдавил Какаши, снова делая пометки и одновременно чувствуя себя полным идиотом из-за того, что его предположение в открытую опровергли. — А почему именно Саске? У тебя не было друзей, но с братом ты очень хорошо общался. — Со мной никто и не хотел общаться, все считали меня ненормальным, — неприятно усмехнулся Итачи. — А с братом мне было хорошо. Уютно. Я ощущал себя в безопасности. Ощущал себя человеком. — Но почему? — продолжал настаивать Какаши, ожидая четких и однозначных ответов. — Мне кажется, что ты что-то скрываешь. Нет? — Нет. Не скрываю. Все просто. Саске был единственным, кто не считал меня больным, — тихо ответил Итачи. — Вот и все. В этот момент нечто наподобие волны жалости и человеческого сочувствия накрыло Какаши, но он с усилием отогнал это от себя. Работа. Работа. Работа. Нельзя жалеть каждого больного. Нельзя оправдывать каждого преступника. Иначе не будет закона, справедливости и… и… К черту. — А ты считал себя больным? — Когда как, — честно признался Итачи. Какаши записал его слова. — Почему ты не любишь говорить о брате? — между делом спросил он, наконец, откладывая ручку. По лицу Итачи пробежала тень, но он тут же взял себя в руки. — Я не люблю говорить о том, чего нет, — прохладно сказал он, но Какаши мог поклясться, что слышал, как дрогнул голос Итачи. — Саске давно мертв. Говорить о мертвых не очень весело. — Мне не хотелось поднимать эту тему, но у меня нет выбора, прости, — сочувственно улыбнулся Какаши. Итачи рассеянно кивнул, ничего не ответив. Кроме прочих фактов, которые глупо отрицать, был еще один. Очень странный, смущавший Какаши. Факт понимания положения Итачи. Да, кем бы Итачи ни был и почему бы ни сделал то, что сделал, но его можно понять. Да, эту безумную связь с братом можно понять, и Какаши понимал ее вопреки всему. Итачи всегда был один. Все считали его психом, даже собственные родители — кстати, интересно узнать, с чего они взяли, что их сын болен? Он сказал им об этом? Какаши хотелось это знать, но этого он уже не узнает никогда. Возможно, изначально Итачи и не был болен, но из-за того, что ему внушали это, он и сошел с ума. Возможно, быть в себе ему помогал брат. Возможно, его отъезд ухудшил его состояние. Возможно, его смерть добила Итачи и отобрала у него всякую надежду на нормальную жизнь. Поэтому он сошел с ума? И сошел ли? Он не был болен все эти годы до смерти Саске, хотя его убеждали в этом, теперь Какаши считал именно так, но после смерти брата он сошел с ума? Это возможно? Да, возможно. Значит, Итачи можно отправить в клинику? Но если он убил родителей, будучи абсолютно в здравом рассудке? Просто ему надоело так жить? Я просто пытаюсь его оправдать, сказал сам себе Какаши. Он мне нравится, он не кажется мне ни психом, ни маньяком, ни мерзавцем, и я пытаюсь его оправдать. Я не должен. Мы не дошли до главного. Я не должен, но я хочу, потому что мне его жаль, псих он или нет. Потому что жить среди тех, кто считает тебя ненормальным, в сотни раз ужаснее, чем действительно быть ненормальным. — Давай ты расскажешь мне о себе, — предложил Какаши. Итачи с непониманием взглянул на него. — Но я же уже рассказывал о себе на нашей первой встрече, — удивленно ответил он, и это была первая его положительная эмоция за все то время, пока они общались. — Мне больше нечего добавить. — Да, но ты, например, не рассказал о том, что имел блестящие успехи в учебе. Неплохие достижения для постоянного клиента у психиатра, — заметил Какаши. Итачи только безразлично пожал плечами. — Многие великие гении были психически нездоровы. — А, так ты у нас непризнанный гений? Будущий Эйнштейн, Нэш или что-то вроде того, а? — пошутил Какаши и искренне улыбнулся. Итачи улыбнулся ему в ответ, так же просто и по-настоящему. — Я таковым себя никогда не считал, но иногда обо мне так говорили, — все еще с улыбкой ответил он. — Я просто любил учиться. Я не хотел быть гением. Быть лучшим — это самое ужасное, что может быть на свете. — Согласен, — кивнул Какаши и снова сделал пометку. Взглянул на все свои записи, отложил ручку и поднял голову. Оставалось самое важное. То, что должно расставить все точки над «и». — Итачи, расскажи мне о своих родителях, — просил Какаши. Итачи глубоко вздохнул, уголки его губ криво дернулись. Он снова сжал пальцами свои локти, плотно прикрыл глаза и откинулся в красном кресле. Некоторое время он молчал, явно не собираясь еще долгое время что-то говорить, глазные яблоки не шевелились под бело-голубыми полупрозрачными веками. — Итачи, — настойчиво позвал Какаши, снова перебирая пальцами свою ручку. На самом деле он и сам не понимал, что делает. Но при каждом разговоре с Итачи ему хотелось производить те действия, которые хоть как-то успокоят его и придадут ему сосредоточенность. — Рассказать о моих родителях или о моих отношениях с ними? — уточнил Итачи, все еще не открывая глаз. — Как пожелаешь. Неожиданно Итачи с готовностью кивнул и открыл глаза. — Они любили меня. Любили Саске. Даже слишком. Меня слишком, его — в меру, и ему в этом плане повезло, — сказал он, поглаживая большими пальцами сцепленных рук свои ладони. Они были бледные, с голубыми прожилками вен. Красивые руки, только изнеможенные. И как они смогли убить одновременно взрослого мужчину и женщину? Что придало им такие силы? —Они всегда думали, что я слишком себе на уме и замкнут. Возможно, так оно и было, но ведь все мы разные. Они не давали мне быть другим. Какаши, не прекращая слушать, кивнул и сделал пометки. — Когда мне было девять, то есть после теракта, они стали водить меня к психиатрам. Да, я не отрицаю, что был напуган тем, что увидел, но я понимал, что это жизнь. В ней есть и смерть, и ужас, и любовь, и сама жизнь. — Мы говорили вчера об этом, — снова кивнул Какаши, не поднимая головы и записывая слова Итачи. Тот сглотнул и снова автоматически схватился за свои локти, продолжая говорить: — Вначале я сопротивлялся. Я говорил родителям, что со мной все хорошо. У меня не было кошмаров, отсутствия аппетита и депрессий. Я был таким, как всегда. Я говорил об этом врачам и не хотел с ними общаться. Но это произвело обратный эффект: они все только убеждались в том, что у меня психологическая травма и я болен, я замыкаюсь, я становлюсь склонным к суициду… какая глупость. Каждое мое нежелание говорить о некоторых вещах и молчание воспринималось как катастрофа, как ухудшение. Моих родителей запугали тем, что если меня не водить на консультации, то я стану совсем ненормальным. Они не слушали меня, и я понял, что это бесполезно. Я перестал сопротивляться. — То есть, ты хочешь сказать, что не был болен изначально? — помедлив, уточнил Какаши, поднимая глаза. Его рука так и застыла, не дописав последнее слово. Итачи сам не понимает, что выносит себе приговор. — Думаю, что нет. Не знаю. Мне продолжать? Какаши кивнул и опустил голову. — Да, — тихо и хрипло попросил он, приготавливаясь продолжать делать записи. — Это продолжалось много лет, — Итачи попытался усмехнуться, но у него это не вышло. —Меня всячески уберегали от стрессов, говорили учителям, чтобы со мной обращались мягче, не разрешали надолго выходить из дома, следили за моими страницами в соцсетях, предпочтениями. Я был как будто в вакууме. Только Саске говорил, что это глупости, и я верил ему. Я верил ему и все равно жил как обычный человек, потому что он просил меня об этом. Я знал и ждал, что когда-нибудь он вернется и заберет меня. Он сделал бы это. Он хотел сделать это. Когда родители узнали, что у меня с Саске, они как будто сами сошли с ума. Они не обвиняли меня ни в чем, его не обвиняли, но стали вести себя так, словно я полный псих. Они даже хотели найти клинику, где я мог бы отдохнуть. Они окружили меня непонятной заботой, полным неведением всего, что происходит вокруг. Они… я уже говорил, что я три года ничего не знал о моем брате. Они даже не говорили о нем в моем присутствии. Никогда. Ни разу. Впервые я о нем услышал спустя несколько лет. Тогда, когда узнал от них, что он мертв. Случайно узнал. Подслушал, что его уже полгода нет в живых. А я, — Итачи замолчал, взглянул в окно и так же быстро отвернулся, как и взглянул в него. Его пальцы продолжали судорожно сжимать костлявые локти. — А я не знал и думал о нем как о живом эти полгода. Наверное, больше мне нечего рассказывать. Какаши отложил ручку, устало потер переносицу, прикрывая глаза. Итачи тоже молчал и смотрел на свои колени. Он выглядел спокойным после всего сказанного. Наверное, он уже свыкся с тем, о чем сейчас говорил. Спустя минуту затянувшейся паузы, Какаши скрестил руки на столе. Он внимательно смотрел на Итачи, а тот — все еще на свои колени. — Ты понимаешь, почему ты здесь? Почему тебя не осудили или же сразу не отправили в клинику? — Потому что вам надо убедиться в том, совершил я убийство родителей ввиду психического расстройства или же это было обычным убийством, — бесцветно ответил Итачи. Казалось, все это его не волновало. Казалось, его вообще ничто не волновало. — Правильно, а знаешь, почему нам надо в этом убедиться? — Какаши сделал вздох. Он должен быть сейчас мягким, но убедительным. — Потому что почти все то, что ты сказал мне сейчас, ты сказал на суде. Ты сам признался, что не был болен. Что врачи ошибочно полагали, что ты болен. Но мы не можем верить тебе на слово из-за всех этих свидетельств о твоей болезни. Ты должен помочь мне определить, что с тобой. Я хочу тебе помочь. Если ты действительно не в себе, ты должен получать уход, а если же нет — то я должен отправить тебя за решетку. Пока я склоняюсь к последнему. Я склоняюсь к последнему, несмотря на то, что сам бы чокнулся и убил бы тех, кто издевался бы надо мной столько лет, мысленно добавил Какаши. Но я не должен быть сейчас с тобой человеком, не должен быть врачом, коим я являюсь, я должен быть законом, и ты должен убедить закон в том, что ты болен. Ну же, Итачи, ну же. Ты решаешь свою жизнь, а не я. — Есть только одна вещь, которая повлияет на это решение, — продолжил Какаши, но Итачи все еще не смотрел на него, апатично рассматривая свою белую пижаму. Это раздражало. — Ты должен мне ответить, почему ты убил родителей? Что тебя подтолкнуло к этому? Итачи молчал, Какаши — тоже. Некоторое время. — Эй, — позвал он. В ответ — тишина. За окном по газону ходили среди трех медсестер другие сумасшедшие. Господи, когда же он уже покинет это чертово место? — Почему ты убил их? Ты помнишь это? — продолжал настаивать Какаши, давя на Итачи своим холодным, безэмоциональным голосом — голосом закона. —Они спровоцировали тебя? Или ты сделал это просто так, спустя столько лет? Не выдержал? Известие о смерти брата подкосило тебя? Ты ничего не сказал об этом на суде, ты сказал, что не помнишь, как делал это. Назови мне причину. Или ее нет? Итачи, наконец, поднял свою голову. Его глаза смотрели пусто, равнодушно, тускло и безжизненно. — Ты обещал мне не лгать на нашей первой встрече и ничего не скрывать, — напомнил Какаши, изо всех сил пытаясь сохранить невозмутимость. Хотя на самом деле ему хотелось силой выбить из Итачи признание. Хотелось заставить его кричать, беситься, плакать — что угодно, но пусть он только прекратит сидеть с таким лицом. Как будто Какаши больше всего волнует его дальнейшая судьба! — Я ни разу вам не солгал, — ответил Итачи. — Тогда ответь мне, и покончим с этим. Я очень рад, что ты откровенен со мной и рассказываешь больше, чем на суде. Скажи мне, почему ты их убил? — Я не помню, как я их убивал, — ответил Итачи. Ответил то же, что и на суде. Слово в слово. — Я только помню, что уже увидел, что они мертвые, а я — в крови. Я не владел собой в тот момент. Наверное, тогда я действительно был сумасшедшим. Какаши сухо кивнул, теряя терпение. Ясно, похоже, большего от Итачи не добьешься. И что же мы имеем, спрашивал себя Какаши, смотря на все, что собрал за эти две недели. Мы имеем свидетельства, которые говорят, что у Итачи были депрессии, что он был социопатом, крайне впечатлительным и имел наклонности к инцесту, суициду и прочие проблемы с психическим здоровьем, из-за которых он неадекватно воспринимал действительность. Мы имеем его слова, которыми он опровергает то, что был действительно болен. Мы имеем совершенно адекватного в поведении человека, прекрасно понимающего, что он сделал.Мы имеем факт, что убийство было совершено в состоянии аффекта. Как бы то ни было, но всего этого мало, чтобы признать Итачи больным. Возможно, это сократит срок его заключения. Но не более того. Убивать людей просто потому, что они тебе надоели, — это слишком. Поэтому Какаши должен сейчас подписать эту бумагу. Вряд ли он хочет того по-настоящему, но он должен, должен вот тут… — Я убил их, потому что они убили его, — вдруг сказал Итачи. Его голос в мертвой тишине прозвучал жутко и неожиданно. Какаши, на секунду подумав, что ослышался, поднял голову. — Что? — переспросил он, отчетливо слыша в своем голосе изумление и непонимание. — Я убил родителей, потому что они убили его, — терпеливо повторил Итачи. Обыденно и бесцветно. Как говорят о малоинтересных вещах. От этого тона и от вещей, о которых он им говорит, бросает в дрожь. — Кого его? — снова переспросил Какаши. — Саске. Мои родители убили Саске. Какаши моргнул. Кажется, попытался сглотнуть. Кажется, не смог. Или смог. А потом не глядя, словно ватными руками начал перебирать бумаги, как будто сам не понимал, что ищет. — Подожди, — покачал он головой и бессмысленно уставился на документ, который все-таки нашел. Только сейчас он понял, что искал. — Здесь написано, что твой брат получил в аварии травмы, несовместимые с жизнью. Это официальная бумага, Итачи. — Да, он попал в аварию, когда ехал ко мне, — Итачи как-то криво усмехнулся, и его усмешка вышла даже не обреченной, а страшной. —Спустя два года он все-таки поехал ко мне. И разбился. Почти все, кто был в том экспрессе, погибли. А он — нет. Его привезли в больницу еще живым, только он четыре месяца не приходил в себя. В этот момент Какаши все ясно осознал. — Ты все это узнал тогда, когда… — вдруг догадался он, но Итачи закончил за него: — Да, я услышал об этом в тот вечер, когда убил их, — сухо ответил он. — Случайно услышал. Они скрывали это почти год: несколько месяцев, когда он был в коме, полгода — после его смерти. Они даже не ездили на его похороны, чтобы я не знал. Я не знаю, где он похоронен. — Но почему ты решил, что они убили его? Та авария не их вина, — сказал Какаши, слыша свой голос как будто сквозь толщу воды, но Итачи только странно улыбнулся в ответ. — Авария не их вина. После нее Саске жил еще четыре месяца. Только вот врачи сомневались, что он придет в себя. Они не знали. Склонялись к тому, что он скончается. А может, нет, выживет и будет, как новенький. А может, так и никогда не придет в себя и будет много лет находиться в коме. Скорее всего, все так и было бы, говорили они. Тогда мои родители подписали бумаги о том, чтобы отключить от Саске то, что поддерживало его жизнь. Он умер. — О, господи, — вырвалось у Какаши, и он откинулся на спинку кресла. Некоторое время они молчали. Какаши не знал, почему они молчат и должны ли они молчать в этот момент. Не знал, о чем думал Итачи, опять смотревший на свои руки и колени. Не знал, почему у него самого пересохло во рту и пусто в голове. Не знал, почему ему стало вдруг так холодно, так противно, так тошно. Он только хотел, чтобы бы этот день и эта встреча скорее закончились, Господь, скорее. Он больше не хочет этого слышать. — Они не хотели, чтобы он мучился, Итачи, — наконец, тихо произнес Какаши, когда понял, что надо что-то произнести. Итачи поднял глаза и как-то странно взглянул. — Надежда была, — ледяным отстраненным голосом сказал он. — Небольшая, но была. Была, он мог жить уже сейчас. Я бы никогда не сделал этого, пролежи он в коме хоть сотню лет. Я бы ждал. Но они его убили. Они убили своего младшего сына. Они убили в себе родителей. Они убили во мне сына. Они убили себя в моих глазах. Они убили все, ради чего я жил. Они убили меня. Да, я не знаю, в какой момент я сошел с ума и зарезал их. Последние их слова, которые я помню, когда еще держал себя в руках, были о том, что это был самый трудный выбор в их жизни, и что они любят меня и Саске больше всего на свете. Но понял я эти слова только тогда, когда уже увидел, что они мертвы. Какаши автоматически пригладил свои волосы. На самом деле он из последних сил старался выглядеть бесстрастным. — Почему ты не рассказал об этом на суде? — спросил Какаши. Устало, вымотано, безжизненно, так же, как говорил Итачи. Итачи пожал плечами. — Мне было все равно. Мне и сейчас все равно. Я просто решил сказать сейчас, потому что мне захотелось. Потому что это услышите только вы. Потому что я хочу вам сказать, что мне все равно, сяду я в тюрьму или буду лежать в клинике. Мне все равно, как пройдет моя жизнь. Решайте так, как хотите, мне все равно. Я жив еще только потому, что брат хотел бы, чтобы я продолжал жить. Я делаю это только по его желанию. Я даже не знаю, жалею ли я о том, что сделал с родителями. Не могу сказать точно. Не знаю. Я даже не знаю, был ли болен всю жизнь. Я знаю только то, что сошел с ума, когда убивал их, но что со мной было все эти годы? Знал только один человек. Знал только Саске, — Итачи глубоко вздохнул и мягко взглянул на Какаши. — Он бы рассказал нам с вами все и объяснил бы все. Но его больше нет. Нам никто ничего уже не объяснит. Итачи на секунду замолчал, отвернувшись в окно. Какаши все еще держал холодными пальцами ручку, безотрывно смотря на Итачи, почти прожигая его взглядом. Он ничего не говорил сам, потому что знал, что сейчас готовится что-то сказать другой человек. И он, наконец, сказал. — Знаете, что такое жить все эти три года? Да и, наверное, всю жизнь? — Итачи продолжал смотреть в окно. — Это жить как в тюрьме. В клетке. Хотя нет, даже в тюрьме и в клетке есть прутья, сквозь которые ты можешь видеть мир. Это жить в четырех стенах. Разукрашенных и обставленных безделушками стенах без окон и дверей. Ты знаешь, что родители, их одежда, их улыбки, твоя одежда, твои вещи, все эти прекрасные обои — бутафория. Ты знаешь это, потому что слышишь, что за стенами. Ты можешь приложить ухо к стене и услышать, что за ней. А за ней то, что выбьет почву из-под ног. И ты знаешь, что однажды стены рухнут и убьют тебя, потому что они очень тяжелые, смертельные. Как они убили меня. Поэтому мне все равно, что вы решите. Единственное, ради чего я жил, единственное, что делало меня нормальным человеком, мертво. Теперь мне все равно. Итачи замолчал, и воцарилась тяжелая пауза. — Я задам тебе последний вопрос, — тихо сказал Какаши. — Почему ты сам позвонил тогда в полицию? Ты же мог сбежать. В этот момент Итачи повернулся, и Какаши увидел на его красивых тонких губах улыбку. Мягкую, невероятно красивую, добрую, немного грустную, но искреннюю — улыбку, с которой любящие матери смотрят на своих детей, болтающих глупость. — Зачем? — все еще с улыбкой спросил он. — Я же сказал, мне все равно. Сбегают те, кто хочет жить. А я — нет. У меня ничего нет. Мне все равно. Какаши смотрел на Итачи. Смотрел на его распущенные длинные волосы черного цвета, отливающиеся серебряным в свете дня. Смотрел на его утонченные черты лица, серую кожу и очень красивые глаза — с длинными ресницами, темные. Смотрел на его мятую белую пижаму и на скрещенные на коленях бледные исхудавшие руки. Какаши смотрел на все это долго, возможно, несколько минут, и, наконец, принял решение. Отыскал нужную бумагу, широким движением поставил на ней роспись, собрал все бумаги обратно в папку и закрыл ее. Вот и все. А сам Итачи даже не смотрел на Какаши. — Тебе нужно отдохнуть, — тихо и как-то по-отечески сказал он Итачи. Тот, наконец, удивленно поднял свои глаза. — Я не знаю, болен ли ты. И знать не хочу. Я только знаю, что ты болен братом и горем от его потери. В клинике Орочимару тебе помогут, он хороший врач. Он обеспечит тебе спокойную жизнь. Кроме того, друг твоего брата, Узумаки Наруто, подал прошение, чтобы в случае, если тебя отправят в клинику, он мог навещать тебя. Думаю, тебе пойдет это на пользу. Тебе нечего делать в тюрьме. И еще, — Какаши встал, за ним встал и Итачи, подходя к столу. — То, что я вынес это решение, противоречит закону. Поэтому я хочу, чтобы это осталось между нами. Да, Итачи? — Да, — кивнул он, и они пожали друг другу руки на прощание. После этого Какаши вызывал по телефону медсестру, и Итачи ушел с ней. После его ухода Какаши сел обратно за стол, почти осел в своем кресле, тоже в красном. Он ощущал себя так, словно побывал на похоронах сразу всех дорогих ему людей. Наверное, это самое точное, что могло бы описать его разбитое, вымотанное состояние. Это был последний раз, сам себе поклялся Какаши, продолжая смотреть на папку перед собой. Последний раз я связываюсь с судом и преступниками. Я - врач. К черту, мать вашу, я просто психиатр! И я хочу скорее уйти отсюда, хотя Итачи я забуду не скоро. Возможно, уже никогда. Но перед тем, как уйти, Какаши все же снова открыл дело и нашел среди прочих бумаг и фотографий фотографию Саске. Он не знал, зачем сделал это. Но ему очень хотелось взглянуть на нее. Ему хотелось видеть Саске. Ему жизненно важно было увидеть Саске своими глазами. И он увидел его. Увидел молодого человека, еще совсем юного, около восемнадцати. Красивого, очень похожего на Итачи, но более живого, полного воли к жизни, напористого, смелого, сильного, гордого — темные глаза Саске кидали вызов всему миру. Кидали вызов Какаши. До сих пор, даже после смерти. Даже после смерти он живет с Итачи, после смерти он более близок к Итачи, чем был при жизни, вдруг подумал Какаши и, не выдержав холодок, который пробежал по его спине от этой мысли, убрал фотографию Саске обратно. К тому же он снова опаздывал на следующую встречу. Но к черту. Какаши сейчас было также все равно, как и Итачи. К черту, снова подумал он, с грустной улыбкой смотря в окно на низкое небо и на покачивающиеся на ветру сочные, молодые деревья.