Дурак

Белоснежная рубашка вмиг мнется, пачкается кровью, выкрашиваясь в алый цвет. Рыжий мнет губы, смотрит на побелевшие пальцы Хэ и не верит в происходящее. Сердце шумит, сковывает тугой проволокой, а руки дрожат, словно не его — чужие, какого-то нарика со стажем и раздолбанной веной. Смотреть на Тяня боязно, будто он увидит там жгучее осуждение, чего хуже – презрение. Остается прижимать теплую от собственного тела ткань к раненной руке, дышать глубоко и не расплакаться, позорно и обидно. Поблагодарить бы, обнять, как оно на самом деле нужно. На такое Шань не способен. Выдавливает тихое, на грани с прорезавшимся голосом: — Дурак. И в самом деле дурак. Только не Тянь, а он, рыжий балбес, который отыскал приключений на свою задницу. Он, который заварил всю кашу, расхлебать только не сумел. Он, который не может рыбой на прилавке выдавить обычное «спасибо». Он и есть самый настоящий дурак. С чего Хэ вообще ему помогает? На его месте Шань бы с места не двинулся, не протянул руку помощи самому себе. Вот и гадай, что творится в голове Тяня — он же протянул. В любом случае, Шань не знает. Знает только, что вина здесь его. Не белобрысого придурка, который предложил Шаню такой «выход» из проблем. Не мудака, который изнасиловал девчонку. Сам, черт подери, виноват. — Я оплачу лечение, — все же говорит Шань, не поднимая стыдливых глаз на Тяня. Деньги он и правда найдет. Пусть пока и не знает как — неважно. Сейчас вообще ничего не имеет значения, кроме Хэ и его руки, которая неожиданно подается вперед, невесомо поглаживая кожу Рыжего. Касание невесомое, едва ощутимое, но Шань громко выдыхает, вздрагивает и резко поднимает помутневшие глаза. — А деньги что, опять легким путем найдешь? Послать бы Хэ, да не за что. Прав ведь. Рыжий посылает к черту и запирает там свою обиду, глотает маты и отвечает: — Нет. Мурашками по позвоночнику проходится очередное касание Тяня, теперь более уверенное — в его стиле. — Не болит? — проскальзывает в голове Шаня, что он тут же озвучивает. Рана глубокая — он помнит. Даже от малейшего движения Тянь обязан морщиться — только лыбится, хищно так. Теперь Рыжий отчетливо видит следы грязи и крови на лице, растрепанные волосы и порезы на шее. Хочется спросить: «Чья, черт подери, кровь?», — но ему не дают и слова вставить. — Ни капли. Просто кровь, — говорит так спокойно, а у Шаня от этого спокойствия волосы дыбом встают. Сам он ни капли, даже крупицы спокойствия в своем сознании не может найти. Теперь Рыжий не выдерживает. Выплевывает едкое, но от этого не менее встревоженное: — Не пизди, герой недоделанный. По давней привычке Тянь может, нет, должен отвесить ему хорошую оплеуху. Пальцами покалеченной руки сжимает ладонь Шаня крепче и произносит — Рыжему на мгновение даже кажется, что без издевки: — Иди сюда. К Хэ Шань не подходит, но беспардонно оказывается притянут к его телу, крепкому и надежному. Не желая даже вырываться, Шань глубоко вдыхает и немного отодвигается: не хочет давить на зажатую меж их тел руку Тяня. А тому, кажется, вообще плевать на это. Целой рукой проводит по спине Мо, комкает светлую футболку, едва не царапая светлую кожу сквозь ткань. Возмущаться сил нет, зато есть на другое: острым подбородком о крепкое плечо и глазами вдоль школьного здания, вслушиваясь в размеренное дыхание Хэ совсем рядом. Шань даже готов поклясться, не касаясь чужой вздымающейся груди, что сердцебиение у него обычное. Шань в который раз задается вопросом: умеет ли Тянь переживать, злиться или испытывать страх? И когда Хэ без сопротивления прижимает его ближе к себе, не обращая внимания на свою руку, на свою боль и непривычное беспокойство Рыжего, Шань выдает тихое и в этот раз уверенное: — Ты ж, бля, настоящий дурак. Дурак дураком, но Шань всеми силами не хочет, чтобы этот дурень выпускал его из своих объятий. Не хочет, поэтому двумя руками обхватывает Тяня поперек талии и замолкает: слова сейчас не нужны.