За гранью

      Корво никогда не стучится в ее дверь. Он даже не открывает ее нараспашку, оказываясь в комнате через небольшой зазор, совсем как вор, боящийся быть пойманным. Проскальзывает, словно тень, через мгновение уже находясь рядом с ней. И, несмотря на то, что Аттано искусен в своем деле, Эмили ощущает его присутствие инстинктивно; чувствует на себе тяжесть взгляда и быстрое движение глаз, рассматривающих ее скрупулезно, дотошно. Как может делать только отец.       Он — единственный, кому она позволяет подобные вольности.       А Корво пользуется этим, задерживая взгляд на ее ладони и пальцах, неспешно выводящих на бумаге какие-то слова ровным почерком, в смысл которых мужчина вникать не намерен. Ему и не нужно — он пришел за другим.       Аттано молчит в повиновении, присаживается на край потрепанного кресла, которое Эмили оставила для него в своем кабинете — эдакий островок спасения в этой чужой комнате для человека, заменившего ей целый мир. Уж это наименьшее, что она бы могла для него сделать. А он ничего и не просит, ведь единственное, что отцу было необходимо, Эмили ему уже отдала.       Корво замечает измученное лицо дочери, которая, как и подобает Императрице, превозмогая усталость, борется со сном, что отразился на ее тяжелых веках. Судя по стопке бумаг чуть поодаль стола, это письмо — не первое и далеко не последнее. Свеча, потрескивая, отдавала весь свой слабый свет, но этого все равно не было достаточно, чтобы разглядеть написанное: Эмили щурится сильнее, чувствуя, как дрожит рука от напряжения. Ее почерк никогда не был идеальным, поэтому она лезла из кожи вон, чтобы не сделать лишнюю закорючку на букве или по воле случая не оставить на бумаге размазанное чернильное пятно. Сколько писем, сколько ночей Колдуин истрачено на то, чтобы поправить ошибки… Ведь от Императрицы всегда ожидают одного — идеала. Примера. Которым она не могла быть.       И, казалось, что только Корво любит ее настоящей.       Истинный облик Эмили показывается спустя несколько кропотливых писем, не заставляя себя долго ждать. Императрица отбрасывает перо со злостью, кривит губы и откидывается на спинку деревянного кресла, а метка Чужого начинает белеть под повязкой на ладони, когда она закрывает ею лицо. Иногда Колдуин чудится, будто проще вовсе не существовать, или существовать, но где-нибудь не здесь — за гранью времени, за гранью возможного. Хотя бы в Бездне Черноглазого Бога не заставляют писать никому не нужные бумажки, от которых, почему-то, зависит судьба всех Островов. За которые она, Эмили Дрексел Лела Колдуин, отвечать не готова.       До тех пор, пока Далила не оказалась запертой в собственной картине, а истинная Императрица вернула себе престол, в памяти Корво образовался провал, который нельзя было заполнить ни сверхъестественными силами Бездны, ни вольными пересказами дочери. Когда Аттано избавили от каменного плена, он почувствовал в сердце только страх. Не за себя, а за Эмили — Корво оставил ее одну, он был беспомощным, не в состоянии противостоять злу, настигшему их обоих, в лишний раз доказывая и себе, и дочери одно — лорд-протектор всего лишь человек.       Эмили не плачет — только мелко дрожит, закусывая губу. Она — Императрица, а Императрицы не имеют права хныкать и скулить. Колдуин прикрывает глаза, чувствуя, как эмоции застилают ей душу.       Корво знает, что делать — как будто он всегда владел этим знанием, — и делает, подходя к дочери ближе, завладевая обеими ее ладонями, склоняясь, чтобы коснуться губами измученных рук. Рук его Императрицы. Поцелуи обжигают, щетина оставляет на нежной коже приятные для самой Колдуин покалывания, от которых хочется только сильнее закусить губу, но уже от другого чувства. Такого неправильного, но оттого такого соблазнительного…       Когда губы отца находят лицо Эмили, покрывая щеки, лоб и подбородок короткими поцелуями, Императрице не хочется плакать, только смеяться. Колдуин вспомнилось вдруг, что отец любил так целовать ее на ночь в детстве, вместо сказок о храбрых рыцарях и спасенных принцессах. Но детство давно ушло. Улыбка, которая отразилась на устах Императрицы на мгновение, сразу же исчезла, словно там ее никогда и не было. Она посмотрела на отца изнуренным взглядом, зашептав так тихо, что и Чужой никогда бы не услышал, если бы не был вездесущ.       — Отец, — растягивает Эмили, отчетливо слыша, как хрипло звучит ее голос. — Я так больше не могу…       — Можешь, — заверяя, Корво отвечает ей взглядом, полным теплоты. — Ты просто переутомилась.       — Ты не понимаешь! — настаивает она, надув губы, словно маленькая девчонка, едва не вскакивая со своего кресла. Метка Чужого снова зажглась на ее ладони. — Тебя не заставляют целыми днями писать ответы лизоблюдам, которые только и делают, что говорят попусту, растрачивая драгоценное время. Я хочу… — Эмили поднимает руку, треплет отца по щетине. Несмотря на то, что в волосах лорда-протектора давно появилась седина, Колдуин считала его от этого не менее красивым. — Я хочу проводить время с тобой.       Корво смотрит на нее долго своим проницательным взглядом, словно пытаясь заглянуть дочери в душу, которая и так была распахнута перед ним настежь. Аттано не пытается отгонять навязчивую мысль о том, что Эмили прекрасна в свете догорающей свечи: даже с растрепанной прической и покрасневшими от чтения и сдерживаемых слез глазами. И только он может видеть ее такой — беззащитной, полностью раскрывшейся перед ним. Искренней. Настоящей.       Вскоре ласки лорда-протектора становятся вовсе не невинными, переходя ту опасную границу, которая отделяет родную кровь, когда он касается губами ее губ, осторожно, страшась сделать неверное движение. Но Эмили не отталкивает его, только льнет ближе, тянет за лацкан жилета настойчивее, пылко приоткрывает рот, позволяя Корво углубить поцелуй. Она всегда так нетерпелива, думает Аттано, и закрывает глаза, позволяя себе терять счет времени в ее объятиях. Эти мгновения уединения так редки — ими следует наслаждаться, забирая все до последней капли, что Корво и совершает, проникая ладонями под тонкую ткань рубашки своей дочери.       Они вынуждены прерваться — воздуха в легких не хватает, — они тяжело дышат и, по всей видимости, дышат в унисон. Только потом лорд-протектор замечает, что Эмили перебралась к нему на колени. Как? Он даже не заметил. Видимо, в этом виновата метка Чужого, не иначе.       Корво заглядывает Эмили в глаза, не видя в них изнеможения, только легкую дымку, именуемую вожделением. Она смотрит из-под прикрытых ресниц на отца, снова гладит его по щеке и улыбается так неподдельно, что Аттано просто не может устоять перед ее чарами.       — Отец, — повторяет Колдуин напористее, не желая называть его по имени, наивно предполагая, что, величая Аттано так, на месте нее он разглядит Джессамину, улыбающуюся с портретов в дануолльской башне. Но она не знает, что в Эмили он видит только ее саму. В голосе Императрицы появляются приказные нотки, а Корво улыбается — она все такая же капризная маленькая девочка. — Я действительно утомилась. Отнеси меня в спальню.       Совсем не просьба — приказание, исходящее не то от Императрицы, не то от его дочери. Лорд-протектор послушно подхватывает Эмили на руки, идет неспешно, боясь, что, еще мгновение, и она передумает, выставит его за дверь, словно бродячего пса, которого тут же сожрут трупные осы. Быстрая перемена нрава — одна из не самых лучших ее качеств.       Когда Корво опускает ее на постель, то отстраняется, пытаясь сдержаться, чтобы не перешагнуть рубеж, отворачиваясь от распластавшейся на подушках Эмили. Но Аттано, не успевая сделать и шага вперед, ощущает, как нечеловеческая рука цепкой хваткой тянет его назад, на кровать, крепко впившись в плечо. Лорд-протектор поддается, падая на простыни, а потом, открыв глаза, смотрит в потолок, но вместо него видит лицо дочери. Кажется, она расплывается в довольной улыбке, когда целует его вновь. Умно, рассуждает Корво, пока губы дочери занимают его собственные, умно было использовать силу, дарованную Бездной. Эмили никогда бы не смогла увалить его в одиночку.       Она оказывается сверху, его Императрица, расстегивает жилет, скользя тонкими пальцами по ткани. Корво не выдерживает: перехватывает ее пальцы, вновь целуя с той бережностью, присущей ему в действиях по отношению к дочери. Однако Эмили неумолима, очевидно, усталость была лишь предлогом, но лорд-протектор и так это знал.       Сейчас, сжимая ее бедра ладонями, скользя пальцами вверх по талии, Корво думает только о том, что она до невозможности изумительна со спутанными волосами и тяжелым дыханием, его дочь. Он готов на все ради нее. Готов умереть ради нее. Главное — переступить черту.       И сделать это отнюдь нелегко.       Корво не уйдет от нее утром, нет, он останется до того момента, пока солнце не повиснет в небе ярким желтым диском и, только увидев сонную, почти неосознанную улыбку дочери, поцелует ее еще и еще раз. А когда Эмили попросит его остаться, лорд-протектор согласится, оставшись с ней в постели до обеда. И, может быть, даже расскажет ей сказки, которые давно позабыл.       Одно Корво знает точно — он никогда не будет жалеть о том, что перешел черту.