Hurting

Это – самоуничтожение. Каркат переходит дороги на красный свет. Он ездит в автобусах и представляет грандиозные аварии, он выходит на незнакомых остановках и грубит каждому встречному, надеясь нарваться на стереотипного агрессивного типа из фильмов. Каркат воображает, как его избивают толпой и никто не приходит на помощь, он представляет во всех подробностях, как будет темнеть его кровь на асфальте, как мерзко будет ощущать во рту крошево из собственных зубов. Каркат фантазирует о зловещих неправильных контурах на рентгеновских снимках своих легких; вот врач отводит взгляд и говорит, что у него рак, и Каркат уходит прочь – он отказывается от химиотерапии, отказывается от любого лечения для того, чтобы кашлять кровью и ошметками легочной ткани, чтобы орать от боли, чтобы наконец СДОХНУТЬ. Каркат ненавидит свою работу. Сидеть в офисе вместе с другими мудаками и имитировать деятельность, бессмысленно пялясь в комп – что может быть хуже? Разве что стерва-начальница. На обеденном перерыве Каркат подходит к Вриске и выплескивает кофе на ее блузку. Он называет Вриску тупой блядью и пророчит сдохнуть где-нибудь на помойке. На заднем плане Канайя сдавленно охает – еще бы, это ведь она упросила Вриску взять его, Карката, на работу. - Он это не нарочно, - Марьям прижимает салфетку к Врискиной груди, и салфетка мгновенно пропитывается коричневым, - Пожалуйста, обещаю, это последний раз… - Да, последний, - говорит Каркат со зловещей торжественностью. – Я, блять, валю из этой дерьмовой шарашки, и вы все можете вскрыться нахуй – это будет отличная прощальная вечеринка. Мое заявление об уходе на моем сраном столе, и ты, Серкет, можешь подтереться этим заявлением. Ты самая тупая ебанутая сука из всех, кого я знаю. Счастливо оставаться и вариться в этом котле с говном вместе с остальными недоумками. На самом деле Каркат побаивается Вриску – она кажется ему тронутой. Он с вызовом смотрит в ее совершенно спокойное лицо и ждет приговора, удара, ответного потока оскорблений – хоть чего-нибудь. Но она молчит. - Каркат, извинись немедленно! – Голос Канайи взволнован – ну еще бы. – Почему ты… - Завали хлебало, Марьям, - Лицо Канайи вытягивается и бледнеет – Каркат никогда не разговаривал с ней в таком тоне. – Меня заебала ты и заебала твоя сраная забота. Тебе самой не надоело вести себя, как слабоумная наседка-мамаша? Голова Карката дергается от пощечины. Канайя разворачивается и уходит прочь, но Каркат успевает заметить слезы в ее глазах – и это куда больнее, чем саднящая щека. Каркат чувствует на себе жар чужих взглядов. Тишину вскрывает сухой Врискин смех: - Хах, Вантас, какой же ты жалкий кусок дерьма. Вали уже, а завтра чтоб был на этом самом месте в восемь. Без опозданий, понял? Увольняется он, как же. Вот ведь кретин. И перед Марьям чтоб извинился! - Сама ее утешь. Иди, трахни ее прямо на столе – ты ведь делаешь это с каждой своей секретаршей? – К горлу подкатывает ком – Карката тошнит от собственных слов. Взгляд Вриски темнеет. - Не нарывайся, выродок, - говорит она тихо. – Когда я сказала валить – ты должен валить, и если прямо сейчас твоя задница не спустится на лифте, она вылетит из окна, это уж я тебе обещаю. Офис на двадцать восьмом этаже, но Каркат не смотрит в окно – он не достоин красивого вида. Разве что… Каркат представляет, как он с разбега разбивает стекло и падает-падает-падает, и расшибается в кровавое месиво. Что тогда скажет сука Серкет, придется ли ей это по вкусу? Вполне возможно, что да. Каркат едет в лифте и представляет, как трос обрывается; стальная коробка становится его гробом. Он шагает по вестибюлю и гадает, нет ли среди толпящихся тут деловых трутней террориста, готового подорвать все к чертям. Каркат выходит на улицу и клянется себе, что больше никогда сюда не вернется. Но следующим утром, проклиная все на свете, он является в офис. Без опозданий. Это – самоненависть в последней инстанции. Каркат стоит на коленях возле унитаза. Только что он вытряхнул туда пакет травы и небольшой бумажный сверток белого порошка, и теперь его подташнивает от страха. Каркат сует пальцы в рот, давит на корень языка – горло сжимает спазмом. Вслед за наркотиками в унитаз отправляется Каркатов скудный ужин. Ничего необычного. Можно было бы смыться отсюда, пока не поздно, но Каркат ложится на диван и смотрит нудные документальные фильмы. Ожидание затягивается. Гамзи приходит домой после полуночи, пьяный и довольный. - Хэ-э-эй, Карбро, - тянет он, с явным трудом выпутываясь из куртки, - хочешь курнуть? Хочешь закинуться? - Нет, - отвечает Каркат. – Иди нахуй, уебище, - добавляет он. Гамзии совершенно не обижается(пока что) и разражается хриплым визгливым смехом: - А я хочу, бро, еще и как хочу! И сейчас…- Он шарит рукой за шкафом, и смех обрывается, а голос мгновенно меняет тональность, - И сейчас я, блять, зол. Каркат, друже, где мои чудеса? – Гамзии приближается к дивану, Каркат ставит фильм на паузу и отодвигает ноутбук подальше. – ГДЕ. МОИ. БЛЯДСКИЕ. МАТЬ. ИХ. ЧУДЕСА?! Последние слова он выкрикивает Каркату в лицо. Изо рта Гамзии несет перегаром и гнилью. Сколько Каркат знает Гамзии, тот не жрет ничего, кроме дешевых закусок к дешевому алкоголю, так что наверняка у Гамзии давно уже гастрит, язва или даже рак желудка – и кому есть до этого дело? Правый кулак Гамзии впечатывается Каркату в челюсть, левый метит в солнечное сплетение. Каркат сгибается пополам. Он даже и не думает сопротивляться. - ГДЕ ЧУДЕСА, ЕБУЧИЙ ТЫ ВЫБЛЯДОК?! – Орет Гамзии, повалив Карката на пол и пиная его по ребрам. – КУДА ТЫ СНОВА ИХ ЗАДЕВАЛ, ЕБАТЬ ТВОЮ МАТЬ?! И Каркат говорит, скалясь в ухмылке(кровь влажно блестит на его зубах): - Я их выкинул. Подавись, мудак, я всё смыл в гребаный унитаз! Хуй тебе, а не… Кххх… Трава! Хуй тебе, а не… Тяжелый ботинок Гамзии впечатывается Каркату в живот, и больше Каркат ничего не говорит – он может только хрипеть, отчаянно пытаясь вдохнуть. «Вот сейчас, - думает Каркат отстраненно; перед глазами плавают багровые круги. – Вот сегодня он наконец-то меня убьет». Но Гамзии не убивает его. Попинав еще немного, Гамзии хватает Карката за капюшон толстовки и тащит к дивану; садится, усаживает почти бессознательное тело на колени меж своих ног. - Ну ты и гнида, Карбро, - говорит Гамзии почти мягко, глядя на Карката сверху вниз, поглаживая его волосы. – Такой жалкий, такой ничтожный. Открывай-ка свой чудесный ебаный рот. И Каркат открывает рот. Все его внутренности болят так, будто их пропустили через мясорубку, кровь течет из носа и противными солеными сгустками першит в горле – и все-таки, когда Гамзии расстегивает джинсы и выпрастывает из трусов свой длинный твердый член, Каркат послушно принимает его внутрь и принимается ритмично сосать. Гамзии, поскуливая сквозь зубы, за волосы притягивает голову Карката к себе, и тот давится – член толкается прямо ему в глотку. Гамзии кончает через несколько минут – его ноги подрагивают, член пульсирует. Каркат сплевывает смесь чужой спермы и своей крови на ковер. Его мутит. Это повторяется из раза в раз. Для этого даже не обязательно избавляться от наркотиков. Гамзии может избить и просто так – из-за плохого настроения, из-за того, что что-то ему показалось. Гамзии пропил последние мозги, у Гамзии все вены в гноящихся дырах, у Гамзии стоит на насилие – Каркат знает обо всем лучше всех, Каркат терпел это не один год до того, как расстался с Гамзии. Недавно он сошелся с ним снова. По своей инициативе. Гамзии бормочет что-то, откинувшись на спинку дивана; он так и не заправил обмякший член в штаны, и по стволу неровными мазками темнеет Каркатова кровь. Каркат отползает прочь, стараясь производить как можно меньше шума, потом поднимается на ноги. Сейчас правильнее всего уйти из квартиры, пока Гамзии не очухался. На лестничной площадке холодно. Каркат стучит зубами; сидя на ступеньке и скрючившись в три погибели, он скребет ногтями по лицу, отдирая присохшую кровь с ноздрей, губ и подбородка – она противно стягивает кожу. Открывается дверь соседней квартиры. Соллукс садится рядом. - Будешь? – Он протягивает Каркату сигарету, и тот берет ее, стараясь пристроить во рту так, чтобы не задевать саднящие надорванные уголки губ. Соллукс чиркает зажигалкой дважды; от их сигарет поднимается грязными клубами дым. – Ну ты и долбаёб, КК. Нахуя вернулся? Несколько секунд они смотрят друг на друга – окровавленное заплывшее лицо Карката напротив осунувшегося, пожелтевшего лица Соллукса – затем синхронно отводят взгляды в стороны. - А тебя ебет? – Каркат пытается выдохнуть дым кольцами, и это ему не удается. - Представь себе, да. Не хватало еще тут копов, которые будут возиться с твоим трупом, когда этот чокнутый замочит тебя. А он это сделает в конце концов, ты же знаешь? - Ага, - кивает Каркат. Конечно же, он знает – иначе чего бы он возвращался сюда каждый вечер? - Ну так и какого черта? Тебе есть куда идти, у тебя дохрена вариантов. Да даже ко мне можешь съехать, потерплю твою рожу. Хотя не понимаю, чем тебе Страйдер не угодил… Каркат леденеет. Ему не хочется этого говорить, но он заставляет себя – и отвечает мгновенно: - А тебе чем Мегидо не угодила, ты же ее расшиб нахрен? Голова Карката в который раз принимает на себя удар. Соллукс вскакивает на ноги. - Заткнись, - шипит он. – Ты ебаный урод, Вантас, ебаный ничтожный урод. Скорей бы мудак Макара вышиб тебе мозги. Соллукс уходит и хлопает дверью. Каркат тушит окурок о свое запястье. Ему так чертовски жаль, что пришлось сказать это. Так чертовски жаль, что Соллукс умирает – это сразу видно, и дело не в сигаретах, не в недоедании, не в куче неутешительных диагнозов. Просто вина жрет Соллукса изнутри. Раньше он был другим. Раньше много шутил, хоть и цинично, много улыбался, хоть и насмешливо; раньше он жил с Арадией в этой самой квартире. Бедно, но счастливо – Каркат иногда бывал у них в гостях и в глубине души был искренне за них рад. Они рубились в игры на старой приставке, строили башни из стопок исторических журналов, ездили на пикники-раскопки в ближайшую лесополосу – Арадия вечно умудрялась откопать собачий череп, старую монету или что-то еще. У них был подержанный старый пикап. У Арадии не было прав. Соллукс всегда трезвым садился за руль – не ради себя, ради нее, - но ни трезвость, ни отличные навыки вождения не помогли, когда первый в жизни эпилептический припадок начался у Соллукса за девять секунд до крутого поворота. Машина впечаталась в столб. Арадия, сидевшая не пристегнутой на заднем сидении, ударилась головой о переднее кресло и умерла мгновенно, сломав шейные позвонки. Соллукс отделался легкими травмами, потерей воли к жизни и всеобъемлющим чувством вины. Повторять, что он не виноват, что такое нельзя ни предвидеть, ни предсказать, можно было бесконечно, но факт оставался фактом: жизнь Соллукса остановилась в день аварии на повороте, а то, что он влачил по инерции дальше, было бледной болезненной тенью. Соллукс перестал выходить из дома, круглыми сутками он программировал и курил. Черепа и журналы Арадии, ее книги и вещи остались на своих местах, хоть и покрылись пылью. После ее смерти Каркат всего раз зашел к Соллуксу домой и решил никогда больше там не появляться. Каркат считал Соллукса своим другом – не самым приятным, но надежным. И сегодня ударил его в самое больное место. Каркат снова и снова тычет тлеющим окурком в нежную кожу, оставляя глубокие круглые ожоги между подживающими порезами. В довершение он вгрызается в истерзанное запястье зубами; слезы катятся по щекам. Он так сильно ненавидит себя, что это невыносимо; так сильно ненавидит, что не может со всем покончить. Часом позже возвращаясь в квартиру, Каркат думает, что Гамзии уже вырубился, но Гамзии не спит; с кривой ухмылкой он швыряет в Карката потрепанной спортивной сумкой. - Сгреб твое барахло, друже, - поясняет он. – Вали к черту. Шлюха из тебя охуенная, но моих чудес ты не стоишь. Еще раз что-то тронешь здесь – убью нахрен. Отдавай ключи. - Да пошел ты, - бросает Каркат, но ключи отдает. Дверь захлопывается перед его носом. Каркат ночует в подъезде. Ему холодно, холодно, ХОЛОДНО, ступенька болезненно врезается в поясницу; боль от побоев, ожогов и порезов распределена по телу почти равномерно. В собранной Гамзии сумке – две пары боксеров, расческа, три носка, сломанный плеер и куча пустых пластиковых бутылок. Ближе к рассвету Каркат умудряется заснуть, скрючившись на лестнице; его будит пинком один из спешащих на работу жильцов. Каркат просыпается уже простуженным. Он отправляется на работу, шмыгая носом; люди на улицах пялятся на него как на прокаженного, так что, прежде чем подниматься на свой этаж, Каркат заходит в одну из вылизанных уборных и тщательно умывается, оттирая остатки присохшей крови. Даже после этого его лицо представляет собой жалкое зрелище: багровый синяк на скуле, разбитые губы, опухший нос. Ко всему прочему волосы грязные и лохматые, но на мытье головы уже нет времени. Вриска встречает Карката у дверей офиса. - Собрала твой хлам, - говорит она, протягивая ему картонную коробку, и Карката простреливает чувство дежавю. После следующих ее слов оно только усиливается: - Проваливай, Вантас, ты уволен. - Но ты же говорила… - Каркат, детка, мало ли, что я говорила? Просто хотелось, чтобы ты добил свой чертов проект – не поручать же почти доделанное дело новичку. А теперь катись. Насчет денег не переживай – ты их не получишь: твоя жалкая зарплата не покроет даже блузку, которую ты испортил своим дрянным кофе. Если бы не моя доброта, твоя тупость не только лишила бы тебя работы, но и вогнала бы в долги, - Вриска усмехается, очевидно довольная своей речью. – Чао, лузер. Вали, пока Марьям не увидела тебя в таком виде – ты уже достаточно потрепал ей нервы. - Спасибо, - Каркат забирает коробку. - Что? – Вриска картинно вздергивает брови. – Совсем умом двинулся? Вриска удивлена вполне искренне – еще бы; ей не понять. Каркат уходит по коридору, спускается на лифте; перед ним разъезжаются стеклянные двери. Он думает о том, что никогда больше не найдет такую хорошую работу, разбирая содержимое коробки на мраморных холодных ступенях. Каркат сосредоточенно распихивает по карманам сумки свой хлам: маркеры, блокноты и магниты, старую офисную кружку с отбитой ручкой, подаренное на прошлый день рождения пресс-копье… Фотографию Дейва в дебильной рамке. Начинает накрапывать мелкий дождь; Каркат бесцельно бредет по улице, неприятно легкая(у любого трагичного изгнанника должен быть багаж повнушительнее) сумка болтается на плече. В горле противно першит. Каркат пытается откашляться, и неожиданно сильный приступ кашля едва не сгибает его пополам. Каркат начал проживать этот день, будучи бездомным, продолжил и лишился работы, а теперь еще и заболел – от мыслей об этом его охватывает мрачное удовлетворение, кровожадный интерес: может ли стать еще хуже? Как выясняется, может. Мелкий дождь превращается в ливень; когда Каркат с горем пополам добирается до супермаркета, он трясется от холода, ледяная мокрая толстовка липнет к коже, а горло дерет все сильнее с каждой минутой. Свои последние деньги Каркат тратит на бутылку виски. Он надеется согреться, и отчасти это ему удается, но основной удар алкоголя приходится на раскаление чувства собственной никчемности и ненужности добела. Каркат пьяно всхлипывает, привалившись к стене, и охранник выгоняет его на улицу. И вот тогда, удостоверившись, что хуже уже некуда, все мосты сожжены, связи оборваны, денег нет, горло болит, а телефон почти разряжен, Каркат звонит Дейву. Дейв отвечает после второго гудка: - Сап, чел. Что случилось? Каркат молчит, тяжело дыша. Он отставляет телефон в сторону, чтобы были слышны звуки дождя. Он пронзительно кашляет в трубку. А потом говорит: - Все кончено, Страйдер. Я проебался по всем статьям, - От осознания, что это чистая правда, из горла вырывается глухой всхлип. – Я, блять, та-а-ак проебался… - Чел, ты где? – Спрашивает Дейв. Его голос совершенно спокоен. - На отшибе сраной жизни, - говорит Каркат. – В ебаном дерьме по самые уши. В полнейшей заднице… - А конкретнее? Вообще-то Каркат может часами ломать комедию подобным образом, но сейчас решает не усердствовать: - Возле супермаркета на Бассет-стрит. Меня вышвырнули вон, представляешь? Прямо под дождь, а ведь я простужен. Может, у меня воспаление легких. Ну да и похуй. - Я приеду за тобой, - говорит Дейв. Каркат взмахивает рукой, забыв, что собеседник его не видит: - Черта с два! Не рыпайся, Страйдер, это, блять, не твои проблемы! Больше не твои. – Каркату становится грустно. Очень. Буквально до слез. – Прости, Дейв, - шепчет он в трубку, - Я такой долбаёб, бля-а-адь, какой же припизднутый я мудак! Да какое право я вообще имею звонить тебе после того, как… - Да-да, продолжай. – Фоном голосу Дейва служат шорохи, звон ключей. Каркат прекрасно понимает, что происходит. Он говорит: - Даже и не думай, слышишь?! Сиди на заднице ровно, я все равно съебу отсюда, уже съебываю! Но он остается. Конечно же, он остается – бродит туда-сюда по пустой парковке супермаркета, обхватив себя руками и кашляя под серым небом. И двадцатью минутами позже, когда машина Дейва заезжает на парковку, Каркат подходит к ней и послушно садится в салон. Его передергивает от тепла. Дейв набрасывает куртку Каркату на плечи, Каркат говорит, это не поможет – он промок насквозь. Дейв предлагает ему раздеться. И Каркат раздевается. Его руки, грудь, живот и спина разукрашены кровоподтеками и синяками всех цветов и размеров, исполосованы лезвиями и ножами, обожжены окурками и воском. На Каркате нет живого места, он весь – сплошная воспаленная рана. Дейв поправляет очки, включает музыку, кладет ладони на руль. Каркат порывается потребовать вырубить дерьмовый рэп, но заходится в приступе кашля и только плотнее кутается в Дейвову куртку. Едут они в молчании. Их расставание стало настоящим шоком для всех знакомых и спустя месяц все еще на слуху. Казалось бы, обычное дело – разбежались и разбежались, - но от Карката с Дейвом такого никто не ожидал. Их союз казался вечным, их сложно было друг без друга представить на дружеской встрече, вечеринке, в магазине в три часа ночи; Каркат кричал, нервничал и пылал эмоциями, Дейв сохранял спокойствие, отпускал ироничные комментарии, пялился в телефон, и вместе они смотрелись и ощущались до того органично, словно избитые строки о половинках одного целого как раз про них написаны. Они жили в квартире Дейва и платили за нее пополам. Свободные участки стен между плакатами Дейва заняли плакаты Карката – в основном с премьер мелодрам. По полкам, столам и закуткам расползлись книги и диски с фильмами, в холодильнике в кои-то веки завелись обычные продукты вместо кукол, оружия и банок с засохшим кетчупом. Каркат орал, что Дейв заработает себе язву, что фаст-фуд, которым он питается – дерьмо в буквальном смысле этого слова, в результате они стали готовить вместе. У Карката с Дейвом были романтические ужины, романтические завтраки, ночи-для-просмотра-ужастиков и ночи-для-просмотра-ромкомов, откровенные разговоры, общие шутки, отличный секс. Они вместе ходили за покупками, и Дейв неизменно иронично усаживался в тележку, а Каркат катил его, проклиная все на свете; вместе поехали в больницу, когда Дейв слег с подозрением на аппендицит, и Каркат орал на врачей, медсестер и пациентов до и после того, как выяснилось, что у Дейва легкое пищевое отравление; они съездили в совместный отпуск и провели две недели в уютном доме в лесах штата Мэн, ничуть не наскучив друг другу. Они много разговаривали, и Каркат говорил медленно и тихо; наедине с Каркатом Дейв снимал очки. И все-таки они расстались. Каркат скандалил втрое больше, чем обычно. Он поливал грязью Дейва и все, что Дейв делает, он искал и находил повод для ссоры на каждом шагу, он пролил колу на вертушки. Дейв сохранял спокойствие. Заново замкнулся в себе – да, но не более того; он молчал, отшучивался, совсем не велся на провокации, и тогда Каркат прямо сказал, что они расстаются. Собрал вещи и съехал в тот же день, а на следующий вернулся к Гамзии, а через неделю ходил весь в синяках от свежих побоев, притихший, почти довольный. Просто, хотя Каркат любил Дейва, жил в счастливой обстановке, ходил к психотерапевту и пил таблетки, он все равно слишком сильно ненавидел себя. Просто, хотя Дейв следовал советам из статей и старался, он не мог помочь – ненависть к себе вросла в Карката глубоко, расползлась метастазами под черепной коробкой, пустила черные корни в сердце, растворилась в крови. Живя вместе, Каркат и Дейв попеременно пытались игнорировать эту ненависть или обсуждали ее, но она не могла уйти, как не смог бы уродливый сиамский близнец. И время от времени Каркат неуклюже врал о том, что порезался на кухне, что обжегся о сковородку, что ударился или упал, а Дейв делал вид, что верит в случайности. Им удавалось быть счастливыми,, но не долго. Ненависть брала свое. В квартире Дейва все по-прежнему; Каркат отстраненно рассматривает роман на журнальном столике, который так и не дочитал, и ему становится жутко от невольного сравнения с Соллуксом, оставившим на местах вещи Арадии, ушедшей навсегда. - Располагайся, - Дейв обводит гостиную широким жестом, - Я пока приготовлю нам что-нибудь. Да, отсидеться здесь было бы легче. Каркат оставляет куртку на диване и идет за Дейвом на кухню. - Возьми что-то из моих шмоток, - Дейв на секунду поворачивается к Каркату, а потом возвращается к изучению содержимого холодильника. – В шкафу точно что-то крутое для тебя завалялось, чел. - Не хочу, - Каркат садится за стол, тянет к себе коробку яблочного сока; на кухне тепло, но израненная голая кожа все равно берется мурашками. – Ты почему не на работе, кстати? - Я сейчас работаю на дому. Охуенно, да? - Ага, - Каркат откручивает ярко-зеленую крышку и думает, что нихуя это не охуенно. Что, возможно, у Дейва снова проблемы с живым общением, возможно, вернулись кошмары и срывы… Что, возможно, это из-за него. Тяжелое и болезненное как никогда, чувство вины сдавливает грудь Карката, стискивает все его существо. - Ты снова жрешь фастфуд, - резюмирует Каркат, когда Дейв ставит на стол две тарелки с жареными вафлями. Дейв пожимает плечами: - Купил бы чего получше, если бы знал, что у меня будут гости. Каркату многое хочется сказать: что Дейв полный придурок, что он должен питаться нормально не только, когда у него гости, а всегда, что он должен, черт возьми, о себе заботиться… Но Каркат знает, какой ответ получит – и даже не важно, озвученный или нет: «на себя посмотри». Поэтому он молча жует вафли и хлещет яблочный сок, как недавно виски. Проще было бы, наступи уже ночь – улеглись бы спать, - но еще даже не вечер. Дейв с Каркатом сидят в гостиной на приличном друг от друга расстоянии и смотрят телевизор; по какой-то причине это до ужаса неловко. За окном льет как из ведра, небо свинцово-серое. Карката будит приступ кашля. Он кашляет долго и вдохновенно, снова невольно фантазируя о том, как хорошо было бы выхаркать к черту свои легкие, затем садится и осоловело оглядывается. Он по-прежнему на диване в гостиной – только не сидит, а лежит, укутанный в плед. В комнате темно, поэтому Каркат не сразу замечает Дейва, сидящего на полу. - Ты пялился на меня, пока я спал? - Стерег твой сон, как охуенно крутой рыцарь, - Дейв поспешно надевает очки. – Пойду поищу сироп от кашля. Он возвращается минут через пять с бутыльком сиропа в одной руке и чашкой в другой; тяжело вздохнув, Каркат включает свет, чтобы Дейв не навернулся в темноте. Укутавшись в плед, Каркат пьет теплый чай. Неловкое молчание вновь повисает между ними. - Ладно, чувак. Развлекайся – тут есть телек, ноут и книги, а я спать, пожалуй, - Дейв направляется к двери. - Спокойной ночи. - Спокойной, - говорит Каркат. - Спасибо, - добавляет он в пустоту, когда шаги Дейва стихают. Каркат допивает чай, добросовестно принимает ложку сиропа – не зря же Дейв его искал. Он включает и выключает телевизор, бессмысленно листает роман – ни на чем не получается сосредоточиться. Под ложечкой сладковато тянет от одной мысли, что Дейв совсем рядом, в соседней комнате. Что они могли бы… Каркат идет в уборную, выкручивает вентили на полную, сует пальцы себе в горло. Под шум воды его рвет кашеобразными остатками вафель и желтоватой жижей; рвота провоцирует новый приступ кашля, и Каркат задыхается над унитазом, совершенно уверенный, что сейчас Дейв ворвется сюда и обнаружит его в этом позорном положении; он почти удивляется, что этого не происходит, умываясь и пытаясь привести себя в порядок несколькими минутами позже. Вместо того, чтобы вернуться в гостиную, Каркат идет в комнату Дейва. Он осторожно отмыкает дверь, беззвучно приближается; Дейв лежит в постели в очках и, очевидно, не спит. Каркат становится на колени, кладет руки на край кровати. - Хэй, - голос Карката звучит хрипло в ночной тишине. – Хочешь, я тебе отсосу? Хочешь меня трахнуть? - Неа, - отвечает Дейв ровным голосом. - Почему же? Помнится, тебе это очень нравилось. Или противно трахаться с таким отбросом, как я? - Уймись, Карклз. Но Карклз не унимается – даже наоборот: - Хрена с два, придурок! Я, блять, отлично помню все, что тебе нравится, так что не выебывайся и вылезай из-под одеяла! Дейв вздыхает тяжело и устало: - Зачем тебе это? - Ну как же, - Каркат поджимает губы. – Ты подобрал меня, как бродяжку, накормил, мне нечем заплатить. Я рассказывал, что сука Серкет меня уволила? - Нет. - Ну так она меня уволила. - Бывает. А теперь вали спать, читать или чем ты там занят и не разводи тут сраную драму, Вантас. Не надо унижаться за мой счет, окей? - Прости, - Каркат чувствует, как кровь приливает к его щекам, как к глазам подкатывают слезы. – Я такое дерьмо, как, блять, ты вообще меня терпишь? - Как изюм в мюслях. Все, успокойся. Но Каркат не может. Уткнувшись лицом в ладони, он бесшумно всхлипывает и шумно шмыгает носом; он так, так, ТАК сильно ненавидит себя в этот момент – настолько же сильно, насколько любит Дейва. - Я люблю тебя, - говорит он в темноту. Дейв молчит; тянутся минуты. Каркат думает уже, что Дейв заснул, когда слышит его тихий голос: - Возвращайся. И этот ответ настолько осмысленный и понятный, что сердце Карката сжимается от боли и счастья. Но всего секунда – и не остается ничего, кроме боли. Каркат, конечно, мог бы вернуться, хотел бы вернуться, но что потом? Снова ломать Дейву жизнь и портить нервы? Снова гнить в этих стенах, ненавидя себя до безумия за неумение быть нормальным? Каркат смотрит на свои руки. Даже в темноте на бледной коже отчетливо видны порезы и синяки. Дейв ерошит его волосы: - Эй, вставай с пола, ты вообще-то болеешь. Давай-ка ко мне под одеяло, Карклз. И Каркат позволяет себе это. Позволяет себе залезть к Дейву под одеяло, прижаться к его теплому телу своим холодным, позволяет себе обнять Дейва, сжать в темноте его ладонь; позволяет себе представить, что они вместе. Дейв говорит, что завтра свозит Карката к врачу. Что они купят продуктов и приготовят что-нибудь, а потом будут весь день смотреть фильмы. Что построят форт из подушек и одеял. Что сварят глинтвейн – Роуз говорила, он очень хорош от простуды. Каркат со всем соглашается и позволяет себе помечтать о том, что так оно и будет. Когда до рассвета остается чуть больше часа, он просыпается и высвобождается из теплых объятий. Дейв заснул в очках, но они упали за подушку; глаза Дейва тревожно движутся под веками, под глазами пролегли темные круги. Каркат со щемящей нежностью гладит светлые волосы Дейва, касается его щек, сжимает бледные пальцы. Потом тихо одевается, все-таки воспользовавшись разрешением Страйдера стащить одну из его толстовок, подбирает свою сумку в прихожей. Дверь закрывается с непозволительно громким в утренней тишине щелчком, но это не важно: даже если Дейв и проснулся, догонять и возвращать Карката насильно он не будет. Каркат уходит. Его встречает очередной паршивый бесцветный день и новые неприятности - это помимо тех, которые Каркат устроит себе сам, совершенно уверенный, что именно этого и заслуживает. Изменениям давно уже нет места в его прожженной жизни, потому что зависимость – сильная штука, а Каркат безнадежно погряз в самоненависти и зависим от боли. И, когда физическая боль перестает помогать, ему ничего не остается, кроме как ранить других, чтобы ранить себя.