Бебиситтер.

      На часах половина пятого. Жаркое летнее солнце и не думает переставать палить, поэтому все окна в доме открыты настежь. Он - не совсем молодой, но все же успешный банкир, морально разлагается на диване перед теликом, потягивая из банки холодное пиво и скребя темными ногтями лоскутный пресс. По выходным на любимом канале идет отличная передача про деньги, которую он с удовольствием пересматривает по нескольку раз на дню. Обычный день обычного магната и ничего не предвещает беды, кроме смартфона, которому приспичивает разорваться от звонка как раз тогда, когда кончается рекламный блок. Обматерив про себя звонящего, мужчина перевешивается через подлокотник дивана, чтоб подобрать с пола телефон и с опаской глядит на высветившееся на экране имя: "Цунаде".       - Какудзу? Здравствуй, дорогой! Как тебе погодка? Как поживаешь? Починил машину? Ты занят? Посидишь с Хиданом? - знакомый голос вываливает на него кучу лишних вопросов, последний и главный ставя в самый конец, как это обычно бывает с ингридиентами в составе шампуня. Много странных длинных слов на басурманском языке, после прочтения которых думаешь уже не об экстракте ромашки, а о том, не заявится ли сейчас к тебе в ванную Дзяшин.       - Здравствуй... - он улыбается в трубку, стараясь оживить убитый тон, чтоб подруга на том конце не обиделась из-за его скорого отказа. - Солнце светит, все нормально, генератор барахлит, извини, но я за...       - Орочимарик позвал меня в ресторан, - как всегда не дав ему договорить, перебивает она и начинает канючить, зная, что он этого не выносит, - Ну, Какудзик, ну, пожалуйста, всего на четыре часика, мы постараемся побыстрее вернуться, неужели тебе не важно мое женское счатье, злобный ты мужик... Слушая её, он раздумывает над тем, как бы посильнее шлепнуть себе руку на лицо так, чтоб она не услышала. Невыносимая женщина, от которой он не в состоянии отделаться потому, что должен ей круглую сумму и не привык отдавать долги. С её сыном он знаком, слава Богам, не был, но она достаточно о нем рассказывала и после её витиеватых повествований на тему "мы срыгнули", "мы покакали", длящихся вот уже второй год, желания получше узнать "Хидусика" у него не возникало.       - Какудзу, ну не молчи, я прощу тебе долг, если сегодня ты посидишь с ним! - в отчаянии вскрикивает женский голос. - Честное слово! В странных глазах Какудзу мелькает недобрый огонек. Она задела его за живое и это живое норовит перенять инициативу на себя и испортить чудесный вечер выходного дня. С сожалением покосившись на телевизор, по экрану которого уже бегут титры, мужчина тяжело вздыхает и тихо мямлит в трубку, что сейчас подъедет.       Квартира на девятом этаже как всегда чисто вылизана и прямо-таки сияет. В уборке женщины все таки знают толк. Она вертится вокруг него, как левретка, повизгивая от радости и раздавая инструкции. Чем кормить, как играть, как мыть, когда спать, что читать, где пиво... Он её не слушает, запоминая только последний пункт, так как по её логике он является самым главным. И по его логике тоже. И по логике производителей шампуня ко всему прочему. Ей звонят и она уносится в прихожую, чмокая мужчину в прошитую щеку напоследок и обдавая перегаром. Хлопает входная дверь. Это точно было саке. В мертвецкой тишине он осторожно крадется к кухне и выглядывает из-за угла, сразу же сцепляясь взглядом с большими пурпурными глазами малявки в голубой футболке с кроликами и белых колготках. Малявка явно недовольна. Жизнью. С самого своего рождения. Поэтому, наверное, выглядит такой злой и недоверчиво втягивает голову в плечи, словно черепашка, когда незнакомый мужик проходит мимо высокого стула для особо буйных к кухонному столу. На выбор у него есть сухая бурда в коробочке и мокрая бурда в баночке. И всего этого по пять видов. И все это вроде бы якобы разное. Ну, пробовать самому не дело, прокатывает только с кормом для кошек, поэтому мужчина решает припомнить какую-нибудь считалку из детства и подходит к малявке с баночкой дресни, на которой написано "пюре". Отвинтив как-то слишком плотно прилаженную крышку и сунув в банку ложку, штопаная няня ставит свой кулинарный шедевр перед ребенком и отходит, чтоб начать поиски пива. Дело сделано, можно не волноваться, тем более, что ничего не происходит. Кроме... Шлеп. Странный звук. Наверное, показалось... Шлеп. Опять? Нет, это уже серьезно. Высовываясь из-за двери холодильника, банкир кривится, видя жуткую картину, которую не опишут даже самые страшные фильмы ужасов: маленький ублюдок с садистским наслаждением самозабвенно выковыривает ложкой содержимое банки и вываливает его на пол, уже порядком изгвазданный таким способом питания. Чувствуя, как начинают расходиться швы на лице, мужчина приводит себя в духовное равновесие и отнимает у подопечного орудия его грязного детского труда. Пиво подождет. Сейчас на очереди задание посложнее его поисков. Гипнотизируя взглядом белобрысое исчадие Ада, раб обстоятельств медленно оттаскивает от обеденного стола табурет и усаживается на него перед чужим стулом, горбясь и поднося ложку дресни, которая как бы пюре, к маленькому вредному рту, который никак не хочет открываться. Потыкав ложкой в плотно сжатые губенки и поискав за ушами малявки механизм по открыванию челюстей, который, должно быть, заклинило, Какудзу приходит к выводу, что этот "Вискас" его строптивой киске не зашел и она бы точно не купила его даже после красивой рекламы.       - Ладно, это ты не хочешь. У нас есть еще опилки из коробки... - бурчит, вытирая пол под придирчивым взглядом капризного ребенка. Банка с "недоеденным" пюре, которое действительно оказалось дресней, отправляется в помойку, а на сцену выходит новое оружие массового поражения - каша. Инструкция проще, чем состав шампуня. Молоко и опилки в правильном соотношении и все готово. Вроде бы не горячее, а значит можно приступать к геноциду собственных нервных клеток. Вернувшись на табуретку в позу голодного стервятника над падалью, мужчина без резких движений ставит чашку с новым пестицидом под нос юному цветку жизни и зачерпывает в ложку приличную горку не самой плохой на свете еды.       - Ешь. - звучит одновременно как приказ и как молитва о пощаде. Пухлые розовые губы белеют от напряжения, но не открываются. У мужчины от напряжения белеют костяшки пальцев, которыми он держит вонючую ложку, как утопающий соломинку. Как же это делается в кино... Там все обычно превращают в игру. Как играть с едой, если это, вроде бы, невежливо? Точно. Самолетик. Самолетик всегда заходит, как по маслу, но крушение малазийского боинга, которое изобразила в воздухе ложка, однозначно не зашло. Что-то в своей жизни банкир явно сделал не так, раз смог сколотить состояние, заставляя брать кредиты в своем банке, но не может накормить ребенка, заставляя его есть детскую еду.       - Ешь. - повторяет, приближаясь на опасное расстояние и тут же жалея об этом. Чертов сукин сын снова преподносит очередной неприятный сюрприз и заливисто хохочет над выражением лица смешного мужика. Какудзу и впрямь выглядит весьма подавленно, когда видит свои собственные волосы, которые детская ручонка усердно макает в чашку с теплой отравой. Почему он сразу не предсказал такой исход - не ясно. Но от этого не становится легче. Решение проблемы приходит неожиданно, когда он стоит над кухонной раковиной и резинкой забирает повыше выполосканные патлы. Он вспоминает о том, что дети любят игрушки. Так как под рукой ничего нет, он решает сделать игрушку своими руками в прямом и переносном смысле, поэтому уже через десяток секунд перед ошарашенным и явно заинтересованным малышом замаячила страшная черная кукла с четырьмя растопыренными лапками и улыбающейся алым ртом маской вместо морды. Новая порция каши ожидает своей незавидной судьбы.       - Смотри, Хидан, это - Катон. Катон очень хочет с тобой поиграть, но он сделает это только если ты поешь. Договорились? - пытается улыбаться, подергивая запястьем, из нитей которого и сшита приманка, но швы не дают, а потом улыбка прорывается через них сама, ибо вторая попытка истребителя пересечь Бермудский треугольник оканчивается благополучно. Когда пестициды заканчиваются, посвежевший от термоядерной атаки цветочек уже вовсю тянет руки к новой игрушке. Нет смысла обманывать ребенка, поэтому, морщась от неприятных ощущений, Какудзу отрывает частичку себя от запястья и отдает мини-катон на растерзание счастливому донельзя гаденышу, которого, к тому же, на свой страх и риск, штопаная няня выпускает из смирительного стула в большой мир. Довольный сатанёнок убегает куда-то в недра своего обиталища, а не менее довольный мужчина уже чувствует себя выжатым лимоном и тащится искать свое пиво.       Почти дотянувшись до заветной банки, финансовый король понимает, что все снова пропало, когда за штанину его хватает маленькая рука. Бухать при детях ему не позволяет вдруг проснувшаяся совесть, дремавшая почти девяносто лет до этого момента. Пурпурные глазенки смотрят на него как-то виновато. Переминаясь с ноги на ногу, мелкое чудище демонстрирует "Н2О" на своих колготках и одним взглядом просит смешного дядьку не ругаться. Видимо, он либо не умел говорить, либо как-то быстро разучился, узрев перекошенное табло своего бебиситтера, в голове которого в этот самый момент мозг отплясывал ламбаду под зажигательные латинские ритмы.       Мыть или не мыть? Вот в чем вопрос. Ванна. Тазик. Голая детская задница, которая действительно оказалась персиком на ощупь. И резиновая утка. Которая точно не была персиком, когда ею саданули по лбу. Дочего жестокий пиздюк может родиться у запойной алкашки и любителя покопаться в чужой ДНК. Это ж, блять, коктейль Молотова, а не родители. Странно, что этот мутант вообще живет и здравствует, а не плавает в стеклянной тубе с формалином, как экспонат Конохской Кунсткамеры. Вытаскивая смеющегося Хидусика из тазика, как урановый стержень из атомного реактора, Какудзу лишь на секунду отворачивается, чтоб взять полотенце, но когда поворачивается обратно - неугомонного опарыша уже нет на том месте, на которое он его водрузил секунду назад. Вместо того, чтоб бросаться на поиски, мужчина стоит и тупит какое-то время, осознавая то, что сейчас по квартире носится умственно неполноценный нукенин с голой пиписькой, а в гостинной звонит телефон. И на том проводе наверняка не свидетели Иеговы, а свидетельница Всемирного Потопа в лице престарелой мамаши этого малолетнего нудиста. Боже, куда бежать...       - Какдзк, у вс тм все хршо... - икая, спрашивает обладательница пышных форм и знакомого голоса. Точнее, не спрашивает, а утверждает.       - Да, все просто отлично. - скрежетом несмазанного робота, страдающего тяжелой формой мизантропии, отвечает бедный и бледный Какудзу, шаг за шагом двигаясь по коридору в направлении гостиной с детскими трусами наизготовку. - Мы играем в игру.       - О-о... Чдсно. Чз гра?.. - за Цунаде можно только порадоваться. Хоть кому то, кроме мелкого отсталого эксгибициониста, весело в сложившейся ситуации.       - Догони меня... Трусы... - выпаливает, сглатывая и стараясь не шуметь, чтоб не вспугнуть персик, торчащий из-за дивана. Спрятался, ну и пусть думает, что его не видят.       - Да-а-а, он лбт... Эту гру. Лдн, удачки вас... Вам... Там, крч... - тут связь обрывается. И слава Господи, ибо если бы Цунаде услышала тот рев, с которым её чадо попыталось напугать свою няньку - она бы протрезвела ровно настолько, чтоб примчаться домой и отпердолить нерадивого садиста, приглашенного ею же для приятного времяпрепровождения с её любимой деточкой, по самое нибалуй. Ну, в общем, ровно настолько, что аж ни на сколько. Подумав, что к его банку только что прибавился еще и кирпичный завод, мужчина шарахнулся от дивана, как вспугнутая кошка. Голозадый имбицил с хохотом ускакал на кухню. Потом что-то большое упало на пол с характерным грохотом рассыпающихся костей. Вот, а был бы в трусах - ничего бы не высыпалось... Все пять сердец в предвкушении ёкнули, а вокруг все словно замерло. Три, два, один... Да! Бинго! Дилинь-дилинь-дилинь! Ему только что удалось наебать автомат по выдаче слез и соплей. Он всю жизнь об этом мечтал... Собираясь было утереть трусами пот со лба, Какудзу вовремя одумался, понимая, что это как-то странно смотрелось бы со стороны. Подопечного удалось обнаружить в коридоре, распластанного пучеглазой амебой на полу и орущего на всю деревню. Слез было так много, что они образовали под его распухшим лицом лужу. Надо будет сказать Орочимару, чтоб начал обучать его техникам суйтона, а то такой талант пропадает.       "Будь мужиком... Мы в ответе за тех, кого накормили... Плачущая женщина в сотню раз хуже... Плачущая пьяная женщина хуже в две сотни раз..." - повторяя про себя только что сочиненную мантру, смешной мужик бочком по стенке протискивается в эпицентр катастрофы и усаживается рядом с жалкими остатками атомной бомбы под кодовым именем "Малыш". Вытащить дитятю из тазика было проще, чем из соплей. Они так смешно растягивались от его носа к полу, что над обиженным вдоволь поиздевались, дрыгая вверх-вниз, прежде, чем усадить на колени и натянуть таки паршивые труселя на персиковую жопу (brazzers). Думая о себе, как о педофиле пенсионного возраста, Какудзу поудобнее устраивает хнычущего и похожего на облитого кислотой из-за сопливых пузырей под носом Хидана поближе к себе и обнимает, принимаясь баюкать. Он такое видел, когда по телику показывали документальный фильм про психов. Они там так же в смирительных рубашках мотылялись.       - Ну, подумаешь, упал. С кем не бывает. Я тоже упал сегодня... Ниже плинтуса... - мурчит почти в ухо постепенно успокаивающемуся оболтусу, пока тот пухлыми пальцами трогает его волосы, выбившиеся из осиного гнезда на голове. По ощущениям эти прикосновения похожи на то, как будто ты пытаешься вытянуть волосы из пластилина, в котором они прочно засели. Неприятно, но потом даже нравится. - Зато не будешь бегать с мокрым задом по пересеченной местности... Чем ударился - черт знает. Но коленка одна явно краснее другой, поэтому именно её мужчина нежно и ласково целует, надеясь, что так делает и Цунаде. Когда трезвая. А то будучи пьяной, она быстрее зальет ушибы и раны слюнями не хуже Кацую, нежели начнет лобызать. Немного обескураженный, Хидан долго гладит штопанную няню по голове прежде, чем схватить за прядь волос и потащить через гостиную в игровую. Поза человеческой многоножки довольно сильно затрудняет передвижение, но Какудзу терпит, чувствуя неимоверное облегчение, когда эта пытка заканчивается в комнате, забитой игрушками, среди которых он с удивлением замечает и свою куклу.       Уже повеселевший и забывший о проблемах сын патологической неудачницы и доктора Франкенштейна моментально натащил для своего гостя кучу всевозможных отвлекающих маневров, на которые только способна современная индустрия товаров для детей. Кубики, рубики, солдатики, кораблики, монстрики, динозаврики, пушистые наручники, наверняка спизженные из родительской спальни. Чего тут только не было. Делая вид, что все это ему очень интересно, Какудзу мнил себя холодильником, на котором уже нет места для новых магнитиков: руки все полнились и полнились всякой детской лабудистикой, пока ликующий игровой маньяк не выудил из этой горы самое главное - машинки. У Какудзу в детстве не было машинок. Чаще всего он играл с трупами домашних животных, которых дарила ему мать, но, опуская подробности его прошлой жизни, можно с уверенностью утверждать то, что машинки были ещё не самым худшим. Хорошо, что не барби. После такого выбора отсталый Хидан даже как-то вырос в глазах штопаной няньки. Дальше - больше. Если есть машинки - значит, их надо катать. А если их надо катать - это значит, что надо имитировать звуки двигателя, а если одна машинка едет громко, а вторая тихо - это не значит, что у первой машинки сломан глушак. Это значит, что водитель второй машинки долбоёб и его надо стукнуть, чтоб его машинка ездила нормально. Перед вернувшимся раньше отцом чудесной малютки предстала поистине умилительная картинка: взрослый мужик, высунув язык, переплевывается с его чадом, изображая тарахтение какого-то дряхлого колхозного трактора, а не машины. Хидан не отстает и пыжится, что есть сил, брюзжа слюнями во все стороны, но сдается, выкрикивая фирменное мамкино "блять!" и брякаясь на спину, когда из нянькиного рта вместе с языком вылезает еще и какая-то черная шевелящаяся поебень. Отправив оппонента в кратковременный нокаут и обернувшись, Какудзу с хлюпаньем втягивает свои причиндалы (brazzers) обратно и показывает Орочимару, привалившемуся к дверному косяку, свой синий Форд "Супер Дьюти".       - У меня просто машинка мощнее. - оправдывается, пока змеиный саннин прыскает в кулак. - А где эта?..       - В коридоре. Вставать не хочет. Это было его первое слово, кстати. Ты хорошо на него влияешь. - мужчина с подведенными лиловым глазами одобрительно кивает и помогает другу подняться с пола. Вдвоем они кое-как напяливают на брыкающегося и орущего тасманского дьявола пижаму в цветочек и относят в спальню, следом волоча туда и нерадивую мамашу, утверждающую все пять метров пути, что "она сма..."       - Как отдохнули? - после дела в боевом окопе на кухне спрашивает у Орочимару шатен, шаря взглядом по столу в поисках спичек и придерживая губами сигарету.       - Как всегда. Когда её укачало во время медленного танца, я понял, что не стоит водить её в рестораны. - слишком уж любящий муж совершенно спокойно усмехается, рыская в свою очередь в поисках еды. Подавляя рвущийся наружу гогот, штопаная няня таки находит искомое и запаливает огонек, который в тот же миг разгорается настолько, что превращает всю спичку в почерневшего червяка, задутый явившейся с поля боя командиршей перегарного батальона. Она некоторое время стоит, покачиваясь и уперевшись лбом в чужое плечо. Видимо, у нее просто нет сил держать башку, поэтому ей нужно время, чтоб сконцентрировать чакру в своей шее.       - К... Ккдзик, иди схди к нему нпслдк... Он там эта... Это... Там, крч... Тебя хчт...       - Первый раз в жизни она не может его успокоить. - изображая притворное беспокойство, примерный семьянин вскрывает банку пива, принимая жену из рук боевого товарища. Цунаде икает, пытаясь соблазнительно посмеяться, а потом ластится к щеке возлюбленного, повисая у того на шее.       - Зато тя я успкою седня нчью, ппсик... - это были её последние слова, сказанные перед тем, как контроль над чакрой был потерян и под весом своей груди головы она рухнула на пол. Спеша оставить голубков наедине, Какудзу откладывает сигарету и идет в детскую, где его терпеливо дожидается в кроватке притихший Хидан. - Ну что, демон бесхвостый, надрыгался на сегодня? - приглушая тон, Какудзу наклоняется над малявкой, позволяя снова дергать себя за распущенные волосы. Ребенок молчит, понимая, что единственное слово, которое он может сказать, тут неуместно, но зато в глаза смотрит не хуже котенка, просящего лакомство. Проходят долгие минуты три прежде, чем он все таки открывает свой вредный рот и еле слышно сопит свое второе выученное слово: "Какуся". Растроганный до глубины души, но не потерявший сноровки бебиситтер усмехается, опираясь на борты люльки и свешиваясь ещё ниже, чтоб в самые детские губы томно ответить:       - Какуси будут у тебя в штанишках, если ты не будешь ходить на горшок... Даже спустя двадцать лет его злит эта фраза. Он запомнил её на всю жизнь, ибо еще не раз старая лоскутная няня троллила его ею, пока он не мог нормально выговорить то имя, которое сейчас не сходит с его языка.       - Да пошел ты нахуй, беби, блять, ситер ебучий... - поток ругательств тонет в глубоком поцелуе. Приятно просыпаться под звуки его голоса и ещё приятнее понимать, что он все тот же ребенок. Вечная жизнь - ценная штука. Его отсталая любовь до сих пор не верит в то, что спит со стадесятилетним старым перешником. Еще бы поверить в такое, когда после ночи без сна задница не перестает болеть по нескольку часов. Она у него до сих пор такая же персиковая, как та утка, которой он колотил его в ванной в детстве и продолжает колотить по сей день... С бледных губ слетает первый стон. Длинные пальцы комкают алые простыни, а пурпурные глаза, прижмуренные от удовольствия, взглядом цепляют на книжной полке улыбающуюся маску катона. Мамка больше не звонит в разгар их игр. Мамка уверена в своём бебиситтере.