Express from Paradise

Стайлз молча стоит в сторонке, чуть опираясь на спинку кресла, наблюдая за тем, как слажено работает бригада: ни слова, ни полслова, одни взгляды и то -иногда. Словно бы они читают мысли друг друга. Не то, чтобы он хотел быть машинистом, но…папа предложил, и он пошел: почему бы и нет? Интересно же. Это как летчик, только на земле. Он поджимает губы и бросает взгляд на едва различимый в ночной темноте, замедляющийся пейзаж за окном, а потом снова смотрит на ловкие ладони Питера. Машинист. Затем на Йена, когда их ладони — ладони Питера и его брата — случайно соприкасаются. Помощник. Идеальная комбинация. Они как две капли похожи — но совершенно разные. Похожи на супергероя и его партнера, подсобника. В комиксах всегда такие есть. — Стайлз? — Питер, не отвлекаясь, смотрит вперед, но его голос, едва слышный с отпечатком иронии (кажется, это вроде татуировки, но на его интонации) нарушает тишину и парнишка сглатывает, как будто УЖЕ успел провиниться, а Йен усмехается. Тоже не отвлекаясь. — Да? — Ты дублер или новое объявление на стене? — Я…эм. — он на секундочку всерьез задумывается над этим вопросом, прежде чем смущенно опустить взгляд. — Стайлз, я не помню, чтобы клеил тебя… — раздраженно закатывает глаза Питер, —…к этой стене, так что включи радиостанцию, будь так любезен. Стайлз кивает, упускает момент, когда Йен отворачивается к боковому окну, пряча откровенный смешок, и опускается на корточки, чтобы найти нужный разъем. Руки дрожат, потому что бригада Хейлов — одна из самых лучших, и они никогда не принимали дублеров (по крайней мере, мальчишке так говорили в колледже) до него, а значит и ответственность была большая. Честно говоря, он до сих пор не мог въехать, как же так вышло, что он дублер Йена Хейла: оценки так себе (все этот СДВГ виноват), успеваемость тоже не особо хороша, да и отец вроде бы к железнодорожникам отношения не имеет. Просто когда распределяли всех на практику, его, по умолчанию, поставили перед фактом. Ладонь Йена соскальзывает с рычага на руку Стайлза — ту самую, которой он удерживается за приборную панель — и мальчишка, разумеется, лажает, встрепенувшись и подняв глаза на помощника. Тот хорош собой, впрочем, как и Питер — Питер, к слову, Стайлзу нравится больше. Нет, ну, не то, чтобы нравится: он серьезен, холоден и недоступен, в то время как его брат Йен сплошное обаяние — веселый, харизматичный и коммуникабельный. С Питером опасно, с Йеном — наоборот, спокойно. Когда они в паре — просто дух захватывает. От прикосновения Йена по коже бежит ток и Стайлз дергается, нажав совершенно не ту кнопку. В кабине сразу же раздается оглушающий шум помех и сигналов, на которые Питер реагирует почти незаметно — его желваки лишь на миг вздрагивают, ноздри раздуваются, затем он чуть приподнимает брови и медленно переводит взгляд на Стайлза. — Я…случайно, — шепчет тот в ответ, совсем не понимая, почему шепчет. И почему его уши вспыхивают стыдом. Питер в ответ ничего не говорит, лишь смотрит на Йена нечитаемым взглядом. Нечитаемым для дублера. — Да ладно тебе, — фыркает младший Хейл и берет из рук мальчишки трубку, мгновенно исправляя ситуацию, — все мы когда-то начинали. Чего ты такой весь зажатый? Мы тебя не съедим. Он передает трубку Питеру и ловко связывает его с диспетчером. В голове у Стайлза звучит насмешливое и почему-то до чертиков двузначное «мы тебя не съедим». Диспетчер отвечает попытки с восьмой, так что им приходится останавливаться аккурат на развилке, пока он не дает им разрешение заехать в тупик. Они уже сутки в пути и за все это время Стайлзу вот ни черта неспокойно — с обманчиво-благодушным Йеном и ужасающе-настоящим Питером. Он сам уже порядком устал — не физически, скорее морально, от всего этого новшества и недопонимания. Ему жарко (потому что печка у этой рухляди работает что надо), душно и неловко — в основном из-за того, что его восхищает такое обилие тестостерона в тесном помещении, да еще и в запертом пространстве. А должно бы пугать или, как минимум, настораживать. Он ведет ладонью по короткому ежику волос и устало выдыхает, когда Питер мастерски останавливает локомотив, а Йен тянется к рычагу отключения освещения. Стайлз думает, что завалил всю практику своей бездарностью и нервозностью, когда его вжимают в стену. Он пыхтит от неожиданности и неуверенно трепыхается — краем сознания проскальзывает хвостик мысли о том, что, может, кто-то споткнулся и вжал его случайно, но дыхание над ухом, вырвавшееся с тихим смехом, совершенно ломает любые аргументы в пользу этого варианта. —Тише. И он молчит, затыкается сразу, потому что голос Питера до мурашек на теле строгий. Запах пота забивает нос — пота и, почему-то, машинного масла с легким остатком острого запаха одеколона. Ему немного страшно, потому что это все неправильно: то, что в кабине темно, то, что его вжимает в горячую стену тот, кого он должен называть на «сэр», то, что его ладонь ловко разбирается с пуговицей на джинсах. — Не надо…— его собственных тихий голос совершенно не звучит так, как должен бы звучать, а тело реагирует…совершенно не так, как реагировало бы, если бы он был менее разморенный усталостью и жарой. — Иди сюда, — усмехается Йен, опираясь задницей на приборную панель, со стороны помощника (там почти чисто, никаких кнопок и рычагов), а Питер хватает его за шею и поворачивает, направляя к брату. Стайлз практически падает в его объятия, издавая какой-то жалобный всхлип, и Йен осторожно поглаживает его волосы. — Должен признать, ты невыносимо раздражающий, Стайлз. — руки Питера оглаживают его спину поверх взмокшей ткани грязной футболки, в то время, как Йен крепко прижимает его к собственной груди, умело зажимая между их телами кисти рук мальчишки. — Я не… — Заткнись, пока я не помог тебе это сделать. Стайлз вздрагивает, неосознанно трется лбом о футболку Йена, чтобы стереть пот, и постепенно начинает ерзать, чтобы принять более устойчивое положение. Выходит плохо. — Я держу тебя, расслабься… — урчит над ухом вальяжным тоном младший брат и парень не может понять, то ли это угроза, то ли констатация факта. — Раздражающий, неуклюжий. — Питер откровенно насмехается, но стоит только чуть оголиться коже на пояснице, как он громко сглатывает. Медленно, осторожно задирает край ткани выше, едва прикасаясь шершавыми подушечками пальцев к тонкой коже, в ответ на что щенок начинает ерзать интенсивнее, невразумительно и испуганно хнычет. — Подними его. Йен беспрекословно приподнимается вместе со Стайлзом и тот почти перестает дышать, потому что сзади, словно каменная стена, неотвратимо вжимается в него Хейл-старший. Парень почти млеет от этой жары, по лицу стекают капли пота, а возбуждение становится совершенно невыносимым — Стайлз не понимает от чего именно все так работает: то ли от этой дьявольской жары, то ли из-за того, что он не осознает чьи это прикосновения, то ли…он хочет их. ИХ. — Вот так. — Питер одобрительно ведет носом по изгибу его плеча до самой мочки уха, затем чуть прикусывает кожу, и гладится по местам укусов щетинистой нижней челюстью, — Но ты ПАХНЕШЬ, как надо. Сссладко. Стайлз не может сдержать обрывистого стона, когда ладонь Питера на слове «пахнешь» соскальзывает вниз под ткань белья и жестко берет в захват поднявшийся член. Йен снова улыбается, хмыкает в ответ на этот стон, и опускается ниже, ведет языком от ключиц ко второму ушку, слизывая соль с мягкой кожи. Первый день полнолуния, так что снаружи почти светло — если не считать рельефных туч, временами затеняющих луну. В этом тупике только один локомотив и вряд ли кто-то поинтересуется, что происходит в его кабине. Стайлз думает, что это неправильно — то, как ловко вертят им братья. Он даже не успевает возразить, не успевает сообразить, когда они меняются местами и вот уже Питер опирается на приборную панель, а Стилински все так же чувствует спиной его грудь, но смотрит теперь не в окно, а на стену над плечом Йена. Становится страшно, когда Стайлз чувствует боль — острую, режущую. Питер сжимает его горло из-за спины, когтистой лапой чуть приподнимая над землей, заставляя встать на носочки и, вместе с тем, заламывая его собственную руку назад. Дышать становится сложней, скулить тоже — Стайлз слышит шум крови в ушах, видит, как красиво расцветает улыбка на тонких губах Йена, чувствует, как тот стягивает его джинсы вместе с бельем — рывками, словно бы выполняя рутинную работу, что-то шепчет (или не шепчет, но кровь стучит в ушах слишком громко), а затем, поглаживая худые бока, наклоняется над беззащитно выпяченной грудной клеткой. Стайлз нервно облизывает губы и отстраненно, заторможено отмечает, что его язык соприкасается с усмешкой Йена, но едва он это замечает, как тот сразу же накрывает его губы напористым поцелуем — воздуха катастрофически мало, потому что рука Питера все еще на шее, мальчишка цепляется в нее своей ладонью, отчаянно разевает рот, пытаясь вытолкнуть язык Йена и глотнуть воздуха, но… — Умница. Хоть в чем-то ты послушный. — полурычит Питер (и Питер ли это вообще? так много звериного в его голосе), шумно вдыхает аромат его кожи, захлебывается собственной жадностью. Его ладонь движется ритмично, однообразно и не спеша, в то время, как Йен сползает дорожкой поцелуев от его губ до яремной впадины, от его ключиц вниз, вдоль грудной клетки до самого пупка. Он приседает на корточки, мажет мокрыми губами кожу на животе и бедре и, прижавшись щекой к его бедренной складке, поднимает голову вверх — Стайлз видит голубой отблеск в его жалостливо-насмешливых глазах. Со стороны могло бы показаться, будто этим взглядом Хейл-младший спрашивает разрешения, но…на самом деле он просто издевается, играет свою роль. Стайлз дышит тяжело, поверхностно и глубоко, испуганно топчется на носочках, стараясь удержаться одной ладонью за запястье Хейла-старшего. Он дрожит всем телом от вожделения, страха, похоти — вся эта ситуация, ее неправильность, заставляет буквально вслух стонать, просить_умолять_подставляться, но Стайлз молчит, его взгляд тревожно бегает по стене, маленькому окошку в двери, плотно поднятой ручке, и тускло мигающей лампочке-индикатору. Он опускает ладонь с запястья Питера и судорожно хватает Йена за плечо в немом протесте. — Ну. Стайлз. Будь лапушкой. Не разочаровывай Питера. — хмурится Йен в ответ на его прикосновение, затем гладит рукой обнаженное бедро и ягодицу, чуть задевая ногу брата. Он склоняется над пахом парнишки, жадно ведет кончиком языка снизу от бедренной складки и в сторону к мошонке, а оттуда вверх, захватывая губами его вставший орган почти до середины и тем самым вызывая полузадушенный стон. — Мне нравится твой голос. — шепчет Питер, горячим воздухом обжигая висок и скулу, одновременно с тем чуть сильнее надавливает пальцем на пульс под челюстью. — Знаешь, что это значит? Йен усмехается и насаживается ртом глубже, чуть втягивает воздух — Стайлз прогибается и задушено хрипит. — Правильно. Это значит, что ты должен стонать громче. Вслух, Стайлз. Вслух. Мальчишка стискивает губы, хоть и вздрагивает всем телом, чувствуя приближение оргазма, когда Йен выпускает его изо рта и снова поднимается вверх, покрывая липкими поверхностными поцелуями ребра. — Или я заставлю тебя кричать. Когти впиваются в кожу на шее и Стайлз чувствует, как стекают вниз, на ключицы, горячие струйки, он беспомощно открывает рот и выдает болезненный хриплый вскрик. Йен чуть хмурит брови и, изобразив деланное сомнение, все же склоняется, щекоча подбородок кончиками волос, жадно вылизывает свободные открытые участки шеи, затем, оставляя соленый привкус, так же жадно и пошло вылизывает приоткрытый рот и губы. Все так же жарко — даже больше, потому что чужие тела плотно прижимаются с обеих сторон, словно бы (хотя почему словно?) подавляют его самого. Йен становится еще ближе, вжимая и его, и Питера в панель, затем приподнимает ногу Стайлза, опирается коленом на вышеупомянутую панель и опускает его ногу поверх своей так, чтобы удерживать ее на весу собственным бедром. Он упирается пахом в живот мальчишке, а сзади ерзает, притирается Питер. Стайлз беспомощно мычит, задыхается в обилии прикосновений и почти готов кричать от собственного бессилия, так что когда ладонь старшего скользит между приоткрытых ягодиц, нащупывая то самое колечко мышц, он начинает дергаться сильней — льнет к Йену всем телом, насколько позволяет ладонь Питера на шее, словно бы просит защиты. Питер пугает. Он похож на прикосновение острого стального лезвия. — Позволь мне, м? Видишь, он хочет так. Хочет меня, братец. — почти по-кошачьи игриво мурлычет Йен и порхает подушечками пальцев от одного соска к другому. Стайлз с ним не согласен, потому что ему страшно, его пугает перспектива как одна, так и вторая, он устал, и просто хочет поскорей закончить это. Когтистая рука Питера неторопливо, задумчиво скользит по обнаженному телу — со спины, на бок, вверх, его пальцы скользят по груди Стайлза и острый коготь задевает чувствительную кожу — мальчишка дергается, выдыхает тихий стон и сглатывает, пытается, во всяком случае. Выходит так себе, обилие слюны стекает по подбородку из уголков губ и это кажется таким грязным, таким развратным. Йен пользуется моментом, проводит парой пальцев по подбородку, размазывает слюну по щеке мальчишки, затем всовывает пальцы ему в рот, не позволяя закрыть его, удерживает нижнюю челюсть, вылавливает пальцами язык…но Питер тоже не останавливается на поглаживании: он спускается вниз, между телами, чуть прикасается рукой к мошонке, ныряет ниже, в промежность и входит в него — на сухую. Пальцем, разумеется, пальцем, но Стайлз кряхтит, хнычет и дергается сильнее, так что Йену приходится вжать свою ладонь в его живот и начать ритмично, совсем не бережно иметь влажный приоткрытый ротик сначала указательным и средним, а затем добавить еще и безымянный. Рот мальчишки раскрывается шире и звуки становятся громче — восхитительно жалобные, отчаянные на грани крика — Питер играть не собирается, так что настойчиво засовывает уже два пальца на первую фалангу.«Больно» — шепчет Стилински, мысленно конечно, потому что губы занемели, а внизу…боги, как же там больно, словно кожа трещит по швам. Неужели… — Пииитер… — предупреждающе тянет Йен, отталкивается коленом от приборной панели, позволяя мальчишке опустить ногу, и чуть склоняет голову на бок, тогда Стайлз понимает, что не того боялся. Совсем не того. Глаза Йена сверкают алым. Внешность обманчива. Нужно было бояться того, что внутри. Питер — не самое худшее. Внезапно Стайлзу начинает казаться, что мир рушится, взрывается, падает целыми стенами к его ногам: с грохотом и взрывами, с клубами пыли, дыма и вспышками пламени. Питер больно впивается ладонью в его волосы, оттягивает голову назад — Стайлз не сразу чувствует прохладу свободы на шее — затем поворачивает лицом к себе. Спиной к Йену. — Пожалуйста… — умоляет парнишка на выдохе дрожащими губами, глядит в насмешливые глаза Питера и понимает, что впустую тратит время. — Да ты девственник, верно, лапушка? — старший насмешливо кривится, дергает его за волосы, затем намекающе опускает его голову вниз. Горячая сильная ладонь Йена ложится на поясницу, вынуждая прогнуться, а вторая внезапно обжигает кожу на ягодице резким шлепком, заставляя рассеяно покачнуться и положить руку на бедро Питера, чтоб удержаться. — Вот так. Примени свой рот по назначению, щенок. — Питер мягко смеется, но слова льются из уст Йена. Задний проход снова прожигает болью — но это не так внезапно теперь. Пальцы Йена движутся быстро и глубоко, скользят, вымоченные в слюне, не более. Стайлз низко опускает голову, его плечи вздрагивают и тогда Йен, не прекращая двигаться в нем, снова опускает удар, еще один и еще. — Ну же. Будь послушным. Питер чуть приподнимает за волосы его голову, заставляя изогнуться в неудобной, унизительной позиции, и вглядывается в его глаза: — Эй, ты же не хочешь, чтобы мы одновременно использовали тебя снизу, верно? Или хочешь? — Стайлз рвано отрицательно мотает головой, сжимает зубы, опускает взгляд. Он чуть медлит, затем сам тычется мокрыми и скользкими от слюны губами в солнечное сплетение Питера, судорожно перебирает пальцами одной руки подол его футболки, затем приспускает джинсы — так же, одной рукой, второй же пытается удержаться. Его шатает от усталости и от резких движений сзади, но лучше так, чем двое сразу. Пальцы вспотевших ладоней сжимают теплую гладкую доску приборной панели и в голову приходит мысль, что все не так страшно, что это просто больной воспаленный сон, в котором теплые голубые глаза Йена светят алым, как у монстра какого-нибудь, а Питер мягко массирует пладонью кожу его головы — Стайлз крепко зажмуривается, чувствуя как липкий соленый пот заливает глаза, разжимает зубы (они поддаются не сразу, как заржавевший механизм для перевода стрелок) и на ощупь рывком накрывает влажным ртом головку торчащего члена, мягко обнимает ее губами. Йен входит в него резко, словно бы нарочно стараясь причинить больше вреда. В какой-то момент Стайлз четко это понимает, потому что младший из братьев расталкивает его стопы ногой, чтоб достичь большей устойчивости, сжимает ладонью ягодицу, отодвигая ее вверх, раскрывая его полностью — Стилински чуть ли не захлебывается криком от неожиданности — а член Питера резко проталкивается едва ли не до глотки. — Вот так… — выдыхает Питер одобрительно, когда Стайлз словно выброшенная на берег рыба, пытается раскрыть рот пошире, на рефлексе стараясь вытолкнуть посторонний объект языком, чтобы глотнуть как можно больше воздуха. Пальцы в волосах сжимаются сильнее, когти царапают кожу головы, а сзади становится невыносимо больно, потому что Йен добавляет еще палец — сухой палец, словно наждак скользящий по чувствительным стенкам ануса. — Такой тугой… — насмешливо шепчет Йен, Стайлз хочет что-то сказать, но слюна в обилии стекает по подбородку капает на джинсы Питера, мешается с горькой смазкой и пачкает щеку, когда старший Хейл начинает размашисто толкаться в горло, глубже, вызывая фальшивые рвотные позывы. Смазка неприятно стягивает кожу, липкая по ощущениям, словно концентрированный тыквенный сок, а слюна, кажется, уже идет через нос. Стайлз наугад тянется одной рукой себе за спину усердно пытаясь оттолкнуть Йена, оттолкнуть неприятные ощущения, объяснить, что он не хочет, совсем не хочет, но пальцы только чиркают по вспотевшему рельефному телу, едва не ломаясь от твердости мышц. «Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-остановись» — стучит в голове, как будто кто-то может его услышать. Смешно, как будто кто-то станет его слушать. Йен, отпустив ягодицу, перехватывает его руку за запястье и заламывает куда-то между лопаток вынуждая прогнуться и взвыть от боли, а толстая головка в этот момент проталкивается глубже в глотку, полностью перекрывая дыхание. Глотательные мышцы рефлекторно сокращаются, и Питер жадно выдыхает стон, так четко напоминающий низкое животное рычание. — Нравится, братец? — ухмыляется Йен, когда Питер откидывает голову назад, судорожно вжимая Стилински влажным лбом в низ своего живота. Питер плавно опускает голову и смотрит горящим синим взором прямо на младшего, чуть подкидывает бедрами, толкаясь в жаркий рот, а Йен еще несколько раз вгоняет пальцы до самой ладони, старательно сгибает их там, внутри, и разводит снова вынуждая мальчишку хрипеть. Старший смотрит в его алые зрачки, словно завороженный, считывает все указания, все желания так, будто свои собственные. Он тянется свободной рукой к зажатой ладони Стайлза и, на миг соприкоснувшись с рукой брата, перехватывает запястье мальчишки, продолжая удерживать его ладонь между лопаток. Освободившаяся рука Йена плавно скользит вдоль позвоночника вниз и Стайлз чувствует как когти — КОГТИ — словно лезвия мягко проходятся по спине, легонько царапая: чуть сильнее дернешься — и вспорешь кожу. Стайлз практически замирает, забывая как дышать, бесконечно ритмично и бессмысленно сглатывает, сопя забитым носом прямо в паховые волосы Питера. Йен вытягивает пальцы из ануса мальчишки и колечко мышц рефлекторно сокращается — ему нравится, так что он сжимает его ягодицы и буквально натягивает их на поясницу, разводит так сильно, что лоб мальчишки почти до боли вжимается в твердый живот Питера. Йен смотрит на эту пульсирующую, жаждущую закрыться дырку, облизывается, затем склоняется и сплевывает в нее вспенившуюся слюну. Стайлз вздрагивает, давится, протестующе мычит, но Питер чуть сильнее надавливает на его руку и мальчишка послушно затихает. Слюна застывает на промежности, Йен фыркает, снова сплевывает, а затем широко размазывает слюну языком, ныряет им в разработанную сокращающуюся дырку, удерживая разведенными ягодицы, и спустя несколько секунд рывком отпускает их, поднимается и, обхватив ладонью шею Питера, тянется к его губам, одновременно бесстыдно вжимаясь пахом в ягодицы мальчишки. Питер некоторое время сдержанно терпит прикосновение влажных губ, а затем, словно смилостивившись, все же расслабляет губы, чуть приоткрывая их, позволяя шустрому горячему языку проникнуть внутрь, а губам — плотно накрыть его рот. Стайлз скребется короткими ногтями по деревянной поверхности, потому что дышать в такой вывернутой позиции становится практически невозможно, перескакивает ладонью с приборной панели на обнаженное бедро Питера и скребет уже его, умоляя остановиться. Йен отпускает голову Питера почти сразу после этого, чуть отступает, позволяя мальчишке немного выпрямиться, а затем опускает короткий шлепок ладонью по ягодице, обжигая следами от когтей: — По-моему ты готов, сладкий, м? Стайлз ни хуя не готов, но сопротивляться нечем, так что он просто молится, мысленно молится о том, чтобы это все поскорей закончилось, чтобы оказалось, что это просто его воспаленное воображение, что он просто уснул в задней кабине и максимум наказания, которое он получает — это не защищенную практику. Питер снова сжимает пальцами его волосы, трет лбом о собственный живот, оттягивает его голову назад, аккуратно вынимает член и елозит им по его лицу. Стайлз не открывает глаз, просто жадно дышит ртом, чувствуя как тошнотная, вязкая жидкость покрывает лицо, тонкой нитью стекает на шею, на воротник, зависает между раскрытых губ. Йен входит в него рывком до середины — и это почти не больно, наверное, потому что боль стала относительной и эта заполненность по ощущениям не настолько ужасна: как будто ему внезапно захотелось по большому. Питер отпускает его руку — она спадает на сторону, словно не живая, Стайлз ее чувствует лишь яркой пульсирующей болью — и за волосы тянет вверх, вынуждая приподняться на цыпочки. Стайлз все еще не рискует открыть глаза, но они распахиваются рефлекторно и он смотрит — и без труда видит тонкие суровые черты лица старшего Хейла: легкая щетина, чуть движущиеся желваки, белоснежные зубы в едва ощеривщейся усмешке и синие, неоново-синие глаза. Стилински почти слепнет, всматриваясь в них. Он опасливо хватается ладонью за футболку Питера на груди и дышит сдержанно, короткими выдохами: неужели и он такой же? Такой, как и Йен. — Разве в твоей истории интернет-поиска нет страниц, на которых подробно описано, что делать, если тебя трахает мужик, м? — шипит Питер, чуть приподняв внутренние уголки бровей в притворном недоумении в то время, как рука Йена мягко соскальзывает со спины на бедро, затем на косую мышцу живота и осторожно накрывает вялый член, прижимая его к животу. — Не сжимайся. Выталкивай его. Выталкивай, а не сжимайся. Питер гладится щетинистым подбородком о влажную скулу мальчишки и его рекомендации тихим урчанием оседают где-то в подкорке. Стайлз рефлекторно скользит кончиком языка по губам, забывая о том, что они не пересохшие, а прогоркшие от засохшей слюны и смазки, пошатывается, прижимаясь к Питеру сильнее, коротко безысходно хнычет, как ребенок, у которого не выходит решить задачу по математике, а Йен сзади напирает, вжимая его в Питера, и выпускает из ладони член. — Давай же. Будь послушным мальчиком, стажер. — шепчет он куда-то над ухом Стилински, — Ты же не хочешь меня расстроить, правда? Стайлз отнюдь не хочет расстраивать Йена — и не только потому, что все двадцать три часа он оберегал его от агрессивных словесных атак старшего брата, а еще и потому что его красные глаза пугают, просто до чертиков, и Стилински сейчас не до размышлений о том, что они такое и чем он это заслужил, потому что вся его мыслительная способность сводится к тупому пульсу в голове. Так что он коротко кивает, еще несколько секунд осознает, что от него требуется и затем сам насаживается на член младшего до конца с тихим скулежем. Йен дышит ему в холку, втягивает носом его запах и начинает толкаться — плавно, мягко, ненавязчиво разрабатывая анус для движения. Он выходит всего на каких-то несколько миллиметров и снова толкается, с каждым движением вынуждая Стилински ерзать пахом об обнаженный живот Питера. Стайлз зажмуривается, теряясь в сплетении тел, сам прогибается в спине, и Питер одобрительно ласкает его бедро, порхает по нему кончиками пальцев, периодически съезжая на ягодицу, а второй рукой удерживает его голову за ухом. Стайлз смотрит вперед, сквозь стекло — и впереди в тусклом лунном свете поблескивают рельсы, сплетаются в узлы с рычагами перевода стрелок, намертво путаются безопасные и опасные зоны… Ему кажется, что внутри него по венам точно так же как этот лунный свет по рельсам, мягко струится жар, спускается, тянется в глубину, вызывая сладкие спазмы в животе. — Ты глянь, щенку нравится… — мягко смеется Питер, гладится носом о его скулу, затем ведет приоткрытыми сухими губами по щеке. — Разумеется. Он же похотливая маленькая дрянь, да, Стилински? — отзывается Йен, закрепляя свои слова широким движением языка вдоль позвоночника до самой линии роста волос, затем протискивает ладони по ребрам на разных уровнях на грудь мальчишки, жадно оглаживает солнечное сплетение, живот и снова грудь, едва пропуская вставшие соски между пальцев. Он чуть оттягивает его на себя и Стайлз невольно откидывает голову ему на плечо, чувствуя, как болезненная судорога сводит ногу от большого пальца и вверх по внутренней стороне бедра. Парнишка кривится, старательно сжимая зубы, взмахивает руками, словно бы падает в бездну, проходится пальцами по оголенной груди Питера, чуть задевая рельефные мышцы рук, и громко стонет, сжимая в себе Йена, когда ладонь Питера опускается на его собственный, истекающий смазкой ствол. Питер прижимает его к своему — тому самому, которым трахал его рот всего несколько мгновений назад — и начинает медленно надрачивать, умело сжимая в одной руке два органа. — Ти-ше. — сдавленно выдыхает Йен, а его пальцы торопливо скользят вверх, чтобы болезненно сжать соски — и от этого контраста Стилински снова бросает в жар до мурашек по телу. «Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста» — сердцебиением стучит в его голове и губы беззвучно повторяют это, причем Стайлз даже не представляет, что «пожалуйста», равно как и не представляет, почему мягкие толчки внутри прекратилось. — Он готов, давай. До Стилински не сразу доходят эти слова, они звучат как будто на каком-то ебаном иврите или латыни, которую он даже и не учил — в отличии от умницы-Лидс, на которую он дрочил примерно лет до четырнадцати, и это воспоминание лишь подкидывает жару в пламя, так что Стайлз коротко всхлыпывает, прогибается и упрашивает себя выталкивать, тужиться, чтобы соскальзывать и снова опускаться, чтобы колючий ток удовольствия снова и снова растекался по мышцам тела до самых кончиков пальцев. И ему дьявольски хорошо, словно бы он принял дозу, обкурился или нажрался мета в ночном клубе — хотя такое было лишь однажды, но впечатления запомнились, как файлы записанные на дискету. Стайлз не замечает, что ладонь Питера стала туже обхватывать его член, он чувствует только то, как мягко и плавно он поглаживает большим пальцем головку, растирая влагу под уздечкой, так что даже резкая боль его отрезвляет не сразу, но когда отрезвляет — уже поздно. Стилински чувствует, что его ноги едва прикасаются к земле, потому что Питер приподнял его за талию, чтобы удобнее было входить. Некоторое время он просто пристраивается, так что Стайлз чувствует себя загнанным кроликом, одурманенным и медленным. Йен выходит из него полностью, затем нащупывает рукой свой член, прижимает его к члену брата и приставляет головками к сокращающемуся колечку мышц, а затем постепенно начинает проталкивать. Стайлз кричит почти сразу же, перестав дышать, потому что так больно еще не было ни разу, как будто в него вогнали раскаленный столб по меньшей мере. Он царапает ногтями плечо Питера, пытается вырваться, уйти от проникновения, ерзает ягодицами, но ног почти не чувствует и в какой-то момент всерьез опасается, что больше не сможет ходить, что они задели что-то там в позвоночнике. В голове пульсируют вспышки острой режущей боли, так похожей на зубную, просто до искр в темноте. Слезы невольно туманят взгляд, но Стайлз и так ничего не видит из-за этой темноты, из-за этой всепоглощающей боли, потому что Хейлов это не ебет, они продолжают входить — медленно, но верно. — Расслабься, я сказал. — шипит над ухом Йен, чуть прижимает зубами кожу на холке, но Стайлз не может расслабиться, даже не может понять, что такое расслабиться. — Ты же обещал… — выдавливает он из себя хриплым укоризненным шепотом, — Ты же обещал, что не…если я…то ты не… Вы не будете вместе…ты обещал! — он снова стискивает зубы, рычит чтобы замаскировать несдержанный крик, и откидывает голову назад, изо всех сил сжимая руки в кулаки, сминая футболку Питера в руках, тщетно пытаясь сдержать рефлекторные слезы. Питер соскальзывает ладонями на его ягодицы и широко разводит их, чтобы раскрыть еще больше, а затем, когда насаживает почти до упора, чуть отводит голову назад, чтоб смотреть в лицо мальчишки. — Я солгал, — усмехается он, чуть сводит брови в притворном сожалении, и ведет плечом, — Упс. Стайлз почти уверен, что сломан — при чем буквально, сломан — в голове лишь пустота, больно звенящая вспышками бенгальских огней, и ног по-прежнему как будто нет: ровно до тех пор, пока горячая струя не начинает скользить вниз по внутренней части бедер, словно бы воскрешая чувствительность, оживляя кожу, возвращая способность двигаться. Боль становиться тупой и ноющей, но облегчение от того, что это все не настолько катастрофично, как он думал, накрывает с головой, вытесняя дискомфорт на задний план. В голове шумит так, как будто кто-то включил рацию, но не поймал нужную волну и в эфире помехи, а сам Стайлз падает ко дну мелкой, по-летнему теплой речушки. — Ты же сказал, что он готов! — едва слышно рычит Питер, когда Стайлз обмякает, обессилено опускает голову на его плечо, а его ладонь так же мягко соскальзывает с предплечья старшего Хейла. — Ну, кажется, я ошибся, — беспечно фыркает младший, откидывая голову назад и затем перекатывая ее на плечо. Он бесстыдно облизывает пересохшие губы, мягко целует кожу на шее парнишки, не сводя глаз с брата: — Но зато теперь… хорошо, чувствуешь? Двигайся, Питер. — По его крови. — Ему нравится. Стайлз, лежа на плече Питера, не отрываясь смотрит на мигающую лампочку индикатор, коротко выдыхает болезненные стоны в ритм рваным синхронным толчкам и просто старается не упасть. Питер думает, что мальчишке НЕ нравится, но возражать Йену — это то же самое, что пытаться рукой остановить локомотив с составом на полном ходу: раздавит и не остановится. Питер уверен, что мальчишка сейчас вырубится от шока, а трахать бессознательное тело ему не в кайф — в отличии от младшего: он испытывает какое-то садистское удовольствие, апофеоз контроля над кем бы то ни было, так сказать. Это всегда в нем было и всегда пугало Талли, а потом и маму. Йен сжег их дом до тла, наглухо заколотив ставни, а Питер стоял за его плечом и слушал, как гудит пламя. «Теперь мы одни с тобой, братик. Только одни во всем мире» «Ты мой якорь, Питер. Не уходи». «Я не хотел! Веришь? Я НЕ ХОТЕЛ! Я ничего не помню, пожалуйста, поверь мне» — Двигайся, Питер, — мягко шепчет Йен, вглядываясь в его лицо колючими алыми глазами и все, на что способен старший Хейл — заворожено любоваться им, вот таким: уверенным, утонченным, сильным хищником. Питер не сдерживается, перехватывает его голову рукой где-то за ухом — тот напрягается на долю секунды, широко распахнув глаза, но поддается — притягивает к себе и порывисто, жадно целует над плечом парнишки. Это не Йен, это Кейт Арджент. Ебнутая охотница на волков, чокнутая извращенка и фанатичка. Это она сожгла их семью. Это она, а не Йен. «Ты мне веришь?» Мальчишка жалобно всхлыпывает, снова пытается вцепиться руками в его локоть, а кровь из разорванного заднего прохода капает слишком громко на металлический пол — вплетается тонким ароматом моря в концентрированный запах похоти, солярки, мускуса и сухости. Как в пустыне. Питер кладет жаркую ладонь на бедро Стилински, ведет ею вверх на поясницу, затем спускается на копчик и замирает, мягко поглаживая — боль скользит по венам острой приправой к мясу, Питер прикрывает глаза, втягивая всю эту смесь ароматов и чуть слышно утробно рычит, потому что боль на контрасте с наслаждением это почти катарсис. Щенок разморено стонет, пыхтит, ерзает и осторожно задирает свою коленку, чтобы опереться ею о приборную панель. Боли совсем мало — хотя должно быть больше, гораздо больше, Питер знает наверняка, потому что когда они вошли, мальчишка так кричал, что будь они где-то в лесу, то этот крик непременно всполошил бы всю дичь. Он чуть хмурит брови, медленно ведет рукой вниз, к краям ануса и сталкивается пальцами с пальцами Йена: он сжимает ими ягодицу мальчишки и жадно вытягивает боль. Питер удивленно распахивает глаза, вглядываясь в невольно приоткрытые уста брата, прислушиваясь к нестабильным толчкам внутри Стилински, и победно усмехается: «Так вот чего ты хочешь, братец? Боли? Еще боли? Тебе стоило только попросить». Стилински словно распят раскаленными гвоздями и подвешен в воздухе на жгучем полуденном солнце, так что, когда Питер его толкает спиной на грудь Йена. Он лишь поддается, а тот, в свою очередь, охотно пользуется возможностью: вылизывает его шею, шепчет в яремную вену что-то подозрительно похожее на «славный мальчик», чуть прижимает клыками кожу и оттягивает ее, затем отпускает и зализывает. Стайлзу хорошо настолько, что даже тяжело дышать. Он, словно во сне, тянется рукой к волосам Йена, не глядя, пьяно ведет по ним пальцами — «такие мягкие?» — так и не открывая глаз, чуть морщится, невольно сжимая колечко анальных мышц, и Йен торопливо ведет ладонью по груди парнишки вверх, сжимает его горло, вжимается виском в его скулу и с тихим задушенным рычанием спускает внутрь. Питер еще несколько раз проезжается по его сперме, склоняется над подбородком Стайлза, толкает его носом, вынуждая повернуть голову к Йену, жадно накрывает губами пульсирующую артерию под изгибом челюсти и тоже кончает, скручиваясь, вжимаясь в тело Стилински так, словно бы хочет его вдавить в себя. Питер выходит почти сразу, в то время как Йен еще продолжает лениво таскать разомлевшего мальчишку, выбивая из него обессиленные стоны, и не надо быть гением, чтобы заметить, что щенок так и не кончил. Старший Хейл тянется за тряпкой, чтобы обтереться, но взглядом цепляется за чуть опавший член Стайлза и коротко кривит губы. — Посмотри на меня. — он резко накрывает его ствол своей ладонью, но голова Стайлза как будто болванчик в машине на приборной панели и Питер дает ему легкую пощечину: — Посмотри на меня, я сказал. Стайлз открывает мутные глаза и смотрит в лицо Питеру — сейчас, луна светит под таким углом, что Питер выглядит совсем как Дракула из дурацких книжек Брэма Стоукера, и Стайлз перестает дышать, восхищенно вглядываясь в него, совершенно одурманенный, разомлевший и уставший. Питер держит его за бедро, резко и быстро надрачивает в однотонном ритме до тех пор, пока Стайлз не выгибается жалобно хрипя, потому что рука Йена на горле сжимается чуть сильнее. — Ты кончишь от моей руки в то время, как мой брат все еще будет трахать твою задницу. А потом все это уберешь. Слышишь? — Отвечай ему, стажер, ну же…— усмехается Йен прямо в ухо и Стайлз не понимает, не контролирует, не может, его губы сами выдыхают «да», когда удовольствие становится невыносимым, когда он отчаянно выгибается, снова сжимая в себе Йена, чувствуя отголоски ноющей боли — снова чувствуя ее, но не так сильно, как должен бы — и пачкая ладонь Питера и его живот мутным семенем. —Эй! — от резкого удара где-то над головой, Стайлз слетает с койки прямо на пол и болезненно стонет, потому что общие ощущение весьма совпадают с ощущениями лежачего полицейского на городском шоссе. Он заторможено таращится на грязные ботинки перед своим носом, медленно поднимает голову и тут же подскакивает, отползая к стене, когда встречается взглядом с глазами Питера: тот насмешливо приподнимает брови, изображая абсолютное недоумение: — Это, безусловно, льстит, но такого рода извинения я не принимаю…по крайней мере на смене. —Извинения? — хрипло шепчет Стайлз, чувствуя как в нем закипает справедливое возмущение: это кто перед кем еще должен… — Ты проспал восемь часов. Проспал, вместо того, чтобы помогать Йену. Так что да, мог бы и извиниться. «Про…спал?»—Стайлз совершенно уверен, что он не спал, потому что задница болит нещадно, ноги дрожат, а запястье темнеет синяком, но Питер уверенно говорит «Да, проспал» своим абсолютно равнодушным лицом. — В любом случае, я спрашивал, понравилось ли тебе. — Понравилось…что? Питер раздраженно закатывает глаза, тяжело выдыхает и снова переводит взгляд на Стилински, даже не пытающемуся поднять свой зад с пола. — Вид из окна, в которое ты таращился вместо того, чтобы следить за работой помощника. — Стайлз сводит брови пытаясь понять о чем он толкует и Питер сердито цедит: — Ездить. Ездить в нашей команде понравилось? — Он спрашивает, хочешь ли ты продолжать практику…с нами? — голос Йена звучит приглушенно откуда-то со стороны кабины, но этот голос явно такой же добродушный каким был вчера. Вчера. Стайлз думает о сумасшедшей ночи, о боли, внезапно исчезнувшей, об унижении и горячем коконе из жаждущих его тел. О том, как красиво светились глаза Питера, как пугали и завораживали глаза Йена и… он просто не может выкинуть это из головы. — …Д.да? —неуверенно произносит он. — Ты что блять, у меня спрашиваешь? — шипит Питер, удивленно приподняв внутренние уголки бровей. — Я…тоесть, да. Мне понравилось. Стайлзу кажется, что этими словами он подписывает себе смертный приговор, делает нечто такое постыдное, что дрочка перед алтарем в церкви по сравнению с этим — просто цветочки. На губах Питера возникает та самая надменная, победная ухмылка, которую Стайлз видел, прежде чем кончить ему в руку — и возникшее было чувство, что он задел первое домино в цепочке лишь становится тверже. Стайлз чувствует, как прыгает в глубокую темную пропасть, совершенно не умея летать. — Прекрасно. Тогда я вписываю тебя в следующий маршрут.