Огни ночного Чикаго

Восемь лет — долгий срок. Особенно, когда уже сидел и знаешь, какого это — существовать в тюрьме, жить по строгому расписанию, изредка забавляя себя очередной дракой или быстрым трахом где-нибудь в не совсем укромном месте. Только это осточертеет через месяц-другой, и тогда ты наконец-то поймешь, что значит гнить в тюрьме. За остальное время можно переосмыслить всю свою жалкую жизнь, выучить парочку новых приёмчиков или понять, что ты конченый мудак. Только не нужно торопиться, потому что у тебя в запасе еще семь лет и десять месяцев. И ты уже потеряешь счёт тем моментам, когда с удовольствием бы кинулся на нож или сиганул с десятого этажа, потому что тебя чертовски заебала жизнь в тюрьме. Стандартная ситуация: каждый день с утра терзают мысли: «А нахрена мне вообще вставать?», но примерно через годик ты будешь думать о том, что же сегодня дадут пожрать или как въебать тому пидору, который когда-то как-то там тебя обозвал. Ведь в тюрьмах умирали бы чаще, чем в больницах, если б никто не привыкал. И потом ты теряешь счёт времени и ужасно удивляешься, когда здоровенный мужик как-то чересчур резко подходит к тебе, бросая сухое: «Милкович, на выход». Ну вот теперь точно пиздец, думаешь ты, и даже как-то не получается радоваться толком, потому что всё произошло слишком неожиданно, и тебе ничего не остается, кроме как послушно шагать за тем чуваком, который ведет тебя «на выход».

***

Микки вдыхает свежий воздух, щурясь от яркого солнца, которое так долго видел лишь в клеточку. Всего секунда слабости — время, когда он просто кайфует от охренительного чувства свободы, позволяя себе остановиться посреди улицы ни о чем не думая, и когда эта секунда проходит, Милкович быстрыми шагами идёт прочь. Дом встречает его тишиной. Парень усмехается, обследуя комнаты, не забывает заглянуть в толчок или на кухню. Восемь лет прошло, а ни черта не изменилось. Забавно, думает Микки, когда отдирает кусок обоев со стены, отодвигает расшатанную доску, шарит там руками, фыркая от пыли, забивающей нос, и наконец-то находит свою заначку. Денег там всего несколько тысяч, хватит на первое время, пока не найдет какую-нибудь работу. Можно жить дальше, что ли. Когда ты восемь лет не бывал в своем районе, поражаешься, как все может измениться. Идешь по старым улицам и видишь новые лица, новые дома, и кажется, будто юг уже другой, да и вообще тебе здесь не место. Но ноги сами приводят к «Алиби». И здесь все точно так же, как и в твоём доме, то есть ничего не изменилось. Микки думает, что он сам тоже совсем не изменился, потому что Кев расплывается в улыбке, только завидев парня, а Светлана лишь сухо кивает, наливая что-то крепкое. После первой стопки Микки решает, что сегодня однозначно стоит напиться. И когда алкоголь ударяет в голову, когда тепло растекается по телу, а следить за речью отпадает всякое желание, Микки перевешивается через стойку и тихонько спрашивает у Кева: — Как там Галлагеры? И Кев странно смотрит на него, с чуть-чуть сочувствующей улыбкой, так что Милковичу сразу становится тошно. — Ты же про Йена узнать хотел? — Кев говорит слишком тихо, но Микки все равно кажется, что все подслушивают, все знают. — Он сейчас в другом районе живет. С парнем. Милкович опрокидывает в себя следующую стопку и крепко жмурится. С парнем, значит. «Рыжая шлюха», — думает Микки, но внутри пусто, ни один нерв не дрогнул, Милкович ничего не почувствовал. — И… как он? Кев не знает, что отвечать, пока парень, сидящий напротив, выпивает очередную стопку и, так и не дождавшись ответа, выходит из бара.

***

Йен просыпается, сразу же скидывая с себя мускулистые руки, обивающие его тело. Бросает беглый взгляд на парня, лежащего рядом, и идет в душ. Стоя под напором горячей воды, которую так часто отключали в его семье раньше, Йен думает, что хорошо бы побыть в одиночестве хоть пару часов, потому что, если честно, заботливый взгляд очень-хорошего-парня Калеба уже занятно подзаебал. Йен считает, что его, в общем-то, подзаебала вся чёртова жизнь, но у него хотя бы есть крыша над головой, еда, работа и деньги, так что жаловаться как-то совсем уж глупо. Йен считает, что он застрял. Он — парень из южного района Чикаго, привыкший к жёсткому траху, куче бухла и отборным матам. Он, как бы ни хотел выбраться, так и не смог приспособиться к нежным занятиям любовью, дорогому вину с выдержкой минимум в десять лет и культурной мягкой речи. И сейчас Йену кажется, что он просрал несколько лет жизни впустую. И ладно, если б это чувство посещало единожды, так нет же, рыжий думает, что жизнь идёт по пизде каждый чёртов солнечный день. Но ты, парень, молодец: с биполяркой и кучей заскоков ещё держишься. Йен чуть не выливает на себя горячий кофе, когда сильные руки обнимают его со спины, и Калеб прижимается губами к его щеке. — Ты чего такой дерганый? — его очень-хороший-парень садится напротив, сверкая голливудской улыбкой и омерзительно-веселым настроением. И Йен бросает сухое «не выспался», потому что объяснять что-либо лень. Его охуенно-хороший-парень молча кивает и мягко подсовывает таблетки, пока Йен сдерживает внутри себя очередную бурю. Йен вообще прекрасно научился сдерживать в себе все, потому что когда ты каждый день глотаешь грёбаные таблетки, делающие какую-то невъебенную хуйню с твоим мозгом, на эмоции как-то совсем не остаётся сил. Злость яркой вспышкой отдаётся в голове, а потом стремительно гаснет, заменяясь серым безразличием. И сейчас ему почему-то хочется взять вон тот большой нож, валяющийся на столе, и полоснуть им по горлу своего пиздец-какого-хорошего-парня. Но Йен сдерживается, решая, что заслужил пару часов одиночества или хотя бы банального отсутствия Калеба рядом. Он поднимается слишком резко и быстрыми шагами идет по коридору, пока пожарник озадаченно наблюдает за своим парнем. И Галлагеру кажется, что если Калеб произнесёт хоть слово, Йен может его убить. Йен сжимает кулаки и сильно жмурится, потому что, блять, он же такой хороший мальчик, он же, сука, старается, каждый день пьет грёбаные таблетки, и как же хуево понимать, что болезнь всё равно оказывается сильнее. — Йен, все в порядке? — спрашивает Калеб, поднимаясь с места. — Ты куда? Может, с тобой пойти? Галлагер лишь мотает головой, сдерживая рвущиеся наружу ругательства. — Йен, я боюсь отпускать тебя одного в таком состоянии. Ты сегодня очень странный. Рыжий сжимает кулаки, решая просто выскользнуть на улицу, не обращая внимания. — Давай ты сейчас успокоишься, полежишь, а потом… К черту. Забирай победу, Биполярное, карты тебе в руки! — Да ты заебал, блять! — что-то с треском ломается, и, кажется, это были остатки терпения Йена. — Сука, каждый день одно и то же! Ёбаные таблетки, которые я ненавижу, эти сочувствующие взгляды, тихие разговоры! Я, блять, не настолько болен, чтобы так со мной обращаться. Господи, тебя слишком много, постоянно, я не могу… Йен сам не замечает, как начинают подрагивать руки, как ноги подкашиваются, заставляя спиной сползти по стеночке, пропуская через пальцы грязно-рыжие волосы. Калеб садится рядом, обнимая парня, прижимая его к своей груди. И Йену чертовски хочется его оттолкнуть, но ни на что не остаётся сил. Болезнь подсовывает свой охренительный бонус — слабость. Нет, не физическую, а ту слабость, которая сидит где-то внутри, которая просто отравляет собой мозг, не оставляя там ни единой мысли. Болезнь делает мир тёмно-серым и заманчиво предлагает поселиться там, вкусить затяжной депрессии и желания сдохнуть где-нибудь в подворотне. Хуёво, когда твой мозг — самый, блять, страшный враг. Калеб гладит его по голове, целует в скулу, щеку, в висок, пока Йен закрывает глаза, пытаясь отстраниться от этих ощущений. — Пожалуйста, — голос такой, будто он обожрался гвоздей, и теперь всю глотку заливает кровью. — Я ничего с собой не сделаю, просто дай мне побыть одному. Мне это нужно больше, чем грёбаные таблетки или твоя поддержка. Пожалуйста. Пожалуйста, блять, мудак заботливый, пойми наконец, что мне нужно. Не тебе. Не врачам. Не болезни. Мне. Заплесневевшим остаткам того парня, который когда-то улыбался. И Калеб сначала недоверчиво смотрит на него, а потом слабо кивает и поднимается с пола, уходя в комнату, по пути прихватывая с собой нож со стола. Галлагер презрительно хмыкает и с трудом поднимается на ноги. Всего несколько секунд уходит на то, чтобы надеть тёмно-зеленую парку и выйти из дома. Йен проходит четыре улицы, прежде чем останавливается, оглядывается и со всей силы пинает мусорный бак. — Сука! — кричит он, не обращая внимания на нервно оглядывающихся прохожих. — Ненавижу! Ненавижу, блять!!! И Галлагер не может сказать точно, кому предназначались эти слова: болезни, Калебу либо самому себе, потому что ему нет до этого никакого дела, потому что сейчас Йен зол на весь чёртов мир. Он делает шаг вперед, кулаком ударяя по стене какого-то кирпичного здания, сдирая костяшки в кровь. Йен знает, что через полчаса они опухнут, а потом будут неприятно ныть, но какого хуя его должно волновать, что будет потом, если он ещё даже не решил: пойти дальше по улице или кинуться под поезд. Приступ злости проходит так же внезапно, как и наступил. Йен медленно выдыхает, прикрывая глаза, и направляется хрен знает куда, наслаждаясь хоть отголосками призрачной свободы. Он едет на грёбаной электричке, в которой всегда так много людей, в свой родной район. Не потому что хочется, а потому что он не знает, куда еще можно поехать.

***

Микки гуляет по чужому району, не особо заботясь о том, нужно ли куда-то идти. Пока под ногами ощущается относительно твердая земля, всё заебись, потому что когда ты пьяный, и этого достаточно. Микки не знает даже, о чём думать. Вот он вроде бы на свободе, вот его ничто не ограничивает, но здесь всё кажется пустым, бессмысленным. Даже его камера с парой коек, тупым соседом и заточкой под матрасом казалась намного роднее, чем, блять, целый мир. Микки пытается вытрясти из головы воспоминания его дерьмовой жизни до тюрьмы, но как-то ни черта не выходит. Помнит только: рыжий был. Помнит, трахались. Имя, фамилию, внешность — всё помнит, а вот что чувствовал с ним — нет. И это как-то хуёво, думает Милкович, потому что Рыжик этот важен был. А важных нельзя забывать. Помнит, как расставались. Микки как-то лет в двенадцать старшеклассник железной палкой по голове огрел, больно пиздец было. А с Йеном было больнее. Помнит, и сам себе поражается, потому что, кажется, не способен он больше чувствовать так сильно. А во всем остальном память просто дырявая, будто бы лоботомию сделали или ещё какую-нибудь херню провели, так что Микки смело может заявить, что теперь он совершенно другой человек. Потому что всю жизнь свою забыл. И то, что было с рыжим этим, с Йеном, тоже ведь — забыл. А вот Рыжик помнит. Это по его рожице удивленной заметно. Вон как остановился, выпрямился, слово бежать готовится. Глазами своими зеленющими вылупился, смотрит на Микки как на восьмое чудо света. А Милковичу забавно и как-то ржать хочется. Да и кажется вначале, что это так, просто видение, хуй пойми что, а в реальность происходящего совсем не верится. Потому что если бы хоть на секунду представить, что этот высокий красивый парень с бледной кожей, короткими рыжими волосами, тонкими губами и глазами, просто невъебенно зелеными, мать их, глазами — настоящий, то становится как-то совсем уж плохо. — Ёбаный Галлагер! — смеется Микки, подходя к парню почти вплотную, чтобы получше разглядеть его. — Пиздец встреча. Он не может удержаться, дотрагивается до щеки Йена холодной ладонью, чтобы наверняка убедиться, что этот парень не мираж какой-нибудь. Кожа под пальцами теплая, а ее обладатель прямо замирает весь, даже не дышит. Йен открывает рот, будто бы хочет сказать что-то, но потом снова закрывает его. Микки улыбается этому жесту, потому что Галлагер похож на рыбу, выброшенную на берег. — Тебя давно выпустили? — как-то совсем невпопад спрашивает Йен, разглядывая парня перед собой. — Не прошло и суток, ёпт, а я уже нажрался, — Микки ухмыляется, проводит пальцами по подбородку, касаясь гладко выбритой кожи. — Ну праздник, чё. Милкович улыбается широко, пьяно, и Йен прикрывает глаза, потому что сердце будто ухает вниз, и в голове становится пусто. Что-то переворачивается, какие-то устои рушатся, всё, во что верил долгие восемь лет, сметает ураганом, оставляя после себя лишь пустошь. Микки смотрит на него, красивого, повзрослевшего, несчастного. — Ну пошли выпьем, хули, — предлагает он. Пошли выпьем, ведь что нам ещё остаётся. Йен ничего не говорит, потому что не знает, потому что принять не может, что вот он, Микки Милкович, стоит перед ним, улыбается как-то грустно и зовёт выпить. Йену нужно время, чтобы привыкнуть, осознать наконец, что вот так просто эта встреча вклинилась в обыденную жизнь. Галлагер лишь резко кивает головой, отчего рыжая короткая челка падает на лоб. Микки разворачивается и идет куда-то, совсем в другую сторону от «Алиби». Йен послушно плетётся сзади, опустив голову и слушая шарканье старых ботинок по асфальту. Звук мерзкий, противный, такой, что голова трещит. И что-то набатом стучит в голове, что-то кричит о том, что не такой встречи он ожидал. Где-то на задворках сознания Галлагер всё же надеялся на всплеск эмоций, которых так не хватало, ждал, что они подерутся, разбивая кулаки о лица друг друга, а потом можно будет прижиматься к горячему потному телу, вдыхая знакомый запах и не целуя — кусая, будто бы мало было крови от драк. И уже не получается себя обманывать и приходится признать, выдыхая сквозь сжатые зубы, — ждал. Восемь лет ждал, не для него, для себя, потому что забыть не смог. Они приходят в какой-то бар на конце улицы. Микки заходит первым, даже не оглядываясь, всё равно слышит, как Галлагер тащится сзади, и от звука этих шагов как-то не по себе. Милкович ни за что бы не пришёл в «Алиби» с Йеном, потому что хотелось куда-то в другое место, потому что теперь у каждого новая жизнь и нечего тревожить реальность воспоминаниями. Они не заказывают пива, сразу же приступая к чему-то крепкому. Барменша с торчащими из-под майки огромными сиськами наливает им какого-то дрянного на вкус пойла, ухмыляясь и зазывно шевеля тонкими бровями Йену. Галлагер словно бы не замечает её, опрокидывая в себя рюмку и прикрывая глаза. Микки не смотрит на него, морщась от того, как алкоголь скатывается вниз по горлу, как обжигает всё внутри. От такой выпивки тянет блевать, но Милкович упорно сдерживается, выдыхая. Они выпивают вторую рюмку, так и не произнося ни слова. Не знают они о чем говорить. — Ты таблетки пьёшь? — спрашивает Микки и сам поражается отстраненности своего голоса. Йен хмурит брови и сжимает пальцами край своей серой кофты. — Да. Только они не помогают нихрена. И голос Йена в этот момент кажется Микки ещё ужасней, хуже чем выпивка в этом дрянном баре или яркое солнце в отвратный день. Что-то сломалось, что-то треснуло в этом голосе, и стала видна незаживающая, растревоженная рана с подгнившими краями. Стал виден Йен, таким, какой есть на самом деле: застрявший в новой жизни, потерявшийся там, со сбитыми ориентирами и ощущением полной безысходности. И от такого Йена хочется бежать куда подальше, потому что что-то стальными тисками сжимает все внутренности Милковича, что-то выкручивает наизнанку. Это что-то слабо походит на тянущее, неприятное чувство вины. — Тебя потом от выпитого развезёт пиздец просто, — Микки кивает головой на третью стопку, зная, что мешать таблетки с алкоголем — реально пиздец. — Не указывай, — огрызается Йен и впервые, кажется, смотрит в глаза Милковичу. И от этого взгляда, озлобленно-потерянного, тоже хочется бежать. — И в мыслях не было, — пожимает плечами Микки, заказывая им ещё выпить. Они пьют в полном молчании. За спиной какие-то мужики с красными отпитыми рожами бурно обсуждают игру на прошлой неделе. — Я сегодня сдохнуть хотел, — неожиданного говорит Йен. Микки поднимает голову, прислушиваясь. — А потом не смог. Страшно стало… Лип как-то говорил, что я сильный, что справлюсь. А я не справился. И мне сейчас так паршиво, пиздец. А закончить всё — боюсь. Микки ничего не отвечает. Не знает он, что отвечать. Может, действительно лучше никак, чем так, пьяным в доску и без цели? Они снова опрокидывают в себя дерьмовое поило, которое жжёт глотку. И неожиданно, как будто кто-то щёлкнул выключателем, накатывает странное спокойствие, которое разливается по телу и спасает их обоих от самих себя. Микки оглядывается по сторонам, в отвращении кривя губы. — Дерьмовое место, — говорит он чуть погодя. Йен соглашается. Они выходят на свежий воздух, вдыхая пыль дорог и грязи, слушают гул проезжающих мимо машин, крики пьяных людей, не поделивших что-то. Они идут вдоль дороги, оглядываясь по сторонам и ровным счетом не видя ничего вокруг. У обоих замерзшие руки в карманах, ни гроша в кошельках и потерянный вид. Йен откидывает со лба мешающую челку, а Микки зарывается носом в тонкий шарф, небрежно обмотанный вокруг шеи. — Валить отсюда надо. Начинать заново. Микки говорит это серьёзно, не спуская взгляда с проезжающих мимо машин, исчезающих за чертой грязного города. Йен смотрит на него так, будто Милкович сейчас сказал что-то очень важное. Смотрит, но молчит. Не соглашается. Огни ночного Чикаго нихрена не манят, а лишь слепят глаза, отчего приходится щуриться, раздражаясь. Они сворачивают в какую-то подворотню, где не так ярко, идут немного и, не сговариваясь, подходят к стадиону. Микки оглядывается по сторонам и вдыхает свежий морозный воздух. Изо рта вырывается облачко пара, тут же растворяясь. Он помнит, что было на стадионе этом, помнит, как трахались. Но не чувствует, потому что прошлое больше не имеет для него никакого значения. А будущего просто быть не может у такого, как он. И от этого становится как-то тоскливо. Йен запрокидывает голову, рассматривая яркие звёзды на небе. Дышится хорошо, свободно, и Галлагеру кажется, что впервые за несколько лет он начинает чувствовать. Они перелезают через забор и медленно идут по стадиону, останавливаясь, впрочем, на середине. Не знают они, куда дальше идти и зачем. Микки садится на сырую холодную землю, шарит по карманам в поисках сигареты и закуривает, сжимая ее пальцами. Йен плюхается где-то рядом, Микки слышит, как шуршит его одежда, а потом горячие руки касаются его пальцев, забирая сигарету. — Я нашу встречу по-другому как-то представлял, — говорит Йен, и с каждым его словом изо рта вырываются клочки дыма. Микки смотрит на это, не особо вслушиваясь. — А ты? Милкович мотает головой со стороны в сторону и устало прикрывает глаза. — Я вообще не думал, что встретимся. — Что, уже вычеркнул меня из жизни? — спрашивает Йен, чуть ухмыляясь уголками губ. Нахально так, прямо как раньше. Заранее ответ знает, чертенок. — Нет, — просто говорит Микки. Не вычеркнул, чернила нестираемыми оказались. А вот чувства все свои сжег и пепел выкинул нахрен. Потому что привязанность его эта собачья никому не сдалась. А самому Милковичу от нее только хуже становится. — Я думал о тебе иногда, — неожиданно говорит Йен. — Скучал. Милкович приподнимает брови, забирает у рыжего сигарету и сам затягивается, чуть щурясь. — Что за бабская херня, Галлагер? Йен смотрит на него долго, а потом улыбается, и перед глазами Микки вдруг всплывает воспоминание, как рыжий приходил к нему в тюрьму, ещё будучи пятнадцатилетним пацанёнком, говорил какую-то хрень, прикладывал руку к стеклу и лыбился точно так же. Микки криво улыбается в ответ. — Что делать потом будешь? — спрашивает Йен. — Не знаю, — пожимает плечами Милкович, туша сигарету об аккуратненький газон. — Свалю отсюда куда-нибудь. — Думаешь, где-то в другом месте лучше будет? — А разве лучше будет, если я ничего не сделаю? — фыркает Микки и устало смотрит на ночное небо. — Буду получать пособие для безработных и бухать на эти деньги, ширяясь какой-нибудь дрянью по праздникам. А потом сдохну где-нибудь в канаве и моё тело сожрут собаки, — он усмехается, прикрывая глаза. — А может, даже псы стороной обойдут, побрезгуют, и тогда я сгнию, а запашок разлетится по всей южной стороне Чикаго. Йен смотрит на него долго-долго, пристально. Не моргает даже, светит в темноте своими зеленющими глазами, такой внимательный, как ученик на любимом уроке. — А ты изменился, — наконец выдает он, и с этими словами дотлевает сигарета, обжигает пальцы, и Микки выкидывает эту отраву куда подальше. А потом качает головой, медленно так, утомленно. И когда первый порыв ветра холодит кожу и взъерошивает волосы, Микки начинает говорить: — Восемь лет в тюрьме, ёбанный в рот! И ты удивляешься, что я изменился? — Голос Милковича преувеличенно-веселый, хотя сам злится до невозможности, но лишь сжимает искусственную траву пальцами, чтобы не въебать по лицу этому рыжему засранцу. — Да из меня там всю дурь вытрахали! Столько раз по башке били, что я уже даже не помню толком, как Мэнди выглядит. Я себя не помню и не чувствую нихера. И вот прикинь, рыжий, какого, блять, такому пустому домой возвращаться и понимать, что мне эта помойка нахуй не сдалась! И район этот блядский, и жизнь эта прогнившая тоже ведь — нахуй не нужны. Микки нервно зарывается рукой в собственные короткие волосы, сжимая их пальцами. Йен смотрит на него чуть испуганно, потрясённо и не говорит ничего. — Я свалить отсюда хочу. Не надеюсь, конечно, что лучше будет, но может хоть по-другому, — Микки невесело усмехается, безвольно опуская руки. — Йен, я этот район видеть не могу, понимаешь? И не хочу превращаться в дерьмо, типа Фрэнка или Терри. — Я тоже свалить хочу, — как-то совсем по-детски говорит Галлагер. — Только не знаю, куда. Не знаю, понимаешь? И Микки понимает, Микки сам тоже не знает — куда, Микки вообще ничего не знает, кроме затхлого и воняющего тухлыми яйцами понимания того, что оставаться здесь он уже не может. — Можно поехать в Калькутту, — смеётся Микки, — там, говорят, шлюхи дешёвые и сосут как пылесос, блять. Или в Вегас, в казино, просрём последнюю пятисотку. — Ага, или в Амстердам, будем дымить на улицах и ходить вечно весёлые и охуенные, и никто нам слова поперек не скажет, — подхватывает Йен. — Или в Лондон, будем бродить под дождем, любоваться местными достопримечательностями и кричать на всю улицу: «Да здравствует королева!» — Или в Париж. Возьмёмся за ручки как самые настоящие манерные пидоры и будем фоткаться на фоне знаменитого отростка. Они оба смеются, только Милкович действительно думает свалить куда-нибудь, а Йен думает только о том, насколько же несбыточны все эти разговоры. Но какая разница, думает Йен, если ему почему-то хорошо с этим южным гопником, только вчера — или сегодня? — откинувшимся из тюрьмы. И действительно, какая разница — куда? Везде можно найти работу или бомжевать, черт побери, плевать, на всё плевать, потому что разве может быть хуже, чем сейчас? А если и может — тоже плевать. «Не надеюсь, конечно, что лучше будет, но может хоть по-другому», — сказал Микки. И Йен только сейчас его понял. Йен впервые смеётся чему-то своему, смеётся весело, от души, раскрепощенно, искренне. Микки завороженно наблюдает за таким Йеном, Микки понимает: что-то в нём изменилось только что, что-то случилось у больного биполяркой несчастного парня, который пару-тройку часов назад хотел сдохнуть. — Ладно, пошли, у меня сейчас яйца отмёрзнут, — говорит Милкович, поднимаясь с искусственного газона и протягивая руку Йену. Йен хватается за эту руку своими замёрзшими пальцами и тянет на себя. Микки сопротивляется какое-то время, а потом посылает всё к черту и падает на этого долбанутого рыжего засранца. Они шутливо борются, катаются по холодной искусственной траве и пьяно смеются, посылая эту жизнь нахер. А когда встают, разгоряченные, запыхавшиеся и странно довольные, всё вокруг кажется таким простым, таким легким, что каждый невольно удивляется, сколько же проблем создал себе из ничего. Они перелезают старый забор и выходят к большой дороге, идут и щурятся от слепящих фар проезжающих мимо машин. Холод стоит жуткий, Микки снова прячет нос в шарф, кутаясь в бесформенную куртку, а Йен поглубже засовывает руки в карманы. Огни ночного Чикаго нихрена не манят. Милкович думает, куда бы можно было свалить, чтобы не было этой холодрыги, чтобы солнышко светило, и всё хорошо круглый год. Микки думает, что сказать Йену. Машины с оглушительным грохотом проносятся мимо, и холодный ветер забирается под куртку, как бы ты ни поднимал воротник. Микки хочется повернуться к этому замерзшему рыжему ублюдку и сказать что-то типа: «Ну хули, рыжий, поехали в Вегас. Или в Лондон, Париж, можно ещё в Гонконг сгонять на пару деньков. Похуй. Давай вот прямо щас, а? Я же знаю, тебя здесь ничто не держит». Микки уверен, что Йен Галлагер согласится. Микки уверен: будет сложно. Но какая разница? Они уже давно с трудностями на «ты». Попробовать-то стоит. Медленно, словно в каком-то причудливом танце, на землю опускается снег. Хрупкий и ненадежный, он сразу тает, падая на асфальт, но пока летит, чертовски красиво. Микки Милкович в своей охуенно грубой и неотёсанной форме предлагает свалить отсюда нахрен. Йен Галлагер, улыбаясь и ловя рожей холодные снежинки, соглашается. Огни ночного Чикаго нихрена не манят, поэтому вроде бы и не жалко уехать отсюда.