Восемнадцатый квадрат

Гул снарядов постоянно стоит в ушах, преследует даже ночью, когда в полузабытьи смыкаешь на минуту глаза. Стоит тебе задремать, как слышится отчетливо вдалеке пулеметная очередь и редкий стон тех, кого уже не спасти. Четвертые сутки не можешь уснуть от усталости, как бы это безумно не звучало, а в голове – колокольный звон, заглушаемый выстрелами. - Вот тут, парни, мы и поляжем, - Не то с усмешкой, не то с горечью в голосе сказал один из солдат. Их было четверо. Один курил, другой бегло строчил письмо на коленях автоматическим карандашом. Он постоянно протыкал насквозь бумагу, ломал грифель, но не останавливался. Над головами снова просвистело и ударило где-то в лесу, в паре километров. А прямо за лесом - поселок Апраксин Ленинградской области. - Не жалеют на нас авиации, - Сказал курящий. - А чего ее жалеть то? – Третий солдат осторожно выглянул из окопа и начал перезаряжать ружье. – Где ее в ход пускать, как не на войне? Четвертый рядовой сидел, подогнув колени и со всей силы вжавшись в землю. Откуда-то справа послышались крики, перекрывающие свист артиллерийских орудий. - В наступление пошли, - Парень докурил папиросу и затушил ее об землю. – Пора бы и нам. Взяв оружие, он уверенно, но с осторожностью двинулся в путь, до второй линии. Со всех сторон слышался топот десятков солдат. Второй, так и не закончив письмо, убрал бумагу и карандаш в карман и пустился бежать вслед за первым. - И ты не сиди, - Кивнул третий парень сослуживцу. Тот смотрел прямо перед собой невидящими глазами и, резко вскочив, схватил автомат и с криком ринулся в сторону врага. Было начало броска до второй линии. *** Каждому из них стянули ноги проволокой, чтобы было удобнее тащить. Десятки окровавленных трупов стаскивали в воронку, которую оставил в лесу авиационный снаряд. Жалости или человечности на войне места не было. Фашистские солдаты не были злыми и жестокими, они были бойцами. И если приходилось выбирать, чья жизнь важнее, они выбирали свою. Просто такие же люди, как все. - Саня, - На щеках Ленинграда появлялись тонкие дорожки соленых слез. – Ромка, Вовка… Он стоял на коленях возле воронки, пытаясь дотянуться до трупов своих солдат правой, еще здоровой рукой. Левая уже не двигалась, но ежеминутно причиняла адскую боль. Наложенная наскоро повязка насквозь пропиталась кровью. Штыковое ружье лежало рядом, и служило скорее опорой, нежели оружием. Звучно втягивая воздух обожженными от дыма легкими, Ленинград смотрел затуманенным взором на своих погибших детей. Каждого из них он знал в лицо, каждого помнил, до последней царапины. Вот Лешка с Ивановской, с немного косящим взглядом. Вечно такой жизнерадостный, что все девчонки только на него и смотрели. А сейчас лежит он с искаженным в последнем крике лицом, и глаза совсем стеклянные. - Парни, ну что же вы, - Ленинграду казалось, что вот они сейчас поднимутся на ноги, рассмеются и снова скажут, что не победить их проклятому фашисту. Закат лишь сделал ярче кровь на поле и листве, а он по-прежнему стоял на коленях, придерживая раненую руку, оплакивая погибших своих сыновей.