Наедине

На них двоих больше шрамов, чем на всех жителях Манхэттена вместе взятых. Это в порядке вещей, но только для тех, кто в курсе их происхождения. Примерно для одного процента знакомых. Тина носит мантию с длинными рукавами и свободные брюки, а Ньют почти не появляется без тяжелого голубого плаща, и это единственный способ избежать любопытных и осуждающих взглядов. Закрыться. Не показывать. Никому не открывать. Кроме самих себя. И даже так — лишь наедине, после долгих попыток привыкнуть друг к другу. Это происходит само собой, без неловких предварительных разговоров, которые лишь сделают все сложнее. Им просто нравится чувствовать, что есть кто-то, для кого действительно понятна вся неприятная сторона магии. Тине нравится пересчитывать его шрамы перед сном, проводить пальцами по белым полосам, сеткой покрывающим кожу, а Ньют без конца расспрашивает о её собственных, нанесенных не когтями, но заклятьями, граничащими с непростительными. У мракоборца тысячи историй, как и у магозоолога, но почему-то каждый из них предпочитает рассказывать лишь самые простые и безопасные. Незачем другому знать, что когти львоящера так же опасны, как и Экспульсо прямиком в грудь. Каждый из них не старше тридцати, но видел слишком много для обычного человека. Никто больше не в силах представить это, а если такие все же есть, то слишком, слишком далеко. Ньют и Тина остаются наедине с самими собой — и наедине друг с другом, настолько близко, что можно увидеть свое отражение в чужих глазах. Тина иногда жалеет, что не может читать мысли подобно Куинни, но сейчас почти уверена, что у неё это получается. Не совсем, правда. Ньют только кажется понятным и простым. Он открыт каждому, но вот эта книга на самом деле искусно завуалированная история, полная противоречий и тяжелых моментов, написанная британским английским — достаточно, чтобы прочесть, но недостаточно, чтобы понять. А он слишком боится сам это раскрыть. Это хочется узнать, это хочется понять и попробовать. Слишком просто, если описывать словами, но Тина уверена, что в этом скрывается нечто большее. Она всегда начинает первой. Первая бросает длинный, обеспокоенный взгляд, первая подходит и первая пытается дотронуться. Сама не зная, почему это все еще происходит. Тина считает, что Ньют позволяет слишком много, и почти не касается его, оставляя считанные миллиметры между пальцами и кожей. "Как магнит", — думает она, изредка нарушая созданные ею же границы. Пальцы повторяют причудливые узоры на ключице, и руки немного дрожат, но стоит поднять взгляд, как становится до странного неловко. Свое отражение в земляного цвета глазах кажется таким непохожим на неё саму, и Тина думает, что он видит её именно так. Ньют не очень хорошо разбирается во всем, что не связано с магическими животными, и думает, что ей просто нужно больше времени. — Тина, — одними губами произносит он, так, что это остается незамеченным. Она редко демонстрирует белый, похожий на астру, шрам чуть ниже шеи. Закрывает шарфами и воротниками, но Ньют находит в этом какую-то странную красоту. Отважную красоту. Человек, в одиночку сделавший то, что десятки не смогли вместе, не может быть некрасивым, но если сказать это, будет еще более неловко. — Ньют, — он умеет читать по губам. По правде говоря, он наблюдает именно за этим, и когда Тина произносит его имя, что-то внутри трепещет, словно детеныш грифона. Кажется, что воздух в комнате — вернее, в чемодане — сейчас вспыхнет. Бессмысленное тиканье давно не идущих часов как подожженный фитиль. Ньют считает от десяти, и с каждой цифрой дышать становится тяжелее. На пять он улыбается, на четыре невзначай взлохмачивает и без того растрепанные волосы, на три долго-долго смотрит вперед, стремясь и одновременно опасаясь наткнуться на пронзительный взгляд карих глаз, на два сминает ткань рубашки в руках и задерживает дыхание. На один Тина его целует. Спонтанно и стремительно, обнимая за шею руками и прижимаясь почти полностью, к Мерлину снося незадолго до этого установленные барьеры. "Как в последний раз в жизни", — сказали бы многие, но "как будто впервые", — предполагает Ньют, перебирая темные волосы. И все вспыхивает. Её губы горят огнем, а глаза сияют, и не нужно смотреть, чтобы увидеть это. Мир взрывается и перерождается сотни раз за мгновение, сгорает и вновь вспыхивает, а они все еще живы, как будто нет больше ничего, кроме этих нескольких секунд. Тина лишь слегка отстраняется, прижимаясь губами к его щеке, пальцами проводя по волосам, бездумно, безумно шепча что-то неразборчивое, но Ньют уже знает, что она хочет сказать, сжимая ее запястье и чувствуя бешеную пульсацию отмеченных шрамами вен. Она хочет быть ближе. Настолько, насколько это вообще возможно, потому что каждый день с ним — новые, кардинальные перемены, и Тина уже больше ничему не верит, иногда даже собственным мыслям. Ньют сцепляет исполосованные руки за её спиной, кончиками пальцев нащупывая выпирающие позвонки и ребра, изучая, исследуя. Он знает много магических существ, но лишь смутно догадывается, что самые фантастические и необъяснимые одного вида с ним. Если бы Ньют знал людей так же хорошо, как своих животных… Но он не знает. Не знает и не умеет с ними обращаться, хотя пытается. Обычно попытки заканчиваются провалом, и Ньют возвращается к зверинцу, но не в этот раз. Слишком долго он терпел поражения. Терпел бы и дальше, но Тина не хочет, чтобы так продолжалось. Тина хочет, чтобы Ньют сделал для неё исключение, как бы эгоистично это не звучало. Чтобы хоть раз открылся человеку, хотя те и презирали его годами. Больше не будут. Тина хочет ему пообещать это, но не хочет портить тишину и лишь прижимается сильнее. "Я здесь, Ньют. Я знаю, каково это. Я…" Тина не осмеливается додумывать продолжение фразы, будто бы опасаясь, что кто-то может прочесть её мысли. Слишком рано, слишком поспешно. Она тоже не доверяет людям. Людям, которым все равно на несправедливость, царящую в Нью-Йорке, которые закрывают глаза на творящиеся у них под носом ужасы, горделиво прикрываясь отчетами, где все как всегда прекрасно. Тина не понимает и ненавидит это, а Ньют старается не замечать, потому что не сможет сам с этим справиться. Эти двое чертовски нуждаются друг в друге. Ньют дрожит, когда Тина неловко ерзает и осторожно сцепляет его пальцы со своими, но не отводит глаз, и губы сами собой расплываются в нелепой улыбке, которую он не может скрыть. Шелковая ткань ночной сорочки Тины почему-то обжигает, и в этом нет ничего необычного, пока Ньют не ловит себя на мысли, что она как-то… мешает, и тут же заливается краской. Не об этом он думал, когда собирался плыть в Нью-Йорк. Тина обещала себе не читать его мысли, и с успехом выполняет обещание. У него все и так на лице написано, подчеркнуто красными линиями и восклицательными знаками. Она улыбается в ответ и вновь целует, уже мягче, будто бы стараясь успокоить его, будто бы говоря "в этом нет ничего страшного". Ньют чувствует тепло её тела через ткань, и это, как ни странно, действительно помогает. — Тина, — он пробует её имя, отстранившись, и осторожно, очень осторожно, стараясь не наделать глупостей, кладет руки ей на талию, медленно поднимая их выше. — Ньют, — отвечает Тина, прикасаясь губами к его ключице, не оставляя никаких следов, но ему кажется, будто кожу обожгло едва ли не адским огнем. Застежки на самом деле отвратительно неудобны, распутать эту комбинацию крючков и пуговиц кажется невозможным без магии. И даже если и так, Ньют все равно не знает этих заклинаний. — Не лучшая часть, правда? — смущенно произносит Тина, путаясь в застежках не меньше самого Ньюта, но с абсолютной уверенностью. Она спускает тонкие бретели с плеч, и сорочка падает вниз без предупреждения. Тина смущается, но Ньют, кажется, смущен еще больше. "К Мерлину все", — проносится в голове, прежде чем наклоняется и накрывает губы Тины своими, медленно и осторожно, проводя пальцами по спине, чувствуя прежние следы заклинаний. Как ни странно, это не кажется неправильным, даже не смотря на то, что они знакомы меньше месяца. Должно быть неправильным, но нет. Все так, как и должно быть, захватывающе, волнующе… Волшебно. Тина перебирает его волосы пальцами, гладит по щеке, а её глаза сияют, и Ньют лишь прикасается губами к её лбу, стараясь не оставить следов. Все-таки будет ужасно неловко, если аврор появится завтра в таком виде. Дышать почему-то становится тяжелее, и вряд ли это потому что здесь мало воздуха. Сердце норовит вырваться, руки дрожат, и все из-за такой мелочи. А может, и не мелочи. Каждый знает, что растягивать это можно до бесконечности. И каждый знает, что эта бесконечность будет самой потрясающей бесконечностью в жизни, но это не единственное. Ньют плохо понимает, что делать дальше. Он, конечно, знает, но все же это как-то… слишком. Непривычно, неожиданно. Неловко. — Ты… - он мнется, стараясь мысленно выстроить слова в подходящие фразы. — Да, — Тина прерывает еще не заданный вопрос, закидывая руки ему на плечи, — да. Она смотрит прямо ему в глаза, и её лицо настолько близко, что Ньют может сосчитать количество ресниц, а Тина — провести созвездия из его веснушек. Фитиль тиканья часов давно уже сгорел, и время вышло. Ньют касается шрама в виде астры над грудью. Губами. И Тина почему-то шумно выдыхает, немного впиваясь пальцами в спину. Все вспыхивает вновь, словно феникс, но уже ярче, сильнее, взрывается и расходится миллионами волн. И это заставляет отключать сознание, да и время тоже, потому что сейчас нет ничего, кроме них. Наедине. Тина сбивается и едва ли не вскрикивает, поджимая губы. Ньют, извиняясь, шепчет что-то невнятное, почти останавливаясь, сжимает её ладонь в своей и смотрит прямо в глаза, обеспокоенно, следя за каждым движением. Он слишком, слишком осторожен. Тина может это понять и принять, и она делает это, но сейчас… — Все хорошо, — кивает она, — не надо…беспокоиться за меня. Конечно же он будет беспокоиться за неё. Всегда. Как и за все, что ему дорого, а Ньют уверен, что Тина действительно заслуживает, чтобы её ценили. Она то и дело откидывает голову назад и шумно выдыхает воздух, вздрагивает, и норовит поставить Ньюту еще парочку новых шрамов. Беспорядочно водит руками, то и дело оставляя незаметные поцелуи на его шее, сминает в руках простынь. Ему нравится рассматривать, как меняется её лицо. Ньют наблюдает за движением глаз, пытается понять, что это значит, прижимается почти всем телом, плохо, на самом деле, представляя, что делает. Но это не значит, что им обоим это не нравится. Нравится. И еще как. Наверное поэтому Тина иногда слишком громко вскрикивает, а Ньют, помня, что крышка чемодана, все еще не закрыта, ловит её стоны губами, проводит пальцами чуть выше рёбер, очерчивает многочисленные шрамы, не переставая ими восхищаться. Ему безумно везет, что двери в оставшиеся помещения чемодана плотно закрыты. Дыхание сбивается, никак не желая приходить в норму, а вокруг так жарко, что можно подумать, будто деревянные стены сейчас загорятся, но этого не происходит. Все пылает лишь внутри, заставляя двигаться быстрее, сбиваться с ритма и судорожно шептать незаконченные фразы, с каждой минутой все сильнее и сильнее вцепляясь друг в друга. Тина оставляет следы на его ключицах и спине, которые вряд ли скоро сойдут, а Ньют старается не потерять нить наблюдения за ней, улыбаясь невпопад и опираясь на скрипучий матрас. Зрачки Тины расширяются, она как-то странно вздрагивает и вновь вскрикивает, зажмуривая глаза и прижимаясь к Ньюту так сильно, что он может чувствовать, как бьется её сердце по всему телу. — Тише, тише, — бормочет он, гладя её по волосам, — все хорошо, Тина. Он перестает двигаться, сжимая в руках её ладони, поднимается, все еще ощущая пульсацию. — Ты не… — выдыхает Тина, поднимая глаза. Ньют не особо понимает, о чем она, но кивает на всякий случай, дескать, в этом нет ничего такого. Она молчит, переводя дух, а он просто смотрит на это, внимательно и заинтересованно, и как-то глупо улыбаясь. Влюбленно смотрит, вот как это называется. Тина кладет голову ему на плечо, даже не думая одеваться. Сердцебиение все еще отдается в висках, и она знает, что завтра, скорее всего, все будет болеть и ныть, а Куинни, не удержавшись, увидит это у неё в голове и будет хихикать еще неделю, если не две. Но это того стоило. — Ньют, — она поднимает голову, смотря прямиком в его глаза, теплые, добрые, не веря, что такие вообще могут быть. — Тина, — он отвечает как-то растерянно, неловко, сжимая край одеяла. Каждый из них знает, что другой хочет сказать, и сейчас, наедине, нет необходимости это озвучивать. Не нужно владеть легилименцией, чтобы понять, что сейчас в голове у другого, поэтому они просто стараются быть так близко, как это только возможно. Никто не знает, что произойдет завтра, но по крайней мере можно быть уверенным, что произойдет это не в одиночестве. А все потомучто, они безумно влюблены друг в друга