Although there is no other way

      Аомине прошёл частный сектор и как раз завернул на углу химчистки, когда в кармане зажужжало. Вместе с телефоном из джинсов посыпалась мелочь, не считая выпорхнувшей тысячейеновой бумажки. Аомине прицыкнул, наступив на монетку, пока та не укатилась. До пятна фонаря оставалось пять шагов, и Дайки, конечно, винил в своих бедах этого увальня. Нашёл когда позвонить.       Аомине сдвинул слайдер, наклоняясь к асфальту. В темноте не видно не хрена — как и ожидалось. В динамике прохрипел кашель. Дайки вздохнул.       — Ну чего тебе?       — Аомине, — просипел Кагами, — молока купи.       Аомине хмыкнул, заталкивая монетки в карман.       — Да, мамочка.       — И ещё…       — И ещё у тебя закончилась зубная паста, — закончил Дайки, — сегодня утром.       — Что? Серьёзно?       — Нет, я невероятно саркастичен.       Что Тайга в этот момент закатит глаза было, наверно, понятно, ещё до того, как Аомине сформулировал предложение. Он усмехнулся.       — Всё, я отключаюсь.       — Аомине…       — Да не ссы ты, — Дайки отряхнул ладонь, поднимаясь на ноги. — Сделаю всё в лучшем виде. Иди, спи.       Напоследок он услышал вздох. Аомине отнял телефон от уха и уставился на экран. Фотография Кагами, дрыхнущего с открытым ртом на спине, подсветилась, слепя в темноте яркостью. Тайга сбросил — картинка сплыла, как свежая краска под потоком воды. Кагами убил бы его, если бы узнал, что у него есть эта фотка. Дайки хохотнул, веселясь, направляясь в обратную сторону. Ну и что, что магазин был полквартала назад. Кагами дурак. Ему можно.

***

      Ночью, небо — чёрная дыра, с тысячей маяков каждой новой вселенной. Каждому предназначена своя. Аомине брёл вдоль дороги, изредка замечая проезжающие машины, и рассеянно пинал камешки, осколки крошечных метеоритов.       Вообще-то, в их отношениях было столько пробелов. Аомине впервые об этом задумался. Когда плывёшь по течению, главное — не засесть на мель. Ещё немного, и Дайки тридцать. Единственная причина, достойная того, чтобы Аомине Дайки решил остановиться, замереть, расслабиться — если он сам решит стать на якорь.       Они часто виделись. Часто выпивали с сотрудниками, пересекались по работе, Аомине постоянно напрашивался поесть домашнюю еду, Кагами никогда не был особо против. Он оставался на ночь. После корпоративов добраться пьяными до квартиры оказывалось проще, когда есть на чьём плече повиснуть, и Аомине, прекрасно знающий свою меру, начал чаще её перебирать. Такси поделить пополам. С утра разорить холодильник. Выдавить пасту, нажав на середину тюбика, — такие вещи, похожие на скрупулёзно выверенный план, на самом деле стали автопилотом. Не должным — надёжным. Что-то, на что можно, не боясь, опереться. Остаться. Не думая, быть собой: переступив порог, бросить — эй, Кагами.       Я дома.       Они ведь даже спали на одной кровати. Они даже просыпались вместе. В обнимку. И… ну. Всё.       Это было странно. Ничего в жизни Аомине не носило строгих рамок, но даже для такого, как он — это было странно.       Аомине потёр затылок. Ряды упаковок с молочными продуктами стекали в одно непонятное пятно кубизма. Что он здесь забыл — в голову чёткая картинка, почему-то не приходила; оставалось догадываться. Холодильники обдавали морозом. Дайки передёрнул плечами, сгоняя мурашки. Сколько он тут стоит, не доходя до кассы? — сложно было сказать.       Аомине поёжился, нахохливаясь, и огляделся. Ему вдруг вспомнился вкус сливочных вафель, которые мать приносила каждое воскресение из кондитерской. Таких он здесь, конечно, не найдёт; но что-нибудь сладкое должно прийтись Кагами по вкусу.

***

      Кагами идеальным не был. От него кровь по жилам не гоняла; рядом с ним наоборот — дыхание замедлялось, веки прикрывались сами собой. Рядом с Кагами было очень спокойно, и Дайки, мастер спорта по толканию тревоги поглубже в задницу, не мог этого не ценить.       Аомине задумался — был ли в его жизни вообще кто-то идеальный? И если был, то зачем. Все говорили ему — Сацуки идеальна. Все говорили ему — эй, Дайки! Ты женишься на ней, если не дурак. Иначе кто ещё станет тебя терпеть? Аомине знал, что никому он ничего не должен. Аомине был дураком. Аомине был из тех, кому хватало смелости это признать. Аомине много кем был — но он смутно подозревал, что какой-то части всегда не хватало. Теперь, оглядываясь назад, в ретроспективе, он догадывается, что часть его колесила десять лет по Америке. Была бы она с ним тогда, может быть, он пил бы на свадьбе Сацуки чуть меньше.       Но дело не в этом. Так вот…       Ещё был Кисе. Существо, очень близкое к «идеальному». На самом деле, Кисе был просто Кисе, и это делало его именно тем, кто Дайки нравился. (В смысле нравился нравился. Не то чтобы Аомине когда-то до конца понимал, что это значит, но ладно). Когда Кисе строил из себя идеального, Аомине начинал плеваться, никого не стесняясь, и это стесняло других. С фешн-сессий его выгоняли. Дайки злился ровно три секунды, а после со спокойной совестью тащился в Маджи набивать желудок бургерами. Телефон разрывался, и Рёта прилетал взвинченный. Он знал, где его искать — Аомине всегда садился за стойку у окна и пялился куда-то на трафик, выпадал на какое-то время из зоны доступа; он наверняка знал, что так всё в очередной раз и будет, и упрёков его, по правде, было недостаточно. Аомине вспоминал то, где Кисе заранее проигрывал бой.       Ничего удивительного, что у них ничего не вышло. Как и ещё менее удивительно, что они до сих пор друзья. Аомине усмехнулся, проворачивая ключ, пока замок два раза не щёлкнул. Пакет шелестел в руках, не запинаясь, пока Дайки вторгался в прихожую, запирался, скидывал ботинки. Душный вечер в однокомнатной квартире прокашлял голосом Кагами и зашуршал постелью из дальнего угла. Аомине наткнулся на него по дороге на кухню. Дайки придержал его за плечо.       — Чего встал, болезный? — поинтересовался Аомине, заглядывая под растрепавшуюся чёлку, от которой Кагами так и не избавился; Тайга глянул на него исподлобья, покосившись телом в сторону стены. — Воу-воу, ковбой! Вали отдыхать, и чтобы я тебя рядом не видел.       Кагами покачал головой, неосознанно облокачиваясь на Дайки, подавшемуся навстречу.       — Давай, — Аомине подцепил его за пояс, утопая ладонью в мешковатой толстовке. — Если я заболею, мы обречены, чувак.       Тайга натужно засопел, на что Дайки засмеялся. Кагами явно хотел поупрямиться (как всегда, — Аомине хмыкнул; что-то не меняется), но собственное здоровье его саботировало. Дайки прицыкнул и потянул его обратно в комнату, удерживая руку Кагами на своём плече.       — Температуру мерил?       Тайга кивнул, покорно укладываясь на подушку. Он ткнул в сторону стула, и Аомине, стянув с себя галстук, поднял градусник и довольно хмыкнул. Температура упала до тридцати семи — хороший знак. Дальше пойдёт лучше. Натянув одеяло на самый лоб, Дайки хохотнул недовольно завозившемуся Тайге. Шутливо чмокнув в макушку, Аомине потрепал его по волосам и пошёл на кухню. Ужин сам себя не приготовит.       Тёплое масло пахло густо, сладко, чуть пресновато — так домашне. Аомине слишком часто вспоминал детство за последний день, и вот — оно напомнило о себе ещё раз. Не то чтобы это было чем-то плохим. Это очень даже хорошо, если подумать. Дайки и думал, отстранённо ковыряя сковородку деревянной лопаткой. Его заполнял покой, заполнял всё полое внутри него; его поглотило лёгкое чувство восторга, которое сложно как-то обозначить. Как будто петли на двери растираешь машинным маслом, и они, наконец, перестают скрипеть. Мелочь, да — может быть. Может быть, Аомине ошибался в сравнениях. Аомине много в чём за жизнь ошибался. Но если все дороги, в итоге, пересеклись и привели его сюда — жалеть не о чем.       Он вспоминает, что сказала Сацуки. Он помнит, какой она была, в первую очередь — когда он зашёл к ней перед её Большой Церемонией, он должен был подвести её по ковровой дорожке к её будущему мужу, потому что её отец не мог, — он помнил, как она выглядела. Это не передать словами. И дело не в кимоно, которое шло ей неимоверно, чистое, как ландыш, светлое, как вся она, расшитое шёлковыми нитями. Не передать. Это шло изнутри. При свете полуденного солнца, когда глядя ввысь, даже небо — казалось белым, Сацуки светилась почти неприличным счастьем.       Поэтому да. Аомине помнит, что она сказала. Он был ошеломлён чем-то, что ещё не мог понять. А она сказала:       — Дай-чан, — Сацуки взяла его за руки, — это ни с чем не перепутать. Всё, что делал, чем жил, о чём страдал и чем гордился, у всего вдруг появляется смысл. То есть знаешь, — одно большое значение. Один общий знаменатель.       Аомине, конечно, не помнил, что такое знаменатель. Сацуки над ним посмеялась. Аомине не было стыдно. Она улыбнулась и сжала его за пальцы, скользнув руками. Её ладони были влажными и тёплыми. Аомине догадывался, что она имеет в виду.       — Дай-чан, тебе не нужен никто, чтобы быть счастливым. Но если ты найдёшь кого-то, с кем искренне захочешь разделить всё хорошее, и всё остальное тоже, я буду за тебя очень рада. Правда.       Аомине знал, что правда. Эти слова всё ещё вертелись в голове бумажными змейками, когда Аомине вёл Сацуки к алтарю, когда она целовала новоиспеченного мужа, когда Кисе в первом ряду захлопал первым, то ли плача, то ли смеясь. Аомине отложил эту мысль. Время ей могло никогда не прийти — и он не смог бы расстроиться.       Он вспомнил об этом. Стоя на кухне в квартире Кагами, помешивая овощное рагу. Купив зубную пасту с душком мяты и молоко, два с половиной процента жирности, и даже вернув вещи Кагами из химчистки по дороге с работы.       Чёрт подери, — Аомине засмеялся. Господи! — он же даже сходил за него в химчистку, вместо этого олуха. Это было так глупо, что он пытался задавить смех ладонью, но ничего не получалось; тогда он спрятал в ней половину лица, продолжая следить за сковородой одним глазом. Что за чёрт?       Кто бы мог подумать.

***

      Аомине сгрузил грязную посуду в раковину и вернулся в комнату. Глаза у Кагами влажно блестели простудой и с трудом держались открытыми, щурясь на свету. Дайки щёлкнул выключателем и уселся на пол перед кроватью.       — Что ты делаешь? — прохрипел Тайга из подушки.       Аомине отмахнулся, поведя плечами.       — Просто, — бросил Аомине, уложив голову на кровать; рукой он пробрался к Кагами под одеяло, натыкаясь на ладонь, горячую и влажную. — Спи.       Кагами не стал спорить. После еды и таблеток его совсем разморило. Он поёрзал, устраиваясь удобнее, и шмыгнув носом, шумно выдохнул, сжимая Дайки за пальцы. Аомине тихо усмехнулся. Что тут поделаешь? Всё слишком очевидно.       — Кагами.       — Мм?       — Спокойной ночи.

И оттого, что рядом ты со мной, Я добрый, я хороший, я живой. (с)